Hotel

«Ничто так не воодушевляет, как первое безнаказанное преступление». Маркиз де Сад «Сто двадцать дней Содома»

      Он наблюдает из миниатюрного окошка, выходящего на улицу из пыльного чердака, забытого не только хозяевами, но и горничной. Здесь хранится столько хлама, сколько не хранят в себе гараж и кладовая вместе взятые. Старый диван, который почему-то никто не удосужился выбросить, накрыт простынёй, впитавшей в себя за все годы столько пыли, что некогда белый ситец обрёл серый оттенок, а в местах складок покоится уже тёмно-серый слой пыли.       В самом углу стоит небольшой диван — по мнению Паулины, он не вписывался в интерьер, а отдать его некому, и вот совсем новенький диван отправился вбирать в себя чердачную пыль. Около четырёх часов Ёнджун проводит на этом диване свою маленькую вечность. Наблюдает. Со стороны улицы никому не видно, а для Ёнджуна открывается прекрасный вид на жизнь беззаботной семьи.       Несколько часов назад, перед своим отъездом на учёбу, перед тем как попрощаться с отцом и его женой, Ёнджун поднялся на чердак удостовериться, что он закрыт на замок. Он облегчённо выдохнул и спустился вниз, направился в свою бывшую комнату (сейчас Паулина её выделила как общую детскую для своих детей). В комнате, как и ожидалось, не было никого — дети проводили неделю в городе у своей бабушки, а сегодня поздним вечером должны были вернуться. Резким движением Ёнджун придвинул к себе стул, стоявший возле маленького столика, на котором лежали различные карандаши, бумага и прочая канцелярия. С характерным скрипом он волочил стул по деревянному полу, прямо к стене, где висела небольшая верёвочная лестница, а рядом — ступенчатый спуск. Конструкция пока выглядела хрупкой — Паулина позже наймёт людей, чтобы они закрепили всё получше. Ёнджун забрался на стул и ладонью коснулся потолка — всё-таки давно он сюда не забирался, а ведь ему уже двадцать два.       Раньше он прятался на чердаке от гнева Паулины; будучи ребёнком, он представлял у себя в голове планировку их деревянного загородного дома, однажды даже забрался на высокую тумбу, чтобы проверить свою теорию строения дома. Он постучал по деревянному потолку, чтобы убедиться, звук был соответственно звонким, словно с той стороны стук отразился эхом и вернулся назад. Пока все спали маленький Ёнджун принёс отцовскую коробку с инструментами: раньше они вместе строили скворечники из деревянных досок, собачью будку, он приносил гвозди и молоток, чтобы помочь отцу починить забор, пока мать развешивала бельё на улице на веревках, скрепленных по разные стороны на деревянных колоннах. Воспоминания о матери как падение на ещё незажившую рану. Маленький Ёнджун выдернул первую доску не без помощи перманентной злости, распаляющей с каждой ежедневной нападкой Паулины. Тогда Ёнджун обернулся, боясь встретиться в темноте с ней взглядом. Он действовал решительно, но аккуратно, и тогда он, цепляясь за балки наверху, забрался на запертый с главного входа чердак. Здесь он в дальнейшем пережидал шторм в лице злобной мачехи и равнодушного к страданиям своего ребёнка отца. Он подслушивал: они полагали, что Ёнджун сбегал в лес (поскольку от их частного загородного коттеджа до ближайших соседей был час езды), а после буднично сетовали, пообижается и вернётся. Ёнджун делал всё, чтобы сохранить себе единственное место, в котором мог спокойно не думать об угрозе, обитающей под чердаком: он немного прибрался от пыли, обустроился на маленьком диване, принёс любимые игрушки, пару свечей и спички для освещения, пару одеял (пропажа не осталась незамеченной, и Паулина не упустила шанс отругать Ёнджуна, потому что а кто ещё виноват, если не ты?).       Взрослый Ёнджун с улыбкой вспомнил то время. Он пообещал себе защитить того ребёнка из прошлого. Он приподнял доски наверх — это была его конструкция, — и забрался наверх. Со временем пришлось выдернуть ещё пару досок, чтобы и дальше проводить время в любимом месте, но за последний год он не нуждался в нём, хотя всё то, что Ёнджун когда-то приносил на чердак, осталось там. Последний год был благополучно потрачен на подготовку к поступлению в медицинский университет. Подавляя злость, боль, ярость и слёзы, сосредотачиваясь на изучении анатомии, не видя дневного света, но встречая всё то же лицо отца, не выражающее ничего, и полное презрения Паулины. Та не верила в знания и силы Ёнджуна, считала свою трёхлетнюю дочь умнее него.       В палисаднике помимо ухоженного сада чуть поодаль было красивое клубничное поле. К сожалению, вид из окна на него не выходит, Ёнджун рад был бы отдаться ностальгии. Когда-то ему нравилось там находиться: если чердак — это безопасное место, то клубничное поле — совершенный уют, когда это не было наказанием. К началу лета клубника уже поспевала — из-за постоянного тепла практически круглый год в прибрежной территории, — Ёнджун собирал поспевшие ягоды с молодой садовницей, только вместо того, чтобы складывать их в корзинку, Ёнджун сразу их съедал, за что получал от девушки замечания, сам же на них посмеивался и продолжал быть невыносимым ребёнком.       Из окна тот же вид на ближайшие пустые постройки и дорогу. Пыль левитировала в пространстве. Ёнджун медленно подошёл к своему некогда светлому уголку, чтобы убедиться, что всё находится в прежнем состоянии. Убедиться, что всё готово. Сняв с плеча небольшую сумку, в которой лежали канцелярские принадлежности и недавно купленные дорогие учебники о врачебном деле для университета, Ёнджун вынул оттуда револьвер, завёрнутый в свою старую рубашку, поднял крупные подушки на диване, положил оружие, а после накрыл подушками. Ёнджун был уверен, что оно ему и не пригодится вовсе. Оно для уверенности.       Быстро спустившись, отряхнувшись от пыли, он прибыл в назначенное время на железнодорожный вокзал и остался ждать на перроне, где его должен проводить отец. Дать наставления, сказать хоть что-то, в конце концов. До отправления оставалось уже пятнадцать минут, а отца так и не было видно. Ёнджун видел, как люди дожидались кого-то, а после радостно встречали самыми тёплыми объятиями и помогали донести тяжёлые чемоданы приехавшего гостя или вернувшегося домой родственника. Десять минут до отправления. Ёнджун, самостоятельно волоча свой чемодан, забрался в пассажирский вагон и поспешил занять место в купе. Пусть отец был чёрствым и скупым на проявление эмоций (кроме агрессии), на место, которое он приобрёл для сына, денег не пожалел. Проигнорировав эту временную роскошь, Ёнджун занял своё место за столом, достал из чемодана книгу, как обычно, об истории медицины, и принялся читать, не решаясь взглянуть в окно, наверное, потому что боялся увидеть там опоздавшего отца, потому что не хотел давать ему шанс.       У ворот университета, как и за ними, было много людей, все куда-то спешили, были студенты в медицинских халатах, снующие за воротами. На одной из ступенек сидело много людей, кто-то общался между собой, кто-то радовался, но Ёнджуна привлёк лишь один из них. Он был слишком серым, причём костюм этого парня был и правда серым. Ёнджун не спеша подошёл к нему и сел на ступеньку рядом, поинтересовавшись, какая же печаль томит юношу. Тот безрадостно поведал о том, как не смог поступить в университет, как родители откладывали почти все свои сбережения на обучение единственного сына. И как он не оправдал их надежд, как боится возвращаться домой и говорить с ними. Ёнджун изобразил сожаление, но тут же сделал вид, что что-то придумал. На самом деле у Ёнджуна проблемы с проявлением эмоций. Он нередко тренировался у зеркала, чтобы изобразить хоть что-то, кроме каменного выражения. Он сказал незнакомцу, что вот он, его шанс, сидит прямо возле него. Ёнджун достал из кармана кошелёк, вынул пару купюр и вручил ему. Юноша был растерян, но Ёнджун отмахнулся — он даёт ему шанс поступить в университет от своего имени. Вручил парню свой чемодан, достал из сумки какие-то книги и почти грубо отдал их. Незнакомец не верил в свою удачу, радостно заявлял, что это сон, но после задал вполне уместный вопрос — зачем Ёнджуну это? Тогда тот соврал, что родители вынудили пойти его учиться на врача, а его сердце лежит к другому делу. Парень снова задал вопрос: что будет, если все узнают? Ёнджун положил свою ладонь на плечо молодому человеку — пока до них дойдёт, ты успеешь окончить обучение. На этом Ёнджун покинул парня, спускаясь с лестницы, и возле ворот поднял руку, чтобы остановить такси.       На ближайшем поезде он добрался обратно домой. Прокравшись мимо домика прислуги, он забрался через окно своей бывшей комнаты, которое перед этим предусмотрительно оставил открытым; важная деталь в преступлении — незаметность — ars est celare artem. Если бы кто-то закрыл его, пришлось бы нелегко, но даже в таком случае у него был запасной план, который, к счастью, не пришлось задействовать.       Под лунным светом, проходящим через окно, было видно, как пыль застыла в воздухе. Уставший Ёнджун забрался на диван, подложил маленькую подушку под голову и провалился в недолгий тревожный сон. Так прошло всего пару часов. Как только он очнулся ото сна, беспокойного, волнительного, Ёнджун не отходил от окна. Он достаёт револьвер из-под подушек, всё также завернутый в ткань, и, убрав доски, осторожно спускается вниз. Часовая стрелка показывает около четырёх часов ночи, а значит все точно должны спать. Первым делом Ёнджун крадётся в кабинет отца. В нём тот мало проводит времени, в основном когда берёт из отеля документы и работает над ними уже дома. Дверь тоже предусмотрительно не заперта. Ёнджун приоткрывает её и незаметной тенью ныряет во тьму. Первым делом он изучает стол, затем выдвижные ящики, пока не находит то, что искал. Он обращает внимание на подоконник, на котором стоят цветы Паулины, а между ними тот самый мешочек.       В процессе подготовки к поступлению Ёнджун много читал, только одной теории для него было мало. Конечно, труп ему просто так никто не предоставит, услуги воскресителей давно в прошлом, поэтому пришлось обходиться тем, что имелось под рукой. Прислуга периодически выезжала в город. Тогда кто-то привёз пристреленного свежего кролика. Ёнджун выкрал тушку животного и принёс в гараж, где уже всё было подготовлено для «операции». Он аккуратно разрезал брюхо животному, вынимая органы один за другим и изучая каждый по раздельности, сравнивая с человеческими органами, описанными в книгах по медицине. В гараж неожиданно вошёл отец, видимо кто-то заметил Ёнджуна и доложил о нём. Он забрал набор резиновых перчаток, которые когда-то купил ему, Ёнджуну, и приказал немедленно всё убрать. Заметив взгляд сына, полный разочарования, — он всего лишь стремился к знаниям и не мучил живое существо, — отец бросил напоследок, что Ёнджун может забрать перчатки, когда станет настоящим врачом.       Достав пару перчаток, Ёнджун немедля надевает их и уже спокойно достаёт револьвер из белой ткани, берёт в руку. Любовь Ёнджуна к оружию с детства прививал его военный дедушка. Их совместные вылазки на охоту, когда дедушка подстреливал мелкую дичь, а маленький Ёнджун гордо и радостно, словно это была его заслуга, складывал подстреленную птицу, кролика или зайца в мешок и закидывал себе за спину как истинный охотник, — это воспоминание с ним надолго. Вместе с дедушкой они чистили ружьё, а после выходили на задний двор и, хоть дедушка и твердил, что зрелище это не для всех, принимался разделывать подстреленное животное под чутким наблюдением Ёнджуна со стороны, без прямого участия, конечно. Тогда Ёнджун гордо бил себя в грудь и заявлял, что будет таким же метким охотником, как дедушка. Это было «золотым» временем, ярким, красочным, по-настоящему детским, с мамой, а о Паулине не было и речи, без грозного отца (тогда отец хоть и оставался похожим на грозовую тучу, что сейчас есть, что-то человечное в нём ещё было, пока и оно не умерло со смертью мамы). Револьвер этот, кстати, был тайной реликвией Ёнджуна. Дедушка, словно предвидел тяжёлое детство своего первого, оттого и самого любимого внука (он сказал Ёнджуну об этом по секрету, после чего тот ещё долго ощущал собственное превосходство над двоюродными братьями, одним из которых был раздражающий младший Субин, и сестрами), после смерти матери пригласил его к себе и вручил пистолет с пятью патронами в барабане, вручил, не сказав ни слова, а после обнял, и это объятие стало концом всего.       Лёгкая улыбка касается его губ, но быстро сменяется серьёзностью — права на ошибку нет. Сначала предстоит избавиться от детей. Они как гуси в Риме. Удобного места для оружия нет, приходится аккуратно уложить во внутренний карман немного надорванного изнутри пиджака. Прикрыв дверь кабинета, но не закрывая полностью, чтобы не раздался звонкий щелчок, Ёнджун тихо, медленно и на ощупь двигается к первой детской комнате. В комнате громко посапывал Лионель, должно быть спал в неудобной позе, либо снился какой-то затянувший сон. Отсчитав десять секунд про себя, Ёнджун убеждается, что мальчик действительно спит и не услышал как открылась дверь. Не переставая считать про себя (как только заканчивался отсчёт до десяти, Ёнджун начинает заново), он берёт в обе руки подушку, лежащую на второй половине кровати, под всплывающие перед глазами числа он делает уверенные шаги ближе к изголовью кровати. Не смыкая глаз, он наблюдает за всем, что делает, так и не сбившись ни разу со счёта.       Десять, шесть, девять, семь.       Он поступил неопытно, поспешно. Чтобы не оставить следов, нужно было обмотать подушку пленкой. У Ёнджуна не было на это времени. Оставив подушку на том же месте, на лице навсегда замершего мальчика, Ёнджун с лёгкостью, словно после произошедшего научился парить в воздухе, выходит из первой детской, с ещё большей уверенностью в собственной безнаказанности устремляется ко второй детской, которая была отремонтирована под розовые цвета, кругом было много коробок с игрушкам, даже миниатюрный детский столик, обустроенный под своеобразную детскую гримёрную с зеркалом и отданными Паулиной увлажняющими помадами. Прямо-таки «этюд в розовых тонах». Но каждая отобранная жизнь отбирает что-то и внутри Ёнджуна. Маленький крохотный огонёк надежды зовёт, хотя теперь, скорее, едва шепчет, призывает прекратить пока не поздно и сдаться. Послушает ли его Ёнджун? Он позволяет неведомой силе отрывать от него всё самое светлое, чтобы без лишних раздумий утопить в ненависти. Этот шёпот прекращается, когда девочка перестаёт дёргаться и полностью обмякает в своей постели. Тогда Ёнджун оставляет подушку на её лице и спешит покинуть розовую комнату. Спускаясь по лестнице на первый этаж, он кладёт руку в перчатке на деревянные перила, легко, в приподнятом настроении шагая к своей следующей жертве. Перед этим он заглянул на кухню, выдвинул нужный ящик и взял нож, коснувшись кончиком пальца его острия. Она не спит, он знает это наверняка. Заглянув в верхний шкафчик, Ёнджун обнаруживает плетёную корзинку, содержимое которой было накрыто белым полотном. Он приподнимает его и нащупывает остывшие пироги. Улыбнувшись, он берёт один и накрывает корзинку обратно, поправив полотно так, чтобы оно не свидетельствовало против него, хотя кухонный нож всё равно твердил бы об обратном; ему не хватает весёлой музыки, смерть ошибочно облачают в чёрное и мрачное. Как только он хочет развернуться и пойти дальше, взгляд цепляется за цветущий на кухонном подоконнике георгин. Паулина слишком кичится над своими растениями, даже может повысить голос на своих малолетних щенков. Как бы Ёнджун не хотел поразбивать все горшки с цветами, которыми были помечены чуть ли не все комнаты в этом доме, он всё же сохраняет своё самообладание, но совершает то, что, несомненно, разбило бы Паулине сердце. Тем же кухонным ножом он аккуратно делает надрез у стебелька каждого цветка на подоконнике, чтобы собрать прекрасный букет. К сожалению, атласной ленточки рядом не оказалось, но Ёнджун здесь не для того, чтобы демонстрировать свой талант флористики. Он берёт букет и воодушевленно шагает в ту комнату, где должна быть Паулина.       У двери он останавливается и немного поправляет пиджак, будто волнуется перед первым свиданием, на самом же деле он хочет скрыть нож, который в свете огня от камина мог бы выдать его.       Женщина сидела на широком диване, меж её толстых наманикюренных пальцев зажаты спицы для вязания, которые в соответствии с её движениями двигались вверх и вниз, поддевая каждую новую петлю и объединяя в новый ряд; возле неё коробочка с пряжей, а на полу лежал клубок, от которого тянулась та самая нить, которую вплетала Паулина во что-то своё. Может это была очередная кофточка для её Дороти или тёплые носочки для Лионеля, а может шерстяное одеяло для лежанки недавно появившегося в их доме кота. В момент, когда женщина занималась вязанием, Ёнджун совершенно точно про себя подмечал, что она паук, прядущий липкую паутину для маленьких мушек вроде него.       На столике рядом зажжены свечи, а прямо напротив в камине трещат поленья, пожираемые огнём. Паулина может просидеть так чуть ли не до утра. Здесь только она, её любимое занятие, чашка уже тёплого чая с печеньем на блюде и тишина, прерываемая треском из камина. Под утро она обычно шла будить прислугу, хотя у тех имелся ещё лишний час для сна, а после женщина сообщала, что забота о её детях, примерно до трёх часов дня, теперь на прислуге. Проснувшись к трём часам, женщина принимала ванну с ароматными маслами, наносила повседневный макияж на своё распухшее от хорошей жизни толстое лицо, и только после приступала к заботе о детях. Таков был её распорядок дня с тех пор как она удачно вышла замуж во второй раз, за бесхребетного и бесчувственного отца Ёнджуна. Но Ёнджун мог и похвалить Паулину, хоть и не вслух: пусть она не обладала божественной красотой лица, а тело её было безобразным, женщиной она была проницательной, почти умной, имела некую власть над отцом, знала куда надавить, чтобы вечно уставший и лишившийся всякой радости отец делал то, что она скажет.       Воспоминания, когда-то приносившие ему боль, были заново взращены весь последний год ненавистью. Они придавали Ёнджуну силы, побуждали к действию, гасили любые проявления совести за ещё несовершённые поступки. Ёнджун берётся за ручку двери и тянет от себя. Дверь отворяется, что не могло остаться незамеченным от Паулины. Её руки застывают, и она поворачивается к двери вполоборота. Наверное она ожидала увидеть мужа, но на её лице застывает немой вопрос, затем мелькает сомнение. Она могла подумать, что это сон, и что на самом деле она сладко уснула на диване в процессе вязания.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает женщина, откладывая вязание в сторону и медленно поднимаясь с дивана.       Ты можешь быть сколько угодно умной и осторожной, но у меня нож.       Ёнджун едва скрывает смех под натянутой улыбкой. Его рука была заведена назад, что не могло не заставить Паулину насторожиться. Ёнджун неожиданно для женщины, по-прежнему пряча одну руку за спиной, махнул второй и совершает глубокий реверанс, как после некоего выступления.       — И я тебя приветствую, — он выпрямляется, вновь одной рукой поправив идеально сидящий пиджак. Сделав один шаг вперёд, чем вызывает реакцию у Паулины — та тянется за одной спицей, Ёнджун поднимает свободную руку в перчатке вверх, словно сдаётся в битве. — Хочешь убить меня?       — Почему ты не на учёбе? — она держит спицу в руке, направив острый кончик в сторону Ёнджуна.       — Скажем так, мне пока дали возможность попрощаться с семьёй, — он опускает руку и произносит так, словно сам верит в свои слова. — Я приехал на ближайшем поезде, собирался сделать сюрприз. Кстати об этом, — Ёнджун делает ещё один шаг, и тогда женщина принимает оборонительную позу, отставив ногу назад для устойчивости.       — Ещё шаг, и я буду кричать, — угрожает она.       Ёнджун замирает в паре метрах от Паулины. Он плавно вытягивает спрятанную за спиной руку вперёд, демонстрируя небольшой букет цветов.       — Цветочные магазины в такой час закрыты, а мне так хотелось порадовать даму, — женщина устремляет взгляд крупных, вечно выпученных, туманно-зелёного цвета глаз на букет. — Пришлось пойти на преступление и нарвать цветы с городской клумбы. Помниться, похожие ты как раз выращиваешь.       — Почему прислуга не слышала как ты пришёл? Где твой чемодан? Почему собаки не лаяли?       — Что за допрос? Тебя смутило моё появление в такое время? У меня не было намерений пугать тебя, — Ёнджун всё так же стоит с протянутым букетом, не делая лишних движений, как предупреждала женщина. Он перевёл взгляд на заготовленную спицу в руках Паулины. — А это, кстати, уже слишком даже для тебя. Одно дело разговоры, другое — угрозы, — после его слов Паулина немного расслабляется, чуть опускает спицу. — Прими меня как гостя, Паулина, всего на день. Цветы — не главный мой подарок.       — Уже поздно, — женщина полностью опускает спицу, — поднимайся наверх, — она садится на диван, ошибочно открыв спину Ёнджуну. — И да, ты правда напугал меня, — Паулина усмехается самой себе, хотя, скорее, своему страху. Утром она не упустит возможности пожаловаться супругу на выходки его сына.       Ёнджун, проигнорировав её просьбу, стал приближаться к ней. Он подходит ближе и кладёт цветы на диван рядом с женщиной. Только тогда она замечает резиновые перчатки, обтянувшие его руки. Только она хочет поинтересоваться зачем он надел их, как с пугающей точностью через голову ей накидывают белую ткань на шею, прижав к дивану. Сзади Паулины Ёнджун скрутил в жгут ткань, в которой лежал раньше пистолет, и соединил оба конца в одну руку, второй держась за спинку дивана, с большей силой придавливая жертву. Та выдавливает из себя какие-то звуки, хватается за шею, надеясь подцепить удавку пальцами, ногами бьёт и ёрзает по полу.       — Так быстро это для тебя не закончится, — шепчет ей куда-то в шею Ёнджун, натягивая ткань сильнее. Когда движения становятся менее активными, сопротивление спадает по мере убывания сил из-за перекрытого кислорода, Ёнджун ослабляет хватку. — Здесь слишком комфортно, ты так не думаешь? — всё ещё стоя за её спиной, Ёнджун ударяет пару раз женщину по щекам, пытаясь привести в сознание. — Наверное, нам стоит выбрать более подходящую обстановку, — он отстраняется и швыряет спицы с её вязанием в сторону, в неосвещенную часть комнаты. Ёнджун обходит диван, приблизившись к женщине, и звонко ударяет её ладонью по лицу. На глаза Паулины выступили слёзы, а на шее образовалась борозда, на месте которой минутой ранее была плотно сжатая белая ткань. Но женщина дышит. Ёнджун мысленно подмечает про себя то, что успел прочитать в книгах, в его голове даже промелькнула новая идея — Миновичи не стоило было жертвовать собой.       Ёнджун тянет её на себя, обеими руками вцепившись в её ночную сорочку, заставляет подняться, после чего, ослабевшую, всё ещё невидящую ничего перед собой Паулину перехватывает за запястья и тащит по ковру к коридору. Бросает он её у порога, дав ей шанс выбраться самостоятельно, после чего обходит её и, словно хищник, занимает свою позицию сзади. Зрение к ней возвращается постепенно, шум в ушах медленно стихает, но боль в горле по-прежнему стоит сильная.       — А теперь, дорогие зрители, на ваших глазах будет развиваться чудесная картина: мать будет пытаться защитить своих детей, — Ёнджун знает, что давит на её больное место, но Паулина не догадывается об их уже решённой судьбе. Она подтягивает руки к себе, пытаясь подняться, но Ёнджун со всей силы пинает её в живот, заставляя упасть и жалобно прохрипеть. Она негромко зовёт прислугу, детей, молится и взывает кого-то о помощи. — Нет-нет, я здесь Бог. Попробуй ещё раз, — не скрывая улыбки подсказывает ей Ёнджун.       Она смотрит куда-то вперёд во тьму, в граничащем с бредом состоянии посылает ему проклятия, ещё раз предпринимает попытку подняться, но за ней следует точно такой же, как предыдущий, удар.       — Во-от, — приободряет её Ёнджун, — сделай так, чтобы мне стало жалко и я отпустил тебя, — он наступает на пальцы её ног и приподнимается, полностью опираясь на них, балансируя с помощью разведённых в стороны рук. Женщина пытается кричать с больным горлом, молит кого-то о помощи. Ёнджун смеётся, слезая с неё. — Скажи, — он приседает на корточки возле неё, — лево или право?       — Гори в аду, — шипит женщина, пытаясь перевернуться на спину.       — Потом не говори, что я не давал тебе выбора, — он вынимает из-за спины кухонный нож и незамедлительно всаживает Паулине в левый бок.       Нож пронзает воздушную ткань сорочки, которая мгновенно впитывает выступившую кровь. Женщина вскрикивает, зовёт кого-то по имени, ползёт лёжа то вперёд, то хочет дотянуться к Ёнджуну. Когда она хватает его за ногу, Ёнджун закатывает глаза и, будто перед ним был приготовленный стейк, недолго думая, всаживает нож ей в руку, а затем также же обычно вынимает его и встаёт с места под аккомпанемент ужасных криков. Крик женщины переходит в рыдания, стоит ей прижать к себе раненую руку.       — Борись, Паулина, — он снова обходит её, мечется, как коршун над жертвой, на этот раз примерив на себя роль мнимой поддержки, — там наверху твои дети, тебе нужно проведать их. Вдруг с ними что-то случилось?       Вместо этого женщина ползёт ко входной двери, которая находится с противоположной стороны от лестницы.       — А если я их убью? Что ты будешь делать?       Женщина оставляет после себя кровавый след, время от времени останавливаясь, чтобы прижать обе дрожащие ладони к открытой ране. Успевший заскучать Ёнджун подходит чуть ближе со спины Паулины, пока та, рыдая, прижимает дрожащие руки к ране в боку, замахивается и наносит ещё один удар в спину. Сознание медленно покидает женщину, она начинает осознавать свои шансы выбраться, адреналин не даёт нужного эффекта, жизненные силы, словно песок сквозь пальцы, ускользают. Вынув нож, Ёнджун снова замахивается и всаживает остриё чуть в сторону, уже не прицеливаясь, продолжает бить, наносить удар один за другим. Брызги крови оставляют невидимые следы на чёрных брюках, пиджаке и самобытный принт на его белой рубашке. Остановившись, Ёнджун держит в одной руке нож, а свободной прижимает пальцы к шее Паулины, проверяя пульс. Паразиты должны быть необычайно живучими, после чего наносит контрольный удар в шею, на этот раз оставив нож в теле жестоко лишённой жизни жертвы.       На стене что-то быстро промелькнуло. Ёнджун устремляет взгляд на то место и встречается с собственным отражением в зеркале. Одежда пропитана кровью, тело сладковатым металлическим запахом, а во тьме больших глаз плескается что-то страшное, сияющее, жажда крови. Ёнджун поднимается с места, открывает входную дверь и вдыхает свежий утренний воздух. Таким же молчаливым свидетелем столь жестокого преступления, как отец в течение жизни в этом доме, была луна. Мысль об отце снова заставляет Ёнджуна улыбнуться. Он так же, как обычно, промолчал бы, увидев произошедшее? Вынув из внутреннего кармана револьвер, зачем-то проверив барабан с четырьмя патронами и с щелчком вогнав его в прежнее положение, Ёнджун в ещё более приподнятом настроении идёт к дому прислуги, игнорируя свой жуткий внешний вид.       Во взгляде больше металла, чем в оружии в его руках. Он хладнокровно направляет ствол на голову спящего мужчины — эти люди его совершенно не интересуют, но оставлять их в живых никак нельзя. Чтобы попасть точно в цель, нужно целиться немного выше — пуля, как правило, летит дугообразно. Проснувшиеся от выстрела остальные подскочили со своих мест, испуганно уставившись на своего палача. Один из них попытался успокоить Ёнджуна и уговорить опустить оружие, — но стал второй жертвой. Тогда оставшиеся двое пытались сбежать, но были остановлены выстрелом: первый в грудь, второй, почти добравшийся до входной двери в затылок.       Бросив пистолет на пол, Ёнджун выходит из дома прислуги и направляется к дому, не глядя по сторонам. Пройдя за порог дома, он вынимает нож из шеи Паулины и проходит на кухню, занимает за столом такое место, чтобы было удобно наблюдать за дорогой за окном. Утром должен вернуться отец. Как же ему дождаться, когда руки так трясутся, наверняка уже не от предвкушения? Где-то он оступился, чему-то уделил не так много внимания, как изначально должен был. Ёнджун срывается с места и мчится на второй этаж, заглядывает в детские комнаты, чтобы убедиться в том, что добил всех. Он подходит к каждому телу и проверяет пульс, затем, усомнившись в смерти, озлобленно начал душить их. Бегом он направился к телам слуг и проделал с ними тоже самое, только по счастливой или несчастливой случайности один из них оказался жив. Оказывается, довольно трудно задушить кого-то, даже для чьей-то хрупкой на вид шеи потребуется немало сил. Возвращаясь на кухню, Ёнджун только и мог думать, что ему нужно вернуться снова и «убить» их заново. Вдруг они каким-то образом симулируют, утром бы все они поднялись и обратились в полицию? Нет, Ёнджуну нужно сделать второй круг для убеждения.       За всю ночь Ёнджун так и не сомкнул глаз, он, казалось, даже не моргал. Он так боялся упустить момент встречи с отцом, что не задерживал долго взгляд на теле Паулины. Всё это время его мучал то гигантский наплыв мыслей, то абсолютный вакуум в голове. Мысли, напитанные остатками совести, были благополучно выброшены из головы. Так легче. Как переработанные отходы. Он преследовал свои цели, ради которых пришлось действовать радикально, потому что по-другому уже никак. Это были жертвы, принесенные во благо и они будут отомщены. Кроме Паулины. Ёнджун сделал одолжение миру, избавив его от одного паразита, испортившего ему жизнь. Паулина поступила не лучше, если не хуже, лишив ребенка детства, но теперь он вернулся, чтобы сжечь здесь всё дотла. Теперь, когда он отомщён, он готов ступить на следующий этап. Быть судьёй не значит носить мантию.       От одной навязчивой мысли он всё-таки избавился. Ёнджун смог постоять за себя из прошлого, мальчика, который по сей день не мог найти покоя. Он тот, кто лёг в чужую лужу крови и заснул в ней вечным сном. Тот, кого взрослый Ёнджун больше никогда не потревожит. Особая смерть для того, кто все эти годы в ней нуждался, и этим человеком даже не была Паулина.       К дому подъехало такси, откуда выходит отец. Он тяжёлым шагом направляется к дому — очевидно, как и Ёнджун, он не спал всю ночь. Плечи мужчины были сгорбленными, взгляд потухшим — от прежнего, молодого отца остались только смутные далёкие воспоминания, да и то, рассказав кому-то о том, каким жизнерадостным когда-то был отец, сейчас никто бы не поверил. Взяв со стола нож с запёкшейся кровью на ручке и лезвии, Ёнджун устало поднимается с места, словно решил скопировать фирменную усталость отца. Он прижимается к стене возле двери, прижимая нож обеими руками к груди и прислушиваясь к звукам снаружи. Так он собирается встретить уставшего после работы любимого отца. Стоит двери открыться, отец замирает в проходе, только тогда Ёнджун наносит ему решающий удар в грудь. Отец отшатывается, схватившись за облицовку дверного проема, он смотрит сыну прямо в глаза, когда его руки резко в агонии обхватывают плечи Ёнджуна. Тот молча помогает отцу опуститься в доме за порогом, всё в той же тишине, в которой они провели годы в этом доме. Без мольб, проклятий, вопросов. Ёнджун перехватывает его руки и умещает на рукоять ножа, ещё некоторое время придерживая руки отца, чтобы он не вынул лезвие. Лежа на спине, мужчина продолжал смотреть в лицо своему убийце, пока его взгляд не потерял осознанность. Ёнджун поднимается с места и закрывает входную дверь. Сил больше не остаётся. Ёнджун опускается между отцом и Паулиной на пол и устремляет пустой взгляд в потолок, пока не засыпает полностью. Никогда ещё так крепко и спокойно, как в ту ночь, он не спал.       Ёнджун полагал, даже надеялся, что проснётся в тюрьме, но вопреки своим опасениям он очнулся в луже крови. Он поднимается, потягивается, как бы встречая утро, которое незаметно перетекло в ранний вечер. Не смотря на спокойствие, спалось жутко неудобно, спина нещадно болит. Без особой спешки, чтобы ничего не упустить, Ёнджун собирает свои окровавленные вещи, меняет ещё одни резиновые перчатки и выходит из дома. Для того чтобы обойтись без свидетелей нужно было идти через лес. Как Паулина с отцом семь лет назад полагали, Ёнджун и правда иногда сбегал в лес, и ориентировался там неплохо.       И вроде бы никто ничего не заметил, обошлось без свидетелей, всё сыграло в его пользу. Прямо в руки ему вручили спустя время повестку в суд, Ёнджун тогда театрально изобразил недоумение и тревогу, а когда ему сообщили о трагедии, он почти разрыдался.       И, нет, господа присяжные, по документам я числился в университете; да, господа присяжные, тогда я только прибыл туда; нет, господа присяжные, я ничего не знал, но я догадываюсь, кто это мог быть; да, уважаемый судья, думаю это был разъярённый любовник Паулины, о котором я знал, но не говорил никому, чтобы не разрушить семью; я также знаю где он живет; да, уважаемые, это его имя, вы должны арестовать его немедленно, пока он не забрал ещё больше жизней; всё верно, для меня это тяжёлая утрата, от которой я ещё долго не смогу оправиться; что? Отель? Наследство? Тайное завещание? Не знаю, смогу ли взяться за работу, сейчас у меня траур.