Hotel

«Разве не сама природа наградила нас и нашими пороками, и нашими достоинствами? И могу ли я смягчить сердце, которое природа сотворила жестоким?» Маркиз де Сад «Сто двадцать дней Содома»

      И как Субин сразу не смог понять сладость этого события? Тэхён притягивает его к себе за шею и решительно целует разомкнутые губы, заставляя Субина сладко промычать в поцелуй и ответно прижать его к себе за плечи, всем телом подаваясь навстречу своему исступлению. Приходится отстраниться, потому что Ёнджун касается ладонью щеки Тэхёна и поворачивает его голову к себе, желая получить порцию горячих поцелуев, обжигающих губы. От такой картины Субин не сдерживает стона и кладёт одну руку на ёнджунову талию, оглаживая пальцами кожу. Всё это настолько горячо, запредельно, невозможно, до боли приятно и вместе с тем невыносимо. Ёнджун первым прерывает поцелуй и подталкивает Тэхёна лечь на постель, следом забираясь на него и вновь целуя, пока Субин пытается собрать разлетевшийся пылью рассудок.       Тяжело дыша Ёнджун отстраняется и тянет Субина к себе за руку так, чтобы он оказался у него за спиной и неутолимо целует. Субин понимает насколько потерян, фатально разгромлен, и всё ради Ёнджуна, ради его нескончаемых прихотей, пока Субин влюблён, пока Ёнджун в полном желании чувственно отдаёт себя — всё это может продолжаться долго. Ведомый своими чувствами, он готов разделить Ёнджуна с кем-то, если так нужно. Беспрекословное исполнение не подразумевает наслаждения, вот только Субин внутри сгорает от нетерпения снова поцеловать Тэхёна. Словно чувствуя это влечение, Тэхён приподнимается и впивается в его губы, углубляя поцелуй, пока зажатый между их телами Ёнджун тихо стонет и запрокидывает голову на плечо Субина, плавно двигая бёдрами.       Это можно сравнить с самовольным желанием отправиться на казнь, добровольно с улыбкой на лице взойти на эшафот и предоставить возможность решить свою судьбу палачу. Ёнджун влияет на него губительно, но Субин никак не может остановиться, хоть и понимает, что он способен его уничтожить. Уничтожить себя прошлого, возродившись в новой совершенной форме. И всё же Субин отчаянно цепляется за то, что было до, именно оно способствовало тому, что он оказался здесь, именно оно сделало из него того кем он стал, прощаться с ним невыносимо, но необходимо — вместо того, чтобы проститься с Ёнджуном, Субин прощается со своим рассудком. Ради стремления к совершенству, которое взращивает в нём Ёнджун. И так хочется сильнее угодить ему, стать лучше скорее для него, чем для себя.       Руки Тэхёна блуждают по телу Ёнджуна, сталкиваясь с ладонями Субина, и каждое прикосновение отзывается покалыванием в кончиках пальцев. Субин отстраняется, проходится языком по губам, словно только что испил лучшего вина. Ёнджун скользит ладонью по влажной от пота груди Тэхёна, соскальзывая вниз и ловко обхватывая его член, тут же принимаясь двигать рукой, от чего Тэхён неровно вздыхает и ответно касается Ёнджуна. Субин едва пребывает в сознании от того, насколько всё горячо и невероятно, как прекрасен Ёнджун и как хочется сделать его счастливее. Приобняв Ёнджуна одной рукой поперек груди, Субин ведёт рукой вдоль его поясницы и подрагивающими от предвкушения пальцами проникает внутрь. Субин сам сгорает от нетерпения, но плавно двигает пальцами внутри, подготавливая его для Тэхёна, хоть Ёнджун и предпочитает заранее себя растягивать, но Субин намеренно хочет продлить удовольствие.       Ёнджун перехватывает его предплечье, но не останавливает, и Субину это почему-то кажется смутно знакомым. Он оставляет поцелуи на шее Ёнджуна, пока Тэхён ублажает его рукой спереди. С таким же желанием остановить всё это Субин ужасно хочет продолжить; Ёнджун так прекрасно стонет, что прекратить это в первую очередь будет издевательством над собой, над своими порочными желаниями. Отвращение, которое Субин мог раньше испытывать при виде подобного — добровольно бы он точно не пошёл на такое, — все развращённые странности Ёнджуна распаляют сильнее, кажется Субин начинает понимать и всё больше перенимать его пристрастие к содомии.       Субин вынимает влажные от смазки внутри пальцы и аккуратно придерживает Ёнджуна за талию, словно самую редкую, хрупкую и раритетную вещь, которой дорожит больше всего на свете. Ёнджун направляет в себя член Тэхёна и с немым стоном опускается, запрокинув голову назад. Движение руки на члене Ёнджуна становится ленивым, дыхание к чёрту сбивается, Субин накрывает тэхёнову ладонь своей и помогает ускорить движение, от чего Ёнджун сладко стонет, приподнимаясь и вновь опускаясь.       Ёнджун на ощупь кладёт ладонь на плечо Субина и тянет его на себя, запечатлевает на его губах один из самых страстных поцелуев, так что Субин невольно замедляет движения руки на его члене, полностью отдаваясь жаркому поцелую. В один момент дыхания не хватает обоим, Субин жадно вбирает ртом воздух и снова тянется к Ёнджуну, но тот останавливает его, слабо надавливая на его плечо, и шепчет нескромное: «Давай». Мало того что нескромно — томно, сладострастно, горячо, развратно, порочно.       Тэхён спускается ладонями на ягодицы, сжимая до покрасневших следов, и Ёнджун стонет так, что у Субина кружится голова. Для Субина нет никого в мире более обворожительного, чем Ёнджун, словно сошедший со смелых фантазий. Ёнджун наклоняется к Тэхёну и мажет по его губам своими, ещё не целуя, но откровенно дразня и едва двигая бёдрами. Субин зачарованно проводит ладонью вдоль лопаток, спускается к пояснице и останавливается на бёдрах, оглаживая их. Вот теперь у него уверенности поубавилось, в груди забивает тревога, теперь-то ему страшно.       Насколько это вообще приемлемо? Эта мысль в противоположности разогревает интерес, остуженный страхом, представление о том, что это идёт в нарушение определённых запретов, пусть и негласных, запутывает всё в голове, словно алкоголь, который, к слову, уже не так привлекает в последнее время.       Дыхание замирает, пальцы то и дело подрагивают, внутри теплится нетерпение и нездоровое желание. Придерживая одной рукой Ёнджуна за талию, Субин постепенно входит, тут же судорожно выдыхая, перед глазами темнеет как в предобморочном состоянии, внутри невыносимо тесно и влажно, от чего дышать становится тяжелее, в солнечном сплетении что-то сладко бьёт. Тэхён тихо стонет и хватает Субина за предплечье, несильно надавливая пальцами. Неожиданно и для себя Ёнджун стонет слишком громко, замерев и ещё не решаясь двигаться, его руки немного дрожат, больше не удерживая на весу, и он укладывается на грудь Тэхёну, пока тот успокаивающе поглаживает его одной рукой по спине. Ёнджун отчаянно захватывает ртом воздух, хочет что-то сказать, может даже попросить дать ему немного времени. И Субин понимает насколько на него это не похоже — Ёнджун никогда не просит, видимо сейчас желание пересилило принципы.       Субин наклоняется и оставляет поцелуи на напряжённых плечах, шее, вместе с Тэхёном оглаживает его тело, и от этого изобилия прикосновений Ёнджун отдаётся им обоим сильнее и охотнее. Субин уверен, принять сразу два члена не простая задача, но Ёнджун ценит собственные прихоти распутства, тает между двумя горячими телами, не зная кому больше отдать предпочтение. Он тянется к губам Тэхёна и коротко целует, скорее эгоистично успокаивая себя, чем растворяясь в удовольствии с ним вдвоём, и шёпотом просит начать двигаться.       Опустившись ладонями на его бёдра, Субин старается дышать и оставаться в сознании от вида такого Ёнджуна, делает плавное движение бёдрами, но не входит полностью, какая-то сохранившаяся чудесным образом частичка здравого смысла подсказывает, что это будет слишком. Ёнджун отзывается на это громким стоном, сжимаясь вокруг членов внутри, впадая в омут разврата и самоуничтожения. Субин не уверен, хватит ли его надолго такими темпами, тем временем Тэхён подаётся бёдрами вверх, и Ёнджун хнычет и зарывается в его плечо, пальцами сжимая простыни.       Насколько это всё реально? Иррациональная мысль поцеловать Тэхёна Субину не свойственна, он противится ей и поначалу очень удачно, но долго отводить взгляд от него не может. Они почти синхронно начинают двигаться внутри, одновременно задыхаясь от нахлынувших чувств от такого тесного контакта.       Субин стонет вслух, даже сейчас мысленно опошляя ещё сильнее всё, чем они занимаются. Вопреки всему, что Субин успел себе надумать, он тянется к Тэхёну и страстно целует его, позволяя выпить ему своё дыхание. В этот момент Тэхён кажется Субину привлекательным, совсем не странным, как при первой встрече, а даже красивым, Субину так нравится его целовать.       Внутри наполняет холодное, сырое, чужое, острым когтем оно дёргает за невидимую нить, не позволяя так просто прогнать себя. Пускает яд по венам, вытягивает силы каплю за каплей. Субин хватается рукой за шею, словно что-то неосязаемое вцепилось в него, перекрывая доступ к кислороду, но нечто словно бы выталкивает его на поверхность. Его пальцы по-прежнему сомкнуты вокруг шеи, но на этот раз Субин находит себя в своём номере, в своей кровати совершенно одного. Он испуганно убирает свои руки и тяжело дышит, смутно представляя, как вообще мог начать душить самого себя во сне. В таком сне. Какой же он оказывается мерзкий, раз сознание подкидывает ему такие грязные образы. Но теперь хотя бы многое объяснимо — только во сне он мог легко поддаться этому.       Субин приподнимается и оглядывается, всё ещё пытаясь осознать, что это был всего лишь страшный сон, который он уже желает поскорее забыть. На губах чувствуется влага, Субин проводит тыльной стороной ладони и замечает что-то тёмное на руке, проводит языком по губам, ощущая привкус крови. Как это могло произойти? Будто бы кто-то намеренно забрался на него, пока он спал, и яростно целовал его, искусывая в кровь губы. Нет, привыкшая сводить всё к сверхъестественному природа просто запугивает, на самом деле всё опять объяснимо.       Устало опустившись на постель, Субин вздыхает, мысли постепенно сводятся к правильному. Его сон — последствие увиденного, начиная с того, что произошло в парке, заканчивая тем умершим на его глазах мужчиной. Это так ужасно, Субин был свидетелем всех этих вещей, но почему он думает лишь о том, что говорил ему Ёнджун тогда после оперного зала? Почему зациклен на этом, пока его окружают такие ужасы? Субин устало вздыхает, ещё раз проводит пальцами по губам, стирая оставшуюся кровь и растирая её по щеке, к несчастью для себя понимая, что у него сейчас стоит. Из-за чёртова сна, конечно же, в котором ему очень хотелось Ёнджуна и очень нравилось целовать Тэхёна.       Субин шумно выдыхает и касается пальцами шеи, скользит вдоль груди по ткани футболки, поддевает резинку пижамных штанов и высвобождает возбуждённый член.       Он судорожно выдыхает, пока сознание наполняется образами невероятно красивого Ёнджуна, как умело и страстно он целует Субина, придавливая телом к постели. Субин уже задыхается, только представляя это, но фантазия заводит его ещё дальше, пока движение руки на члене значительно ускоряется. В голове воссоздаются моменты, когда Ёнджун властно и с необычайной силой прижимал Субина за плечи к постели, не давая ни единого шанса на лишнее и неуместное движение, когда он брал всё полностью под свой контроль, а Субин мог лишь наслаждаться этими прекрасными мгновениями.       Но, как в старом кино, нитратная кинопленка внезапно обрывается, хотя скорее сгорает во время проката, начиная фильм ужасов. Перед Субином предстают, мягко говоря, непривычные образы: Тэхён целует Ёнджуна, так страстно, самоотверженно, старательно, как должен это делать Субин, его руки блуждают по обнажённому телу, и Субин хмурится, но тихо стонет, пытается прогнать наваждение — от этого образы становятся навязчивее и смелее. Это омерзительно, Субин не должен об этом думать, это совсем не то что он должен представлять. Неприятно от самого себя, грязно, но взять под контроль свои мысли, невольно представленные образы не представляется возможным, они въелись как чернильные пятна расплывшейся татуировки в кожу, перекрыть которую можно только чем-то похуже.       Субин снова стонет, потому что это «похуже» настигает его сразу же, стоило ему подумать о том, что эти картинки могли быть ещё безнравственнее. Откуда у него этот запас мерзостей в голове? Он ещё не может отойти от того, что представил ранее, как перед глазами уже совсем другое, когда казалось, что грязнее, аморальнее и безобразнее некуда. Но именно это срывает с губ ещё один стон, заставляя Субина усомниться в своём здравом уме и приписать себя к садистам и извращенцам. Причём ранее он не замечал за собой таких наклонностей.       В невольных фантазиях в главной роли предстаёт Ёнджун, его руки в крови, пока он пытается спасти жизнь тому мужчине, и именно это выбивает у Субина дыхание. Субин представляет, как Ёнджун касается его окровавленными руками, целует, пачкает кожу кровавыми пятнами после настойчивых прикосновений, — и Субин ловит себя на противоречащей всему его существу мысли, что ему даже нравится это. Однако всего на секунду, быстро прогоняя это прочь, пытаясь тут же забыть. Субин считает себя ужасным, ужаснее этого кошмара, раз допускает подобную мысль, раз ему это нравится до такой степени, что он поджимает губы, чтобы снова не застонать, двигая рукой быстрее, лишь бы закончить с этим поскорее.       Неконтролируемое сознание продолжает издеваться, подбрасывая, как поленья в камин, воспоминания о том дне, когда у Субина на глазах умер тот мужчина. Хотелось бы забыть раз и навсегда, чтобы не травмировать себя сильнее, но именно сейчас всё внезапно вспоминается, да ещё так ярко, будто это случилось накануне, несколько часов назад, но с того времени прошло достаточно времени, чтобы немного смириться. До этого времени на удивление Субина не тревожили кошмары, лишь неприятные наваждения временами, кажется ему удавалось справиться с этим. Но это случилось именно сейчас.       Субину хочется спрятаться от себя, от своей совести, хочется забыть эту ночь и никогда не вспоминать наравне с тем днём. Он стремительно доводит себя до оргазма и сдерживает стон, сперма попадает на ладонь, пижамные штаны и футболку, пока Субин тяжело дышит и пытается понять, как он к этому пришёл. Он устало приподнимается и тянется за салфетками и в непонятной спешке стирает с себя всё, что способно напомнить об этом безумии. Субин ещё раз касается пальцами саднящих губ и решает направиться в ванную, отрезвить себя прохладной водой и смыть следы уже запекшейся крови.       Эта ночь обещает быть долгой, так кажется Субину, и оставаться одному в номере наедине со всем этим ему не прельщает. Так что он думает навестить Ёнджуна, хотя бы просто поговорить с ним, отвлечься от пережитого, немного успокоиться.       Субин неуверенно и тихо стучится в дверь кабинета, наверное рассчитывая, что ему никто не откроет — не работает же Ёнджун круглые сутки. Но слышится тихий усталый голос за дверью и Субин вздыхает, то ли от облегчения, что сможет его увидеть, то ли от грусти, что Ёнджун всё ещё здесь. Непривычно сгорбившись, Ёнджун подпирает ладонью щеку, глядя на немногочисленные бумаги перед собой, и куда-то в грудь Субину ударяет укор совести и сожаление.       — Я, — решает он оправдать свой поздний визит, но мысль возвращается к другому. — Почему ты ещё не спишь?       — А ты? — парирует Ёнджун, подняв взгляд на Субина. Нет, он выглядит безупречно всегда, на его лице нет ни намека на усталость, лишь непривычное положение выдаёт его утомлённость работой.       — Мне приснился кошмар, — почти честно отвечает Субин, решая не добавлять, что этот кошмар в какой-то степени завлёк его — это больше всего настораживает.       — И поэтому ты пришёл сюда, чтобы я пожалел тебя? — с насмешкой спрашивает Ёнджун, откинувшись на спинку кресла, не отводя взгляда от Субина. Это заставляет Субина растеряться, он почти собирается что-то сказать, но его перебивают: — Хорошо, иди ко мне.       Субин вздыхает, с этими словами ему не пришлось нести ответственность за свою безрассудность, и плетётся к Ёнджуну, но вопреки ожиданиям он становится перед ним на колени, всё под пристальным взглядом, и складывает предплечья на коленях Ёнджуна, укладывая на них голову.       — И что же тебе приснилось? — интересуется Ёнджун, положив ладонь на макушку Субина.       — Ужас, — впервые за ночь он может спокойно вздохнуть без тревоги. Ёнджун для Субина средство от всех страхов, ужасов, кошмаров, с ним так спокойно, от него вообще не хочется уходить. — Как будто он перебрался сюда. А может уже здесь, — задумчиво произносит, ощущая, как ладонь мягко поглаживает его по голове, приглаживает волосы. — Можно я немного побуду у тебя? — ещё хочет добавить ненужное: «Я люблю тебя», но это будет так инфантильно с его стороны, Ёнджун вряд ли готов услышать эти слова так рано.       — Как тебе будет угодно, — его тон как обычно холоден, Субин даже не замечает его слабую улыбку, вызванную его присутствием в такой поздний час. Сейчас же где-то четыре утра.       В кабинете пахнет привычной и почти родной хвоей, но также ощущается что-то другое: сладковатое, с каким-то привкусом металла, гниющее. Субин думает, что ночной ужас так и не отпускает его, тревожит даже после пробуждения. Из окна навевает ночной сентябрьский холод, в тонкой пижаме Субин чувствует как по телу пробегаются мурашки. Он где-то слышал, а может ему это рассказывал Ёнджун, что даже летом можно умереть от переохлаждения ночью. Почему Субин вдруг вспомнил это? Неосознанно примеряет привычку Ёнджуна говорить о тех вещах, которые обычно так часто не обсуждают, смерти не придают такое важное значение.       Наверное стоит Ёнджуну предложить закончить пока с работой и продолжить с восходом солнца — столько перерабатывать ненормально. И только Субин собирается спросить, приподнимает голову, заметив на столе книгу, которой как раз был увлечён Ёнджун, лениво перебирая тёмные пряди Субина на затылке.       — Что читаешь? — это совсем не то, что хочет спросить Субин, но любопытство берёт верх.       — Твой девственный ум не способен анализировать такие произведения, — не отрываясь от книги, Ёнджун проводит ладонью по волосам Субина так, чтобы длинная чёлка падала на глаза, заставляя его сощуриться. Субин смахивает чёлку в сторону, наблюдая за его чтением так же, как иногда это делает Ёнджун — с любопытством и как будто это происходит случайно. Может быть, совсем немного Субину становится обидно — это был камень в его огород? То, что Субин читает любовные романы, не значит, что он глуп. Да и что Ёнджун может читать? Хотя Субин невольно представляет и слабо мотает головой в попытках отвести наваждение.       — И что же там такого? — Субин задирает подбородок, пытается подсмотреть что же происходит на страницах книги, подниматься с колен ему не хочется.       — Как ты думаешь, — Ёнджун внезапно закрывает книгу так громко, что Субин вздрагивает, а следом задумывается, как можно не оставить какой-нибудь ориентир, чтобы в следующий раз найти нужную страницу, — что в нас сильнее — плоть или разум?       — Опять твои, — вздыхает Субин, не зная, чем закончить следующий вопрос: непонятные? Сложные? Философские? Странные? Пугающие? Безумные? — книги, — спокойнее добавляет в конце. Следом задумывается — что же заставило такого молодого парня увлечься такой… таким…       — И что же? — Ёнджун улыбается, поддевая пальцами его подбородок, чтобы Субин смотрел ему в глаза. Смотрит так, будто заранее знает ответ. Субину нарочно хочется сказать что-то провокационное, чтобы хоть немного вывести его из себя.       — Одно всё равно не может без другого, — поэтому Субин выдаёт самое очевидное, — так что это очень глупый вопрос, — он чувствует за собой маленькую победу и медленно поднимается с колен, опираясь руками на подлокотники на кресле. Субин обращает внимание на обложку книги и быстро отводит взгляд в сторону, приметив авторство Жулиу Рибейру.       — Тогда ответь, — Ёнджун кладёт поверх его рук свои, вновь приковывая внимание к себе, а не к книге, — что во мне влечёт тебя сильнее?       — Я не знаю, — признаётся Субин, не скрывая что этот вопрос застал его врасплох. — Что за вопросы? — он всё ещё ждёт подвох.       — Думаю, нам пора попробовать кое-что новое, — Ёнджун оглаживает пальцами тыльную сторону его ладони, и в этом жесте Субин замечает столько нежности в противоречие его словам. — Нам понадобится вино.       — Зачем? — задавать вопросы у Субина получается на выработанном автоматизме.       Ёнджун не похож на того, кто начнёт пить посреди рабочей недели — у него рабочий день даже в выходные, о каком алкоголе речь? Сколько они уже находятся в этих отношениях Ёнджун постоянно находился в работе, так что Субину совестно каждый раз отвлекать его, но ему так нужна эта драгоценная минута на хотя бы короткий разговор. Не станет же он напиваться с Субином сейчас, это абсурд.       Но внятного ответа не следует, Ёнджун поднимается с кресла, из-за чего Субин отшатывается назад, отвечает ожидаемо коротко и информативно: «Узнаешь» — и решает закончить со своей работой на сегодняшнюю ночь.       Кошмар выбил Субина из равновесия, ему хотелось притупить это грязное чувство, хотелось уравновесить это чем-то милым и приятным, этой ночью он надеялся просто провести с Ёнджуном время без разврата. Стоило рассказать Ёнджуну об этом сне, может тогда он был бы к Субину снисходительнее, но не сейчас, слишком поздно, он приобнимает Субина одной рукой, второй удерживая бутылку вина, и жадно целует, ненавязчиво подталкивая его к кровати.       — Не уверен, что хочу сейчас, — Субин запинается о кровать и почти падает, но Ёнджун удерживает его за плечо, и Субин опускается на кровать, пока Ёнджун забирается на него и снова целует, не оставляя ни единого шанса на отступление.       — Так ты хочешь, чтобы я просил? — Ёнджун отстраняется и тянет одной рукой за края субиновой футболки вверх. Субин решает перехватить инициативу на себя и помогает снять её с себя, укладывая футболку рядом с собой.       — Нет, — в голосе сквозит неуверенностью, Субин корит себя за отсутствие внутреннего стержня и неумение говорить нет. Ёнджун прижимает бутылку к его груди и Субин её перехватывает, прежде чем успевает подумать. Поднимаясь с его колен, Ёнджун немного отходит назад, по пути необычайно ловко снимая с себя галстук. Не переставая следить за каждым его движением, Субин прикладывается к откупоренной бутылке и немного отпивает оседающее на языке сладковатым послевкусием вино.       — Возьми меня так, как тебе больше всего хочется, — Ёнджун расстёгивает последние пуговицы на рубашке и принимается за манжеты на рукавах, говорит так непринуждённо, словно они обсуждают погоду. — Жестокость будет приветствоваться.       Субин теряется на последних словах. Как он вообще может быть жестоким, тем более по отношению к Ёнджуну? Он хочет заранее оправдаться, сказать, что ни за что не позволит себе подобного, но вместо этого ещё немного отпивает из бутылки. Сбрасывая с плеч рубашку, Ёнджун подходит ближе, касается ладонью его плеча, пока Субин смотрит на него снизу вверх и прижимает к себе бутылку, как ребёнок любимую игрушку. О чём-то задумавшись буквально на пару секунд, Ёнджун наклоняется и оставляет короткий поцелуй на его губах со вкусом красного вина.       То ли вино так быстро ударило в голову, то ли желание так быстро опередило здравый ум, но Субин порывисто поднимается с места и, прижимая одной рукой Ёнджуна за талию, целует его, не позволяя отстраниться.       — Я люблю тебя, — Субин выдыхает в поцелуй и снова прижимается к его губам, боясь услышать ответ каким бы он ни был. Ёнджун не спешит отвечать, но его так забавляют эти слова, он улыбается в поцелуй, отвечает так, как предпочитает больше всего, напористо и страстно.       Ночной кошмар теперь кажется чем-то далёким, неважным, не внушающим страх. Субин ловит себя на мысли что неосознанно проявляет эту каплю жестокости, пробудившуюся вместе с ним ото сна. Мысль о том, что он может навредить Ёнджуну, ударяет так неожиданно, что Субин прерывает поцелуй первым, тяжело дыша после такого скорого стихийного бедствия. Ни недоумение, ни страх, ничего, что могло последовать после этой внезапной вспышки ярости. Ёнджун тянет его за запястье и забирается на кровать, не высказывая Субину ничего, даже кажется, что ему это нравится. Но всегда то, что нравится Ёнджуну, Субина пугает, вслух он это не скажет — это уже давно им обоим понятно.       Субин располагается между ног Ёнджуна, задумчиво проводит ладонью вдоль его груди, медленно ведёт к ремню на брюках и замирает.       — Тебе ещё предстоит полюбить меня, — запоздало отвечает Ёнджун, не предпринимая ничего и передавая инициативу действовать Субину.       Пальцы крепче сжимают горлышко бутылки, свободной рукой Субин снова проводит по губам, чувствуя влагу, но на тыльной стороне не остается ничего. Он обещает себе подумать об этом позже, сейчас на ум всё равно ничего не придёт как бы он ни старался, каждая мысль наполнена таким прекрасным Ёнджуном.       Обычно процессом руководит Ёнджун, подсказывает как правильнее, где лучше трогать, как это делать и всё в этом духе. Растерянность охватывает Субина всего на пару секунд, прежде чем вспоминает о бутылке вина. Он заносит её над Ёнджуном и разливает бордовое вино на его грудь, свободной рукой растирая его по его телу и почему-то от этого так приятно, в груди разливается знакомое тепло. Субин прижимается губами к следу от вина на шее и вылизывает кожу, оставляя поцелуи на этом же месте. И непонятно от чего Субин больше пьянеет, от вина или от такого Ёнджуна под собой.       Ничто, кроме разыгравшейся похоти, не диктует иной распорядок. Субин жадно исследует руками тело Ёнджуна, будто бы всё это вот-вот прекратится и он так хочет насладиться этими мгновениями. Отстранившись от липкой и сладковатой от вина кожи, Субин тяжело дышит, в его голове столько всего, он слишком много хочет попробовать с таким смиренным Ёнджуном, старается избегать мыслей о применении жестокости из-за слов Ёнджуна. Субин заворожённо проводит ладонями по его телу, чувствуя, как липкость на руках противится трению на коже. Решив, что пока он находится в сознании, стоит позаботиться о том, на что потом Субина может не хватить, он, не слезая с кровати, тянется за смазкой на прикроватной тумбе.       Дрожащими от нетерпения пальцами Субин принимается за пряжку ремня, по-прежнему сбито дыша и теряя самообладание с каждой минутой.       — Я не готовился к нашей встрече, — сминая пальцами простынь, чтобы не сорваться, Ёнджун смотрит на Субина, и в темноте его глаза будто бы слабо сияют, хотя Субину это может уже казаться, — так что сегодня я полностью доверяю тебе своё тело, — у Субина замирает дыхание после этих слов, он поддевает пальцами кромку белья, стягивая брюки вместе с ним. Это доверие, оно действительно льстит, словно злобный и не до конца прирученный кот сегодня сам ложится рядом, даёт себя гладить только ему, Субину. И эта власть если не победа, то преимущество. — Не стесняйся своих желаний, трахни меня так, как тебе хочется, — добавляет Ёнджун, чем опять выбивает Субина из колеи.       Склонившись над Ёнджуном, Субин бесстыдно впивается в его губы, сминая их своими так яростно, что у него самого закровоточили ранки на губах, по которым Ёнджун то и дело проходится языком. Эти слова такие грязные, пошлые, разжигают тем самым огонь внутри лишь сильнее. Отстранившись, Субин шире разводит ноги Ёнджуна, выливает себе на ладонь смазку и равномерно распределяет её на пальцах, пока густые капли излишек падают на простыни. Наблюдая за реакцией Ёнджуна, Субин вводит в него один палец, сразу же плавно двигая им. Субин ни на секунду не забывает о неограниченной власти над телом Ёнджуна, спускается поцелуями ниже, проводит языком по выпирающим рёбрам, слизывая застывшие следы вина и не переставая двигать пальцем внутри. Он добавляет второй, когда спускается к бёдрам и покрывает внутреннюю сторону поцелуями, вслушиваясь в тихие вздохи сверху. Пытаясь изменить угол проникновения, Субин покусывает кожу, оставляя свежий красноватый след — Субин всё никак не может насладиться его красивыми стройными ногами, спускаясь поцелуями к согнутому колену. В какой-то момент Ёнджун не сдерживает стона от наслаждения и тут же следом поджимает губы, намереваясь быть тише, чтобы Субин ещё старательнее ублажал его.       Уже добавляя третий палец, Субин задаётся вопросом, откуда Ёнджун знает, что ему, Субину, нужно? Ведь этого не знает даже сам Субин. Вот недавно он противился всему этому, а сейчас покрывает поцелуями его притягательные бёдра, мысленно называя себя идиотом, что пытался прекратить это, даже не начав и не попробовав. Иногда, нет, всегда, ему хочется, чтобы он просто делал то, что скажет ему Ёнджун, и от этого распорядка Субину стало бы легко, потому что хотя бы в это мгновение в его жизни будет отсутствовать неопределённость.       Субин думает, что с ним что-то не так — он хочет Ёнджуна постоянно, хоть и пытается от этого скрыться, предаваясь милым и нежным моментам с ним. Но этому есть вполне логичное объяснение — Ёнджун чертовски горяч и он нагло этим пользуется, поскольку ему достаточно оставить развязный поцелуй и сказать что-то пошлое, чтобы распалить Субина.       В голове возникают образы из Декамерона, из других прочитанных Субином книг о плотской любви и проклятая… глава. Это совсем не то, это не должно представляться сейчас, оно должно быть тоньше, чувственнее, преступлениям сейчас в голове не место.       Вынимая влажные пальцы, Субин выпрямляется и задумчиво проводит ладонями на внутренней стороне бёдер, где уже красовались недвусмысленные следы пылких поцелуев. Его мысли пугают его, он не может прекратить поступление в голову иррациональных картинок, но от них ему только сильнее хочется овладеть Ёнджуном, эти мысли распаляют сильнее грязных слов. Субин заставляет его перевернуться на живот и ставит бёдра к верху, сминая в руках выставленный зад. Эта покорность развязывает ему руки, именно из-за неё, как кажется Субину, ему действительно хочется сделать что-то грубое, в незначительной степени применить силу, раз Ёнджун так сильно этого желает. Как легко рухнули принципы Субина, стоило Ёнджуну всего лишь позволить с собой делать любые развратные вещи.       Субин пару раз проводит рукой по своему члену, прежде чем направить головку и плавно толкнуться вперёд, медленно войдя до упора.       Прикрыв глаза, Ёнджун хватается пальцами за подушку и вдыхает через рот, он настроен на абсолютное повиновение, что бы Субин с ним ни сделал. А Субин, оглаживая ладонями его поясницу и решая дать Ёнджуну и себе немного времени, замирает, любуясь прекрасным Ёнджуном, безропотно принимающим всё что сегодня ему преподнесет Субин. Может, подождав и немного остыв, мысли направятся в нужное русло. В сексе не должно быть жестокости, которую Субин непроизвольно себе позволяет, в любви не должно быть неистовства и подчинения, о которых он так мечтает сейчас. Вспомнить хотя бы один из постулатов о взаимопонимании и прочей ерунде.       Не проходит много времени, ладони соскальзывают к талии, Субин начинает двигаться, ненасытно слушая тихие постанывания и быстро набирая темп, чтобы Ёнджун стонал так сладко, чтобы все слышали как Субин любит его.       Давно известно что пресыщение зарождается в утробе изобилия и что среди наслаждений числится и упоение мученичеством. Может ещё немного издевательством. Ведь Ёнджун этого и добивается — теперь Субину нужно больше, он осознаёт это настолько явно, что противиться этому желанию он не видит смысла. Он крепче сжимает пальцами кожу на чужой талии, резкими толчками вбиваясь в податливое тело, но даже этого ему мало. Сама мысль о жестокости распаляет его сильнее, и конечно же это всё безнаказанно — Ёнджун сладко стонет от каждого движения, иногда просит большего, откровенно провоцируя: «Это всё что ты можешь?».       Субин перехватывает его поперёк талии и тянет на себя, прижимая его спиной к своей груди, целует в шею, проходясь по ней языком и улавливая нотки пролитого по всей постели красного вина. Не переставая двигаться внутри, Субин скользит ладонями по липкому телу, пока Ёнджун блаженно прикрывает глаза и запрокидывает голову на субиново плечо. Субин безудержно трахает его, с яростью, словно действительно застал Ёнджуна за изменой и это было не во сне. И почему-то Субин так зол, хотя кажется, что для этого нет повода. Он поднимается одной рукой к открытой шее Ёнджуна и обхватывает её всё ещё влажными пальцами. Ёнджун хватается обеими руками за его предплечье, но вместо того, чтобы прекратить лёгкое удушение, наоборот, прижимает чужую руку сильнее, заставляя надавить с большей силой.       — Скажешь для меня что-нибудь грязное? — Субин нехотя ослабляет хватку, желая услышать о том, как сильно Ёнджун хочет кого-то другого, чтобы вызвать этим прилив злости. Он проводит языком по влажной от пота и сладковатой от вина шее до мочки, упиваясь этим невероятным сочетанием и рваными толчками, входя до упора.       — Не хочу оскорбить твой целомудренный слух, — сквозь выдохи Ёнджун срывается на шёпот, пока Субин оставляет влажный поцелуй в местечке за ухом.       Такой ответ вызывает у Субина усмешку, свободной рукой он скользит по липкому от пятен вина телу и касается влажного от обилия смазки члена, от чего Ёнджун стонет и сильнее впивается пальцами в его предплечье. Ёнджун так давно желал ощутить эту ярость на себе, сейчас это идеальный шанс насладиться этим моментом, позволить совершать над собой такие непотребства, способные обычного человека лишить жизни. Ему просто необходимо чтобы Субин своими сильными руками сжал его шею, даже если он будет делать это без намерения убить, это принесёт Ёнджуну такое наслаждение, какое он не испытывал уже очень давно.       Субин проводит рукой по члену, отмечает про себя каждый сладкий стон неподдельного удовольствия, хочет распалить до предела и довести до крайности. Вдоволь насладившись этим он переключает внимание на расслабленные вокруг шеи пальцы, надавливает ими сначала слабо, а затем уже сильнее после того, как Ёнджун в яростной потребности в удушье надавливает на его руку, заставляя действовать решительнее. Совершенно не беспокоясь о том, что могут остаться следы пальцев от такой жестокости, Субин испытывает от этой мысли большой восторг, ускоряя движение внутри.       Перед глазами предстают образы более мерзкие чем те, что Субин представлял ранее. В этих кадрах, словно из фильма ужасов от первого лица, Субин видит Ёнджуна, его руки все в крови, будто только что он жестоко расправился с кем-то, затем Субин обращает внимание на собственные, не менее окровавленные, как Ёнджун проводит языком по его блестящим от крови пальцам и погружает их в рот, и эта мысль вызывает необъяснимое воодушевление. Эти представления словно кто-то нарочно вкладывает ему в голову, от этого они кажутся ещё более сладострастными, их хочется воплотить в жизнь. Он втрахивается в желанное тело отчаяннее, лениво двигая рукой на члене, и стонет от представленных непотребств. От такого напора Ёнджун заказывает глаза в наслаждении, охотно подаётся навстречу и неизменно удерживает руку на своей шее.       Субин чувствует, как стремительно подступает оргазм, и совсем не сдерживается, заботясь только о собственном удовольствии. Он почти не двигает рукой, отдаваясь полностью движениям внутри, делает несколько резких фрикций, изливаясь внутрь, так же не беспокоясь и об этом. Такая сильная волна наслаждения, всё так ярко и невероятно, Субин не уверен что испытывал подобное раньше. Он машинально делает несколько плавных движений, проталкивая сперму внутрь, и оставляет смазанный поцелуй на чужом плече. Ладонь на многострадальной шее расслабляется, плавно опускаясь вниз по липкому от вина и пота телу, Субин чувствует, как вздымается его грудь, как тяжело он дышит. Ёнджун проводит языком по пересохшим губам и пытается восстановить дыхание, чувствуя на своей шее немного болезненные последствия их утех. Субин перехватывает его поперек талии и снова прижимает к себе, на этот раз, чтобы довести до разрядки. Знает, что Ёнджун не продержится и минуты; размашистыми и быстрыми движениями Субин проводит рукой по его члену, пока он с тихим стоном не кончает в сомкнутую ладонь. Только тогда Субин замечает, насколько сел голос у Ёнджуна после таких граничащих с жестокостью удовольствий.       Ёнджун тянется за поцелуем, пока Субин приобнимает его обеими руками и прижимает к себе, отвечает менее развязно, чувствуя, как скользкий язык проходится по ранкам на его губах. Нехотя расцепляя объятия, Субин устало укладывается рядом на мокрые от пролитого вина на простыни и на периферии понимает почему Ёнджун выбрал именно красное. Он замечает след от пальцев на его шее, но самое скверное, что ему ни капли не жаль что он сделал, даже более, он испытывает неведомое упоение от подобной страсти и благодарен Ёнджуну за то что он раскрыл в нём потаённые желания, о которых не знал даже сам Субин. Он проводит кончиками пальцев по этим следам на его шее и думает лишь о том, как хотел бы это повторить.       Снова что-то смутно знакомое, но вместе с этим запредельно далёкое. Выразить словами этот кошмар сложно, а вспомнить невозможно. И так, пусть не каждую ночь, Бомгю преследует один и тот же до безобразия реальный сон, после которого реальность воспринимается не так трагично. В этот раз что-то холодное и чужое вырывает его из лап зловещего ночного ужаса, словно бьёт по лицу и вынуждает проснуться.       До конца не осознавая где сон, а где реальность, Бомгю в страхе оглядывается по сторонам и хочет подняться с постели, но запястье правой руки привычно приковано к изголовью кровати. Тэхён это объяснил ему тем, что Бомгю нередко ходит во сне, делает довольно странные вещи: начиная с безобидного рисования, заканчивая из ниоткуда появившимся желанием что-то сломать или даже убить кого-то. В целом Бомгю не против такой меры предосторожности, даже привык спать в таком положении, ему и самому от этого спокойнее. Но не сейчас.       Воздуха резко не хватает, Бомгю нервно дёргает пристёгнутой рукой и старается дышать, перед глазами темнеет и хочется кричать. Он не замечает как Тэхён нависает над ним и берёт его за неокольцованную металлом руку, тихо шепчет, пытаясь успокоить, гладит ладонью по щеке и просит дышать. Видимо Бомгю выглядит настолько плохо. Он ещё нервно оглядывается по сторонам, словно пытаясь найти того, кто так внезапно его разбудил. Бомгю почти не слышит его, почти не чувствует его прикосновения, он, наверное, всё ещё в том самом кошмаре, который вдруг проник из головы в реальность.       Бомгю не знает сколько минут потребовалось, чтобы он смог хотя бы отдалённо начать понимать что самое страшное уже позади, что он здесь, с Тэхёном, который так убедительно нежно касается его, шепчет глупости, что совершенно несвойственно ему, и действует намного лучше и быстрее любого препарата. И вроде воздуха по-прежнему катастрофически не хватает, но Бомгю тянется к губам Тэхёна и порывисто целует — настолько хочет задохнуться. Совершенно не предвидящий такого исхода Тэхён слабо отстраняет его от себя, и Бомгю сначала пытается отдышаться, хватаясь свободной рукой за чужое предплечье. Тьма плещется во тьме перед глазами, внутри неистовствует пожар, испепеляющий усталость и распаляющий страх. От этого огня почему-то так холодно, Бомгю снова тянется к Тэхёну в поисках своего спасения, своего тепла.       Он пытается прижать его к себе ногами, обнимает свободной рукой и необычайно яростно целует его, выгибаясь в спине, тем самым прижимаясь ещё ближе. Тэхён за плечи придавливает его к постели и вместе с ним тяжело дышит, пока Бомгю смотрит куда-то ему за плечо как будто бы остекленевшим взглядом. Словно увидел что-то, способное вселить нечеловеческий ужас и свести с ума до конца жизни. Тэхён на всякий случай оборачивается, знает, что иногда Бомгю видит то, чего на самом деле нет, только сзади, как и ожидалось, ничего кроме ночной темноты.       Но даже в темноте видно насколько Бомгю напуган. Тэхён ласково касается кончиками пальцев его лица, про себя надеясь, что Бомгю стало сейчас хоть немного лучше. И хоть его взгляд говорит об обратном, Бомгю дрожащей рукой обнимает Тэхёна и молча прижимается к нему без какого-либо двойного смысла.       — Мне кажется во мне дьявол, — шепчет Бомгю, но его голос так дрожит, а рука, которой он обнимает Тэхёна, заходится в безумной дрожи.       — Ты знаешь что это не так, — Тэхён мягко отстраняет его от себя и укрывает тёплым одеялом, как это делает сам Бомгю перед сном.       — Нет.       Бомгю по-прежнему не отводит взгляда от этого места, пока Тэхён обнимает его, завёрнутого в тёплое одеяло, которое ощущается как смирительная рубашка для пациента. Всего на мгновение в темноте мелькает белый силуэт и исчезает так же, как и появился. Бомгю боится, но не этого мелькнувшего образа, который уже давно его преследует.