Hotel

      Всё чаще Субина одолевает тревога. В агонии своей обсессии он постоянно перепроверяет закрыта ли дверь или окно, взволнованно просыпается посреди ночи, чтобы убедиться, что никого кроме Ёнджуна рядом нет, что убийца, преследовавший его во сне, — это следствие пережитого травмирующего события. Помимо беспокойства, его вторым мучением стали ночные кошмары. В его снах океанами разливается кровь, представляется настоящий ад. В попытках прекратить эти отвратительные сны, мерзость которых сложно вообразить здоровому уму, Субин отчаянно настраивал себя перед сном на что-нибудь относительно позитивное, вспоминал сюжеты прочитанных книг, погружался в детские воспоминания, но рефлексия всё равно изводила его, прокладывала дорогу в непрекращающиеся кошмары. Одного самовнушения оказалось мало. Субину не пришлось долго ждать, когда на него снизойдёт мысль о том, что он должен об этом с кем-то поговорить — внешне он был всё это время слишком очевиден. Ёнджун пытался оказать поддержку, но она оказалась мнимой, странной, какой-то неестественной, что ли. Он говорил Субину, что через это нужно просто пройти и от воспоминаний никуда не деться, в чём он несомненно прав, а вот следующие его наставления немного насторожили. «На этом, — говорил он, — твоя жизнь не заканчивается. Переосмысли это, подумай о том, как ты жил, чтобы, если ты закончишь как тот мужчина, ты не жалел ни о чём в последние минуты». Он пытался успокоить и тем, что это нормально, насильственная смерть — это тоже норма в наши дни, такова природа и против неё идти бессмысленно. Наша жестокость выражается даже в, казалось бы, невинных объятиях — просто от любви, радости встречи мы можем неосознанно сделать больно простыми объятиями тому, по кому скучали. Насилия много, но оно скрыто и завуалированно под обыденность, оно отвратительно и вместе с тем необходимо.       Субин не разделяет таких радикальных взглядов, и всё равно благодарен Ёнджуну за поддержку, да хотя бы за то, что он рядом. Но эта мысль заставляет Субина задуматься. Не о смысле этих слов, он не проникнулся идеей всемирного насилия. Он вдруг вспомнил о том, как неосознанно оставлял самому себе записки. Может это было не просто так? Вдруг это подсознательная подсказка — сбежать отсюда как можно скорее. Влюблённость легко подавила то ужасное событие, и всё равно воспоминания никуда не делись. Рациональность постепенно возвращается; Субин много думает, прячет несобранные до конца намерения от Ёнджуна — на всякий случай — старается вести себя естественно, не попадая под подозрение.       Он думает о том, что произошло в кабинете: как мужчина мог так быстро скончаться, когда рядом был врач, и хоть не было предметов оказания помощи, что-то Ёнджун должен был придумать.       Субин не посещает бар, избегая всех работников отеля, боясь сказать что-то кроме обременительно вежливого приветствия. Предпочитает прогуливаться по саду один (та галлюцинация ещё свежа в памяти, но Субин списывает это на стресс в тот момент), однако на улицы города не спешит выходить. То ли ему бежать из отеля в город, то ли из города в отель. Эта дилемма мучает наравне с кошмарами.       Ёнджун больше не кажется тихой гаванью, с ним Субин ощущает беспокойство. Лёгкая электризация в том месте, где совсем скоро раздастся смертельный удар молнии.       Терзает тоска по дому. В моменты, когда никого рядом не было, Субин звонил матери, старался сохранять голос, когда рассказывал о том, что с ним произошло, правда разочаровал мать отсутствием желания учиться, но порадовал что, наконец, бросил пить. Резко захотелось вернуться домой, упасть в ноги родителям и просить прощения за долгие годы своего безрассудства. Только пережитые наяву кошмары научили его ценить то, что у него было, а при мысли об алкоголе теперь тошнит.       Жить в одном городе с действующим серийным убийцей невыносимо страшно. Вместе со всеми своими мыслями, собравшись духом, Субин принимает серьёзное решение, которое он, по правде говоря, боится обсуждать с Ёнджуном — он собирается вернуться домой, поскольку смягчившаяся мать дала на это разрешение, она и сама соскучилась по глупому блудному сыну. Она сообщила, что в соседний дом переехала приличная семья с очень симпатичной семнадцатилетней девушкой, прозрачно намекая Субину по приезде познакомиться с ней; что отец готов поговорить с начальством и устроить сына на работу, куда не требуется образование, и в целом жизнь будет понемногу налаживаться. Дело остаётся за малым.       В окутавшей вуалью полутьме чувства обостряются — то, что днём кажется абсурдным, ночью принимает особый смысл. Субин невесомо касается Ёнджуна, одёргивает себя от желания по-настоящему прикоснуться и кончиками пальцев оглаживает разбросанные на подушке его тёмные волосы. Ёнджун всё ещё красив, опасно красив, страшно красив. И всё ещё влюблённость Субина не даёт ему просто так уйти, не подумав раз сто. Он почти уверен в себе, готов сказать, что хочет уйти, и вот он видит Ёнджуна, все мысли спутываются в огромный клубок из разных нитей, и снова он не может сказать ничего, кроме того, как красив сегодня Ёнджун. Рано или поздно ему придётся сказать, если он в одиночестве нашёл в себе силы принять такое решение, значит нужно немного времени и тогда это можно будет осуществить.       Но всё не просто зовёт Субина обратно — буквально всё вокруг разрывает от крика остаться. Ёнджун в светлой субиновой футболке (как же ему идёт, он становится таким родным, когда снимает маску серьёзности), как позволяет себе быть уязвимым рядом с Субином, мирно спит, закинув на него руку. Стоит ли спешить с решением? Родители никуда не денутся, а вот если Субин уедет, то, наверное, больше не увидит Ёнджуна, и одна тоска сменится другой.       Пытаясь лишний раз не двигаться, чтобы не разбудить Ёнджуна, Субин аккуратно придвигается к нему ближе и спускает свою подушку немного ниже, чтобы прижаться к его груди и обнять в ответ. Даже мирные и полные нежности мысли не препятствуют новому кошмару, снова это чувство, преследование, сверхъестественный ужас, замедленный бег и погоня. И так циклично почти каждую ночь.       Ёнджун проводит ладонью по тёмным субиновым волосам, смотрит задумчиво, во взгляде не мерцает зловещий огонёк, как перед совершением преступления. Субин вздрагивает от резкого пробуждения, успокаивающие поглаживания напоминают ему о том, что ужасы позади, только абсолютное успокоение от этого не наступает, внутри теснится напряжение.       Дневной свет бьёт в глаза, тогда к Субину приходит осознание:       — Ты опоздал на работу.       — Я знаю, — Ёнджун скользит ладонью по лицу, спускаясь к шее, ведёт к груди по мятой ткани пижамной футболки, пока Субин мягко не останавливает его. — Я здесь ради тебя, детка, — сплетая его пальцы со своими в замок, Ёнджун тянется к Субину и оставляет поцелуй на его щеке. — Хочу тебе кое-что показать.       Объективно Субин не видит причин отказываться, тем более в последнее время он всё реже видит Ёнджуна и всё чаще его спутником было одиночество, из которого вылились все эти неприятные последствия.       — Почему ты раньше не показал мне это? — оглядываясь, Субин заворожённо изучает огромный безлюдный оперный зал, протянувшийся через весь четвёртый этаж. — Сколько ещё у тебя секретов? — он бросает беглый взгляд на высоко расположенные балконы, на кресла из красного бархата. Это настолько контрастирует с отелем снизу, кажется что это совсем другая вселенная, маленькая частичка барокко из гигантского дворца, перемещённая сюда. — А можно на сцену?       — Что на сцене интересного, когда ты один? — Ёнджун идёт рядом, устремив внимание на реакцию Субину. — Тебе больше понравится за кулисами.       За сценой оказывается гораздо интереснее, как и говорил Ёнджун. Но помещение это запылённое, захламлённое, приведённое неизвестно кем в беспорядок. В свете неуместной для такого места огромной хрустальной люстры, которая должна находиться в самом зале, в своей призрачной невесомости застыли во времени мелкие пылинки.       Столько всего в этом месте, столько хочется осмотреть, хочется всё и сразу. Фортепиано посреди помещения не выглядит расстроенным, напротив, на нём почти нет широкого слоя пыли, как, например, на столе возле стены, лишь тонкая осевшая серая вуаль пылинок.       На полу посреди помещения брошено белое пышное платье на манер бального, будто бы небрежно оставленное королевой. Восхищённо осматривая всё вокруг, при этом иногда задавая Ёнджуну вопросы о некоторых предметах, Субин не мог оставить без внимания это платье. Он берёт его в руки, расправляя, и видит колотую прорезь в корсете, вокруг которого виднеются тёмные, почти чёрные следы. Предмет декора не может не восхищать, наверняка была какая-то постановка, в которой актёры блестяще сыграли, случайно оставив роскошное обшитое платье с искусственной раной в груди. Бережно сложив платье, Субин кладёт его в пустой пыльный шкаф и переключает внимание на фортепиано.       — Можешь что-нибудь сыграть? — Субин наугад нажимает на одну клавишу, раздаётся короткий звук.       — Есть пожелания? — подойдя к фортепиано, Ёнджун проводит пальцами по клавишам, не надавливая.       — На твоё усмотрение, — стараясь скрыть свои скудные познания о классической музыке, Субин немного отходит в сторону, решая понаблюдать за игрой. С высокой вероятностью Ёнджун умеет играть на фортепиано, в этом у Субина нет сомнений, его изящные руки созданы для чёрно-белых клавиш. Ёнджуну восьмидесятые совсем не к лицу, скорее чопорные тридцатые с тяжёлым периодом для страны, начало сороковых.       Быстрая короткая мелодия прерывается так же быстро, как и началась — на её смену пришелся интервальный долгий тревожный звук.       — Это называется тритон, — заворожённый красивыми ловкими пальцами Субин поднимает на Ёнджуна взгляд, в котором на пару секунд читается растерянность.       — Я всё равно ничего в этом не понимаю, — сознаётся он, снова подойдя к фортепиано. Он наугад нажимает на одну из белых клавиш, размышляя о том, как должно быть тяжело научиться на нём играть, сколько всего нужно знать, чтобы сыграть одну мелодию.       — Идём, — Ёнджун кладёт ладонь ему на поясницу, уводя нежелающего прощаться с инструментом Субина. Возле одного из деревянных столов находится стул со спинкой, на который опускается Ёнджун и с немым призывом хлопает себя по бедру, приглашая Субина. Сев ему на колени, Субину чувствует себя ребёнком на коленях у взрослого мужчины, переодетого в костюм Санты. Он обнимает Ёнджуна одной рукой, потому что, наверное, этого требует ситуация, но он всё ещё не понимает, что именно от него хочет Ёнджун.       — Теперь расскажи мне всё, — он кладёт ладонь Субину на талию, поднимаясь выше к рёбрам, вызывая пальцами щекотку, от которой Субин слегка выгибается, пытаясь избежать мучительного прикосновения. — Даже не думай, что можешь от меня что-то скрыть.       Но Субин лишь слышит: «Как ты себя вёл в этом году?» — и у него есть только один честный ответ. Плохо. Очень плохо. Это его шанс признаться, скрывать свои намерения нет смысла, а играя роль дурачка он рискует показаться ещё более недальновидным и глупым.       — Ты пугаешь меня, — это не то, что хотел сказать Субин, оно вырвалось само. Но это тоже правда. Странность Ёнджуна деформируется в глазах Субина, обретает острые проникновенные черты.       В словах Ёнджуна есть далёкая от общего понимания правда, но она чужая, инородная, не для этого мира. Чувствуется его враждебность к миру, непонятная злоба, завуалированная под собственную философию.       — Ты говоришь такие вещи, о которых я бы никогда не подумал, — Субин пытается смягчить тон, чтобы не показаться негативно настроенным. — Меня настораживает твоё отношение к миру. Не знаю, как сказать, я чувствую твою злость и не понимаю, на что ты так злишься…       — Думаешь я убийца? — Ёнджун ведёт пальцами к внутренней стороне бедра Субина, от чего тот смыкает колени.       — Конечно нет, — он нервно усмехается, взяв Ёнджуна за запястье и отстранив от себя его руку. — Мне просто интересно почему ты тратишь всё своё время здесь. На этот отель, на работу. Ты молод и красив, Ёнджун, — не скрывая своего восхищения, Субин проводит ладонью по его щеке, почти заставляет себя не поцеловать его, чтобы не лишить разговор серьёзности. — Почему ты не хочешь веселиться? Проводить время как все?       — В моём возрасте веселье проходит в гробу или в ожидании смерти, — без иронии говорит Ёнджун, забираясь рукой под чужую кофту. От этого прикосновения Субина бросает в лёгкую дрожь, но он спешит сбросить с себя это наваждение.       — Тебе двадцать два, — вздыхает Субин то ли от негодования, то ли от приятных поглаживаний прямо над солнечным сплетением. — Хватит ставить на себе крест.       — Это же не всё, что ты хочешь мне сказать, — Ёнджун ведёт ладонью по голой коже вниз, спускаясь к животу, и это пытка прекращается так же внезапно, как и началась.       Субин был очевиден всё это время, нет смысла скрывать. Его стремление к одиночеству и избегание встреч с Ёнджуном говорили сами за себя.       — Я хочу уехать, — но почему-то его же слова режут по собственному сердцу. — И ты ничего на это не скажешь?       — Я хочу выслушать тебя, — наблюдая за движением руки, Ёнджун ведёт ладонью к колену Субина, слегка сжимая. — Продолжай.       — Я звонил родителям, — Субин выдыхает на последнем слове, когда рука снова поднимается по бедру, а пальцы как бы невзначай соскальзывают на внутреннюю сторону. — Мне разрешили вернуться домой, — он ёрзает на чужих бёдрах, пытаясь удобнее сесть и избежать прикосновений. — Отец устроит меня на свою работу, — Субин хватает Ёнджуна за предплечье, контролируя издевательские касания. — Мама предложила познакомиться с соседской девушкой, а ещё, — он моментально жалеет о сказанном, потому что Ёнджун касается ширинки на его джинсах, настойчиво ласкает, от чего Субин едва сдерживает стон. — Ты меня не слушаешь.       — Продолжай, — Ёнджун притягивает его ближе к себе и оставляет поцелуй на его шее.       — Ты злишься? — голос невольно становится выше от того, как Ёнджун оглаживает его член через джинсы.       — Нет, — шепчет Ёнджун, поднимаясь поцелуями к щеке, затем спустившись к уголку губ.       — Я, — Субин прерывает короткий поцелуй и на выдохе продолжает: — всё ещё люблю тебя, но это не имеет значения. Мы обречены. Нужно закончить это сейчас, пока это, — возбуждение болезненно отзывается в теле, но необходимость урегулировать этот вопрос не даёт упасть в забвение.       — Будешь трахать её так же, как меня? — нещадные прикосновения прекращаются, Ёнджун цепляет пальцами кромку джинсов, но не расстёгивает.        — Что? — неровно дыша, переспрашивает Субин, и осознание ударяет в голову следом за вопросом. — Нет, — возмущённо произносит он, словно вопрос Ёнджуна оскорбил его, — конечно нет, — уже спокойнее повторяет Субин, сжимая предплечье Ёнджуна, чтобы тот не зашёл слишком далеко. Как Ёнджун может говорить такие вещи?       — Тогда зачем это всё? — будто бы обращаясь в пустоту, Ёнджун проводит указательным пальцем вдоль молнии топорщащейся ширинки джинсов.       — Скажи что-нибудь уже, — раздосадовано повышает голос Субин, поднявшись с места и перекинув ногу через бёдра Ёнджуна, устраиваясь удобнее и укладывая руки на его плечи, слегка встряхивая. — Я уезжаю, Ёнджун, разозлись на меня, сделай уже что-нибудь.       — Ну, это немного грустно, — признаётся Ёнджун, театрально изображая печаль и укладывая ладони на талию растерянного Субина. — А чего ты от меня ждал? Я не тиран, — и этим ставит точку над вопросом возможного скандала, но это заставляет Субина чувствовать себя отвратительно. — Если я другой — не значит, что я злой, — его руки спускаются к бёдрам, оглаживая через одежду. — Когда я делал тебе больно? — на это Субин хочет возразить, его прерывает собственный тихий стон от того, как Ёнджун настойчиво сминает его ягодицы. — Тебе просто нужно было канонизировать зло, твои сны и замкнутость способствовали этому, — и, к сожалению для себя, Субин вдруг понимает, что это очень похоже на правду. Ёнджун помогает ему сделать пробное движение бёдрами, от которого у Субина вырывается непроизвольный стон. — Я не против быть для тебя злом если тебе так приятнее думать, — и Субин снова стонет, то ли отчаяния, то ли от осознания собственной недальновидности, то ли от ещё одного движения бёдрами, от которого тихо скрипнул стул под ними. — Я же вижу, как ты скучаешь, зачем тогда прячешься от меня?       — Прости, — Субин обхватывает его лицо руками и прижимается к чужим губам, вкладывая в этот поцелуй свои искренние извинения. Как он мог так подумать? Как он мог ему такое сказать? Это просто непостижимо.       Но ему нужно уехать как бы сильно он не любил Ёнджуна. Их будущее невозможно в этом мире, так что, может, повезёт в следующей, а сейчас это нужно прекратить, пока они оба не дошли до крайности и помешательства. Потому что Субин уже близок к этому.       Субин инстинктивно обнимает Ёнджуна, когда тот поднимается со стула, подхватив Субина за бёдра так легко, что он невольно посчитал себя парящей в воздухе одной из тысячи пылинок в рассекающем луче света. Усадив его на пыльную поверхность стола, Ёнджун скрещивает его лодыжки за своей спиной и прижимается к чужим губам, целует будто бы злобно, именно так он и вымещает затаённую обиду. Придерживая Субина за бёдра, он потирается о него через одежду, делает слабые толчки, от чего у Субина рассыпается вся его собранность, нужные слова уносит ветер сладострастия. Прощаться будет тяжело, больно, особенно если учесть, что это может быть их последней встречей. Но лучше попрощаться так, страстно, чем всю жизнь жалеть о своей опрометчивости и игнорировании изводящих чувств.       — Я хочу, — он очень хочет попросить, но на ум приходят только пошлые слова, которые Субин не решается произнести вслух, — я хочу, чтобы ты меня, — он судорожно выдыхает, наклоняя голову набок для большего доступа к шее и поцелуям. — Ёнджун, пожалуйста.       — Понятия не имею о чём ты, — оттягивая ворот кофты, Ёнджун покрывает поцелуями оголённое плечо, не переставая дразняще двигать бёдрами.       — Трахни меня, — переступая через своё воспитание, не позволяющее говорить такие вещи вслух, просит Субин, охотно подаваясь навстречу.       — Кто кроме меня может довести тебя до такого? Как ты будешь жить без этого? — между поцелуями в дразнящем тоне спрашивает Ёнджун.       — До этого же как-то жил, — не желая признавать собственную зависимость, пререкается Субин и тут же стонет.       — И как ты жил? — напоминает о тёмных днях, серости будней, отравленных алкоголем, о тяжёлом душевном состоянии. Ёнджун чертовски прав, но Субин признаёт это только про себя — вслух он не даст ему надежду на власть над собой. — Я не буду делать это здесь, — он отстраняется и берёт Субина за руку, ведёт мимо фортепиано, на котором Субин задерживает взгляд, и останавливается на пустой сцене. Ёнджун кладёт ладонь на его талию, прижимая Субина к себе, и спрашивает: — Умеешь танцевать?       Субин честно признаётся, что не умеет, и тогда Ёнджун говорит ему повторять за ним. Возбуждение сковывает тело, сдавливает голову, не давая доступ другим, не развратным мыслям. Субин стонет от невозможности прикоснуться к себе или Ёнджуну, но нехотя повторяет за ним, хоть и нелепо и даже неправильно. Ёнджун не делает ему никаких замечаний по этому поводу, не отпускает язвительных комментариев относительно плавности движений.       — Слышишь музыку? — прикрывая глаза, Ёнджун не глядя ведёт его в танце, ускоряя темп. Неуспевающий и до этого Субин уже не может сосредоточиться на повторении движений, старается просто не путаться под ногами, иногда неуклюже запинаясь.       — Какую? — недоумевает он, хватаясь за его шею, чтобы в танце случайно не свалиться.       — Ты хочешь меня? — он неожиданно останавливается, спрашивает со всей серьёзностью, глядя Субину в глаза. Тот глупо кивает и собирается урвать поцелуй с желанных губ, но Ёнджун не позволяет ему это сделать. — Тогда я организую для тебя прощание.       Это просто отвратительно, Субин хуже, чем чудовище. Он невероятно жесток, его поступок омерзителен. Ему нужно время на переосмысление, он готов умолять Ёнджуна на коленях простить его. Поставив его перед фактом, он не разрешил конфликт, а обострил его. Как глупо, он полагал что уйти со скандалом будет проще, но просчитался с особенностью характера Ёнджуна, чуждого от подобной драмы. Но как Субин рад что не сообщил матери конкретное время отъезда, потому что мысленно он отложил переезд домой на потом. Для начала ему нужно искупить вину перед тем, кого чисто и искреннее любит всем сердцем.       Ёнджуну злость к лицу, наверное таким монстром когда-то Субин его представлял, но сейчас он так горяч, что Субин готов расплавиться под его яростью. Его злость читается только во взгляде и немного резких, отнюдь не грубых движениях, скорее нервных, может быть нетерпеливых. И никакого ужаса, как мог когда-то вообразить Субин, потому что Ёнджун был прав — следствием стало ухудшение ментального состояния, которое продиктовало ему наречь кого-то абсолютным злом. Нужно же скинуть на кого-то все свои грехи.       Дрожащими от возбуждения пальцами Субин нервно пытается открыть дверь в свой номер, когда Ёнджун останавливает его, положив ладонь на подрагивающую руку, забирая ключ и самостоятельно без резких движений открывая дверь. Вместо благодарности Субин берёт его за руку и ведёт в номер, предвкушая предстоящие обжигающие прикосновения и страстные поцелуи.       — Я обещаю подумать над переездом, правда, — тараторит Субин, обхватывая лицо Ёнджуна руками и оставляя короткий поцелуй на его губах. — Прости меня, пожалуйста, прости. Я очень люблю тебя, Ёнджун, я не заслуживаю тебя, — Субин не унимается, покрывая поцелуями его щёки, подбородок, снова целует губы. — Я не хочу прощаться сейчас. Мне очень жаль…       — Раздевайся, — приказывает Ёнджун, отстраняя его от себя за плечи, — и на кровать, — он кивает в сторону кровати и разворачивается, подходит к прикроватной тумбе. — Быстрее, — и тогда Субин спешит повиноваться. Если это его наказание за проступок, то он с сумасшедшей радостью готов принять свою участь.       Стараясь контролировать каждый свой вдох, Ёнджун прикрывает глаза в попытках унять прилив ярости. Сейчас это ни к чему, он не должен казаться тем, каким раньше его представлял Субин. Тем, кем он является на самом деле.       Из раздумий его вырывает тихое шуршание простыней и скрип кровати, когда обнажённый Субин забирается на неё и укладывается на спину. Ослабляя одной рукой галстук, свободной рукой Ёнджун достаёт из выдвижного ящика смазку и забирается на кровать следом.       — Раздвинь свои прекрасные ножки, — произносит он будто бы на автоматизме, дежурно, воспринимая это как наскучившую работу. Субин подчиняется, чувствуя себя не так уверенно и даже неловко. — Не обещаю, что тебе понравится, — Ёнджун устраивается между разведённых бёдер и ведёт ладонями от колена выше. — Будет больно. Я ничего с этим не смогу сделать.       — Просто сделай это, — смущённо просит Субин, положив свою ладонь поверх его руки, скользящей по впалому животу.       Субин понятия не имеет, что явит ему этот зелёный свет, может именно он станет предзнаменованием умопомешательства. Ёнджун склоняется над ним и целует, сдержаннее чем обычно, но его истинное желание всё же проскальзывает через прикосновения. Субин желает заполучить его любым способом, даже самым нечестным, хочет испробовать его по-разному. Он выгибается в пояснице и льнёт к Ёнджуну, всем телом выражая своё неистовое желание, сожаление и страсть. Жадно впитывая каждое прикосновение, он рвано выдыхает, когда Ёнджун спускается поцелуями к шее, ключицам, обхватывает губами затвердевший сосок.       Пусть он заберёт у Субина всё — первый поцелуй, первый раз, станет его первой любовью, заполнит собой все его мысли. Прощаться будет невыносимо, это сломает, разобьёт о суровые реалии и травмирует искушённого любовью Субина, но это будет необходимая трагедия. Субин выпавший из гнезда птенец, и только сейчас его нерадивые родители обнаружили пропажу. Обе стороны осознали свою ошибку, обе жаждут воссоединения. Как бы сильно Субин не любил Ёнджуна, с другой стороны у него семья, он не может по-другому. Но искренне он благодарен ему за то, что стал глотком воды среди засушенной пустыни; за то, что научил любить и не стыдиться этого; за то, что благосклонно вывел Субина из тёмной чащи на солнечный свет. Всегда будет благодарен, всегда будет его любить и страдать от этого проклятия до конца своих дней.       О, как же Субину хочется иметь при себе фотографию Ёнджуна, чтобы тоскливыми ночами вспоминать любимые черты, сокрушаясь о воспоминаниях проводить пальцами по гладкой поверхности фотографии. Больше всего он не хочет забывать его, сколько бы лет Субину ни было, кем бы он ни работал, на ком бы он ни женился, он хочет помнить эту редкую улыбку, его прикосновения и поцелуи, его прекрасное тело и их долгие приятные ночные беседы на балконе в номере.       Субину не хочется, чтобы это стало их прощанием. Не так, не в такой обстановке, сопровождаемой чувством вины. Он обещает дать себе месяц, провести время с Ёнджуном, и только потом он (наверное) сможет с ним навсегда расстаться, но перед этим он собирается провести с ним этот (медовый) месяц так, чтобы его невозможно было забыть потом.       Оставив несколько созревающих лиловым подтёков на шее, Ёнджун выпрямляется и рассматривает изнеженного в приятных касаниях и поцелуях Субина. Проведя кончиками пальцев от согнутого колена ко внутренней стороне бедра и чуть выше, от чего Субин резко выдыхает и отворачивается, не в силах быть свидетелем этой пытки, Ёнджун подхватывает его под коленом и приподнимает его бёдра, прижимая его колени к его плечам. Субин послушно фиксирует это положение, уже держа себя за бёдра для удобства Ёнджуна, который стонет вслух от вида такого Субина. Выдавливая на ладонь обильное количество смазки, Ёнджун распределяет её на пальцах, пока Субин, почти не дыша, не может отвести взгляда от его красивых рук. Предупредительно положив одну ладонь Субину грудь, чтобы тот не дёргался, Ёнджун, стараясь быть нежным насколько это возможно, плавно проникает в него одним пальцем. Субин поджимает губы и морщится, но даже так взгляда не отводит.       — Больно? — интересуется Ёнджун, успокаивающе поглаживая его по груди.       — Неприятно, — признаётся он. — Но тебе же это нравится.       — Потому что я умею от этого получать удовольствие, — Ёнджун начинает медленно двигать пальцем внутри. — А ты ещё такой неопытный и невинный, — с нежностью в голосе произносит он, и это действует на Субина как яд — медленно и губительно.       Прикрыв глаза и сосредоточившись на реакции собственного тела, Субин пытается найти в этом что-то приятное, но не может почувствовать хоть что-то, отдалённо напоминающее наслаждение. Тогда он напоминает себе, что это с ним делает Ёнджун — эта мысль сразу сбивает дыхание, учащает сердцебиение, а губы пересыхают от недостатка поцелуев. Ёнджун делает это терпеливо продолжительно, растягивая Субина одним пальцем, пока он пытается привыкнуть к новым ощущениям. Это всё ново, всё ещё неприятно, но Субин не позволит ни себе, ни кому-либо ещё остановить это.       Проталкивая внутрь ещё один палец, Ёнджун скользит свободной рукой к его лицу, проводит ладонью по щеке, шепчет какой он молодец и как хорошо держится. Субину очень хочется верить в это, потому что из неприятных ощущения перетекают в лёгкую, но пока терпимую болезненность. Продолжаться это будет ещё долго, и чем дольше Ёнджун растягивает его, тем меньше боли будет потом. Он терпеливо ждёт и терпит, принимая в себя длинные изящные пальцы Ёнджуна. Субин чувствует, как щёки пылают под ленивыми поглаживаниями ладони, он чувствует себя таким уязвимым, вверяя себя и своё тело в надежные сильные руки. То, что Ёнджун растягивает его, подготавливая для себя, вызывает у Субина волнующую дрожь в груди от предвкушения, пускай оно и будет малоприятным.       Ёнджун входит в него ещё одним пальцем, сразу же меняя угол, затем ещё раз и ещё, и тогда Субин хватает ртом воздух, сжимает пальцами простыни и выгибается в пояснице, подаваясь навстречу его пальцам. Он начинает входить во вкус, тяжело дышит, стонет каждый раз от того, как проникают в него пальцы, превозмогая ничтожную на фоне сладостных ощущений боль.       — Давай, — просит Субин, перехватывая выскальзывающие из-под потных ладоней бёдра и задирая их так высоко, насколько это возможно.       — Детка, я бы взял тебя хоть сейчас, — Ёнджун скользит рукой от шеи к напряжённой груди, замедляя движения пальцами внутри, — но это твой первый раз.       Внутри всё клокочет и рвётся от его «детка», Субин хватается обеими руками за предплечье Ёнджуна и направляет его ладонь к своему лицу, ластяще потираясь о неё щекой. Этот щенячий жест вызывает у Ёнджуна улыбку, он специально проникает пальцами до упора, чтобы прогнать эту нежность, и Субин стонет, запрокинув голову назад и сжимая обеими руками его предплечье.       После недолгих фрикций Ёнджун вынимает влажные скользкие пальцы из подготовленного тела и проводит ими по внутренней стороне бедра, выводя влажную дорожку. Вытерев пальцы о его ноги, Ёнджун развязывает свой галстук, бросая его на пол, и расстёгивает пуговицы на рубашке.       Неужели сейчас его трахнет Ёнджун — Субин просто не может поверить в своё счастье. Мышцы до боли напряжены, он опускает ноги на постель, согнув их в колене, и вздыхает, думая о том, что такая поза крайне неудобна. Глядя в потолок, он старается унять учащённое сердцебиение, заранее просит себя не выглядеть жалким в глазах Ёнджуна и слёзно не умолять его. Субин далёк от идеала, ему не свойственна та изящность, с какой Ёнджун выгибается под ним, так что он настраивает себя казаться, нет, не лучше, но хотя бы на оценку удовлетворительно.       Сбросив одежду на пол, Ёнджун резко придвигает Субина к себе за бёдра, от чего тот удивленно выдыхает. Но проявляет терпение, не торопит события, демонстрируя прекрасную выдержку и опыт. Ёнджун нависает над Субином и целует его, успокаивает, готовит морально. Обхватывая рукой его член, Ёнджун пару раз проводит ладонью, размазывая смазку, и ловит с губ Субина тихие постанывания.       — Тебе будет больно, детка, — пользуясь слабостью Субина перед этим словом, шепчет Ёнджун, спускаясь поцелуями к шее. — Потерпишь ради меня?       — Да, — словно в бреду кивает он, обнимая Ёнджуна за плечи.       — Такой послушный, ты сделаешь всё что я скажу, — и Субин снова кивает на это, вздыхая от каждого движения руки на своём члене. Ёнджун выпрямляется, берёт его за щиколотки и кладёт себе на плечи, затем слегка приподнимает его бёдра, устраивая удобнее.       Субин боится смотреть, прикрывает глаза ладонью, сосредотачиваясь на темноте. Если он посмотрит на Ёнджуна, то точно умрёт. Ёнджун идёт навстречу его стеснению и позволяет спрятать взгляд, но сам он сосредотачивает внимание на раскрасневшихся разомкнутым губах, когда плавно входит в него наполовину.       — П-подожди, — Субин заставляет себя открыть глаза и стонет только от вида такого горячего Ёнджуна, но не в коем случае не от удовольствия. Это больно, кошмарно больно, кем нужно быть чтобы это нравилось. Стараясь свести лишние движения до минимума, Субин тянется к руке Ёнджуна и сжимает запястье, прижимает чужую ладонь к своей груди и обнимает обеими руками. Он ищет утешение в этом прикосновении, пытается не думать о пронзительной боли внизу, сосредотачиваясь на нежном касании.       — Всё хорошо, — Ёнджун не двигается, за что Субин ему благодарен. — Подумай обо мне, о том, что ты делаешь мне хорошо.       Не в силах сказать что-либо, Субин кивает, глаза застилает пелена слёз, которую он сразу смаргивает. Ёнджун даёт ему возможность привыкнуть к новым ощущениям, терпеливо выжидает, пока Субин даст ему знак.       Он предупреждал о последствиях, так что эта боль, к которой Субин медленно привыкает, следствие его неразумности. Он шепчет, что готов, хотя на самом деле это далеко не так, и выпускает руку Ёнджуна из своих объятий. Делая всё до невозможности медленно и плавно, без привычной грубости, Ёнджун почти выходит из него и входит заново, придерживая за щиколотки на своих плечах. Субин выгибается от боли и отворачивается, глядя из-под полуприкрытых век, вымученно стонет. Ёнджун тихо говорит ему комплименты, хвалит его тело, какой он красивый, замечательный, затем с досадой произносит, как печально было бы лишиться всего этого. Субин непозволительно громко стонет от каждого движения, жмурится, принимая в себя член. Какой-то урок он всё-таки усвоил: во-первых, ценить собственное тело и отсутствие в нём боли, во-вторых, Субин будет предельно нежен с Ёнджуном в их следующий раз и в последующий тоже.       Ёнджун несколько раз входит под углом, и тогда Субина прошибает током от адской смеси безобразных чувств. Ему всё ещё больно, что хочется свести колени и прекратить это, но какой-то жалкий ничтожный фрагмент удовольствия в этой болезненной картине заставляет Субина стойко переносить это. Тяжело дыша, он стонет в такт движениям, пытается уловить этот короткий электрический разряд, разливающийся волной по всему телу, но чего-то по-прежнему не хватает. Опустив его ноги на постель, но придерживая за бёдра, Ёнджун наклоняется к нему и запечатлевает на его губах заветный поцелуй. Именно его Субину так не хватало, более того, он не представляет, как будет жить без его поцелуев.       — Ты можешь, — на выдохе произносит Субин, мысленно жалея, что вообще решил это сказать, — в меня, — избегая грязных слов, просит он, обнимая Ёнджуна за плечи.       — Ты просишь слишком много для первого раза, — Ёнджун скользит губами по его щеке, оставляет поцелуй на линии челюсти и льнёт в шее. Он снова плавно толкается в него, на этот раз чуть глубже, и от этого движения у Субина всё плывёт перед глазами, он хватает ртом воздух, впиваясь ногтями в сильные плечи. — Сегодня хватит с тебя, — Ёнджун выходит из него и сразу же Субин вздыхает от боли и усталости. Обхватив рукой член Субина, Ёнджун сразу начинает размашисто ею двигать, только тогда Субин стонет от настоящего наслаждения без примеси пытки. — Раз уж ты уезжаешь мне придётся найти нового любовника, — выпрямившись, он свободной рукой ведёт по внутренней стороне бедра, чуть выше, и проникает в него сразу двумя пальцами. — Как насчёт Тэхёна? Я думаю он очень горяч. У него есть все шансы заменить тебя.       Нет, это не эшафот; Субин чувствует себя невиновным добровольцем на смертную казнь на электрическом стуле.       — Как, — он хочет добавить: «ты можешь такое говорить?», вместо вопроса выходит жалкий стон. — Пожалуйста, — просит Субин, собираясь добавить: «быстрее», но и этого не случается. Запрокидывая голову назад, он открывает Ёнджуну вид на следы на шее, цвета тёмно-красного созревающего винограда, гроздьями украшавшими шею, плечи и ключицы. — Я же, — Субин жмурится, пытается вспомнить, о чём он только что подумал — выходит безуспешно. В миг его тело — натянутая нейлоновая струна, и Ёнджун сыграл самый сложный аккорд.       — Какой же ты, — вытирая испачканную в сперме ладонь, тихо произносит Ёнджун, — милый, — он усмехается и нависает над Субином, принимаясь двигать рукой на своём члене.       Милый… Как много в нём таится противоречий. Когда Субин ведёт себя действительно «мило», Ёнджун называет его несносным, а когда лежит под ним с раскрасневшимися от стыда щеками, влажной от испарины чёлкой, откровенно затраханный, Ёнджун вдруг находит его милым. Лениво отвечая на его страстный поцелуй, Субин накрывает его ладонь своей, помогает двигать рукой, и сперма окропляет его выпирающие рёбра, грудь и впалый живот.       — Как думаешь, — выдыхая, Ёнджун опускается на вторую половину кровати, — Тэхён так же хорош?       «Нет», — хочет ревниво ответить Субин, но его дыхание всё ещё сбито, — «даже вполовину не так хорош, как я».