Hotel

«Если преступление не обладает тем родом деликатности, что присуща добродетели, то не выглядит ли оно зачастую даже высоким и в какой-то степени величественным, превосходя в привлекательности томную и унылую добродетель?» Маркиз де Сад «Сто двадцать дней Содома»

      — То есть ты хочешь сказать, что тебе, — Субин отводит взгляд от Ёнджуна и смотрит на свои пальцы, задумчиво загибая один, затем второй, — много лет? — сдаётся он, предпочитая не напрягаться из-за математических расчётов.       — Восемьдесят два, — конкретизирует Ёнджун, когда Субин снова обращает на него внимание.       — И ты убил, — Субин честно пытается произвести расчёты в уме, задумчиво загибает два пальца, затем ещё два и решает воспользоваться знакомым методом обобщения, — много человек?       — Много, — Ёнджун цепляется за это слово и отворачивается от Субина, глядя в потолок. — Я хотел убить и тебя тоже.       — Можешь считать, что ты это уже сделал, — коснувшись кончиками пальцев побагровевшего следа на шее Ёнджуна, не отрываясь от кожи, Субин скользит чуть ниже к почти сошедшему небольшому следу.       — Я хотел быть честным с тобой, прежде чем, — почему-то Ёнджун не находит в себе смелости посмотреть на Субина и не касается его в ответ. Обычно он донельзя тактильный, предпочитает только брать, а сейчас, когда в такой момент Субин проявляет интерес, он совсем затих. — Ты не веришь мне, — он как-то устало вздыхает, понимая сколько усилий ему придётся приложить, чтобы доказать Субину обратное.       — Это же смешно, — подтверждает Субин, поддевая чужое запястье и притягивая его к себе, оставляя короткий поцелуй на тыльной стороне ладони.       Субин любит смотреть, но старается делать это не так открыто, как эти самые руки перебирают многочисленные документы, как обрамлённые красивыми кольцами пальцы зарываются в тёмные волосы, когда Ёнджун задумывается, читая либо книгу, либо текст из документов. Любит, когда Ёнджун обнимает его, любит, когда эти красивые руки касаются его лица, прежде чем Ёнджун прижимается к его губам своими. Любит, эти руки дарят ласку, как Ёнджун исследует его тело или как удовлетворяет себя. Эти прекрасные руки, которые Субин так сильно любит целовать — как они могут лишить кого-то жизни по-настоящему?       — Недавно ты говорил другое, — он припоминает, как Ёнджун показывал ему старый фотоальбом, где показывал того, кем мнит себя сейчас.       — Это была необходимая ложь, — оправдывается Ёнджун, стараясь игнорировать тактильный порыв Субина.        — И почему я должен тебе верить сейчас? — Субин укладывает его ладонь себе на щеку, заставляя обратить на себя внимание, но Ёнджун всё так же непреклонен. — Хорошо, я поверю, если ты поцелуешь меня, — не воспринимая его слова всерьёз, Субин придвигается к нему ещё ближе, желая заполучить заветный поцелуй.       — Тебе повезло, что я люблю тебя, — сдаётся Ёнджун и устремляет взгляд на Субина. — Я хочу чтобы ты пользовался этим, — он тянется к Субину и оставляет совсем уж скромный поцелуй, не соответствующий ожиданиям Субина. Но его слова зелёный свет, так что, когда Ёнджун отстраняется и переводит скучающий взгляд, Субин удерживает его за плечи и целует так, как обычно его целовал Ёнджун.       Субин прерывается на несколько секунд, чтобы устроиться между разведёнными бёдрами и снова прижаться к слегка припухшим от настойчивых поцелуев губам. Субина немного настораживает то, с какой серьёзностью Ёнджун относится к этой истории, очевидно не имеющей с ним ничего общего. Пытаясь переключить внимание с обычной страшилки на себя, Субин сминает его губы своими, целует так, чтобы Ёнджун видел в его поцелуях отражение своей же развращённости. Субин очень хочет показать, что усвоил все его уроки. Дурные примеры заразительны, а более дурные примеры, которые получил от Ёнджуна Субин, трудно себе представить.       — Тебе придётся труднее, если ты не поверишь мне сейчас, — прерывисто дыша, произносит Ёнджун, когда Субин прижимается губами к его шее.       — Я могу сделать вид, что верю, ради тебя, — эти разговоры откровенно утомляют Субина, поэтому он предпочитает больше не поддерживать эту абсурдную тему, целиком отдаваясь удовольствию.       С горящей неутолимой страстью в груди Ёнджун не справляется, хотя и показывает своим видом недовольство и нежелание продолжать. Он учил, что почти всегда главным мерилом сил является возможность взять то, что тебе хочется, умение склонить к пороку, что отказы только возбуждают. И когда как не сейчас Субин может продемонстрировать ему пройденный материал?       Сколько Ёнджун себя помнит, он всегда был исполином во всех отношениях. Вместе с невероятной харизмой и умением убеждать природа наградила его злодейски скроенным умом, сделала противником всякой добродетели, и Ёнджун до последнего верил, что в нём нет места для любви, которую он всячески отвергал, она точно не для него. Уже рождённый чудовищем и предрасположенным к преступлениям, Фортуна направила его в обитель кошмаров и теней, скрывающую ужасы от посторонних. Ведь творить бесчинства на глазах у тех, кто мог бы легко всё это остановить, до такого ещё предстояло дойти. Он родился с дьяволом в душе, он не мог не убивать. В нём разрастались ужасающие прихоти, росли благодаря свету безнаказанности, пока, наконец, всё, что доставляло ему удовольствие — издевательства, убийства, манипуляции, сексуальные извращения, — всё это не приелось и перестало задевать его чёрную чёрствую душу. Смерть вдруг вознесла его, это было прекрасно всего секунду в моменты выстрелов, ещё лучше, что он смог вернуться в этот мир после этого. Его следовало похоронить под толстым слоем бетона, не оставив шанса совершать свои злодеяния и после смерти; если бы они только знали, какое чудовище вырвалось на свет после недельного заточения.       Субин в первую встречу вызвал в нём лёгкое беспокойство — после тревожного возвращения Ёнджун вдруг решил, что Субин прибыл сюда не из этого мира. Вторая их встреча заставила его пересмотреть свои взгляды, понять, насколько Субин комичен и не стоит даже минуты потраченного времени. Но убивать его не спешил, внутри что-то теплилось приятное, заставляющее наблюдать за его нехитрыми попытками докопаться до правды, как за гоняющимся за своим хвостом щенком. И та ночь, такая тревожная и смутная, внушила Ёнджуну настоящий ужас, который он не испытывал очень давно, его не пугали крики жертв, которым не посчастливилось умереть от его рук, его не пугала кровь, не пугала мысль, что это может окончиться для него смертной казнью. Субин действительно напугал его, Ёнджун не знал с чем сравнить это чувство; наверное, так боятся жертвы.       В дальнейшем страх эволюционировал в интерес: тогда на драйв-ин он хотел изучить его, узнать причину своего странного поведения, понять обстоятельства прецедента и в дальнейшем предотвратить его. Интерес быстро исказился, мысль о совращении и становлении на путь порока и содомии вдруг вызвала волнующие чувства, Ёнджун старался не показывать, насколько сильно это занятие будоражит, не хотел льстить Субину чрезмерным проявлением внимания. И сдался под напором этих же чувств, которые сформировались в огромный комок из интереса, удовлетворения, восхищения, лёгкого опьянения и страха потерять Субина. Ёнджун понимает что не сможет отпустить Субина, даже если захочет. Субин обречён, потому что Ёнджун сделал выбор за него в свою пользу, и если раньше у Субина были крохотные шансы на спасение, хотя их сложно учесть — это больше походило на утопическую возможность выбраться из глубокого колодца с гладкими стенами с ледяной водой. Если бы чудесным образом Субин смог выбраться, Ёнджун позволил бы ему это сделать без преследований и сделал бы ради него исключение, только потому что когда-то Субин очень хорошо трахал его. Но точно не сейчас, когда он довёл Ёнджуна до кондиции своей безропотностью, подчинённостью, искренними чувствами. Да, и это Ёнджуну тоже льстит.       Но так же, как и Субин, Ёнджун сам загнал себя в плен, в котором, как оказалось, ему комфортно, но который противоречит всему его существу. Горящими от переизбытка чувств глазами Субин смотрит на Ёнджуна, всем своим видом будто бы говорит: «Тебе невозможно подражать, тобой можно только восхищаться». Теперь послушного Субина ему мало, Ёнджуну его в принципе мало, ему так нужен тот, кто будет разделять его жуткие интересы.       Одиночество долго было его спутником с самого начала его разрушающего пути. Его окружали то жертвы, то слуги, то простаки, которых можно легко обставить, и ни одного достойного. Он окружил себя книгами, в которых жестокость могла быть утешением — странно жаловаться на подобное, когда сердце задевает искра только от убийств, простые страсти его давно не интересовали, глупо убийце думать об этом. Но такова правда, Ёнджун поднял себя на такую высоту, что оказался в гордом одиночестве.       Субин такой простой, но хрупкий, из него можно что-нибудь сделать, придать нужную Ёнджуну форму, наложить тёмные фильтры и приучить к тьме, укрепить пороком и вечным желанием получить удовлетворение, показать какими методами его можно заполучить, внушить свои идеи через его любовь, а ужасы отеля подсознательно подскажут ему дорогу. Так и получилось то нечто, которое Ёнджун ненамеренно искал в своём окружении и не замечал даже намека на это. Но не искать нужно было, а сделать это самому.       Когда фундамент для построения зла заложен спустя терпеливое ожидание, скоро предстоит приступить к более радикальным методам воздействия. Тогда на сцену был выпущен раненый мужчина, который был частью плана, и вот наступает антракт вместе с его смертью — зритель шокирован, но Ёнджун проработал в нём смирение, показал, что насильственная смерть такой же естественный процесс.       Следом на первый план вышло воспитание удовольствия от применения силы и подсознательное самоутверждение. И то, что владеть кем-то подобному тебе гораздо приятнее. Что можно прийти и получить желаемое, что в этом нет ничего предосудительного. Что отказ — наилучший побудитель применения силы и гиперболизации агрессии. Конечно же, Ёнджун проявляет недовольство только внешне — внутри его всего скручивает от желания почувствовать на себе силу, но он умело скрывает, в нём говорит опыт долгих лет практик изучения эмоций. Он специально отворачивается от очередного поцелуя, старается не смотреть на Субина, чтобы взгляд случайно не выдал его похоть. Всё прямо как тогда, только теперь, будучи жертвой, он удерживает своего маленького агрессора на поводке.       Субин делает всё правильно, по невидимым предписаниям, он обхватывает возбуждённый член Ёнджуна и умело двигает рукой — ещё одна полезная практика для получения удовольствия от Ёнджуна, которая сейчас играет немного не в его пользу, потому что он поджимает губы и жмурится, стараясь сдержать стоны, которые могли бы запросто выдать его намерения.       Их во многом запретная связь подливает масла в охваченный страстью пожар. Ёнджун догадался обо всём на следующий день после, так сказать, их первого свидания на драйв-ин. Его рассуждения и привели его к причине, по которой Ёнджун не мог убить его — важную роль сыграла родственная связь.       Это место не настолько однозначно, оно питается только кровью, уничтожением и разложением, а ничто, как осознанное нарушение всех моральных принципов, делающих человека человеком, не разлагает его изнутри сильнее. Но даже у этого ужаса есть правила, до которых нужно дорасти, просто так этот отель, эта земля, эти мертвецы не предоставят кодекс правил. Не один год изучая загадочный мрачный и печально известный в городе отель, Ёнджун не так быстро пришёл к этому выводу. И вот, согласно одному из пунктов этого несуществующего писания, совершив первое безнаказанное преступление, которое привело в исступление и подсказало дорогу к смертному греху, совершить его больше не получится, тех ярких чувств больше не достичь. И то ли это наказание, то ли вызывает трепет в душе от недосягаемого, но это предстаёт неопровержимым доказательством существования чести среди зла, догмой. Соединив этот факт с имеющейся ситуацией, нетрудно догадаться, что убить человека той же крови, которую Ёнджун пролил впервые, невозможно, вопреки злости к этой крови в душе расцветёт весеннее тепло. Как прозаично. Ёнджун просто не сможет разозлиться на Субина, даже если провокация будет неудержимой, в противоположность Ёнджун испытает невероятную возвышенность. Разве не стоило спрятать слабое место, которым являлся Субин, изгнать его и забыть о своей беспомощности перед ним? Ёнджун поступил разумнее и злодейски раскованнее — нет ничего лучше в его ситуации, чем контролировать процесс становления Субина чудовищем, способным утолить долгую скуку и подарить приятное волнение?       Субин оставляет поцелуи на уголке пунцовых губ, скользит по линии челюсти к мочке, бесстыдно вылизывает за ухом, от чего дыхание непроизвольно замирает. Играя роль сопротивляющегося, Ёнджун, контролируя свою ужасающую силу, хватает Субина за руку, чтобы тот прекратил доставлять ему те удовольствия, которые сейчас ему якобы не нужны. Но Субин послушный мальчик, он знает гораздо больше, чем осознаёт это, он убирает руку с сочащегося смазкой члена и, шире раздвинув его бёдра и немного грубо придвинув Ёнджуна к себе, отстраняется от покрывшейся расцветающими поцелуями шеи. Он будто бы только учится применять полученные знания на практике, касается красивых распухших губ, а после проталкивает в рот на одну фалангу сразу два пальца. Субин словно хочет спросить: «Я делаю всё правильно? Не перегибаю или, наоборот, нужно жёстче?»       Ёнджуну очень хочется прекратить это издевательство над самим собой, показать как он тоже сгорает от желания почувствовать на себе то, с какой силой его хочет Субин. И нет ничего лучше, чем понимать друг друга без слов; Субин, чувствуя это, проталкивает пальцы немного глубже и словно хочет их вытащить, но толкает их обратно снова, так пошло и грязно трахая пальцами в рот.       — Я так хочу тебя, — выдыхает Субин, облизывая свои губы при виде такого зрелища.       Слова — это самое слабое средство для описания его чувств, и почему-то Субин всё ещё прибегает к нему, напоминает Ёнджуну о своей любви, когда это итак до безобразия очевидно. Каждый день Субин думает, что не может любить сильнее, дальше просто некуда, но каждый следующий день его любовь всё крепнет, чувства, кажется, готовы беспощадно проглотить его, вытесняя мысли о ком-то другом.       Субин вынимает смоченные слюной пальцы, приподнимает свободной рукой Ёнджуна под коленом и плавно скользит двумя пальцами. Внутри по-прежнему влажно и липко — они занимались сексом меньше часа назад, так что нет нужды подготавливать Ёнджуна, но хочется подразнить самого себя и оттянуть наслаждение, делая его ещё желаннее.       — Субин, — тихо произносит на выдохе Ёнджун, приподнимаясь на локтях и пытаясь отстраниться от настойчивых ласк. Он не тянется остановить его, но пытается уйти от прикосновений. Субин снова притягивает его к себе одной рукой, заставляя Ёнджуна безвольно упасть на подушку, но на этом его сопротивление ещё не закончится.       Субин вынимает пальцы, когда скоро понимает, что не в силах больше терпеть, берёт его за щиколотки и смыкает их за своей поясницей, пару раз проводит рукой по своему члену и направляет его, медленно проникая на всю длину.       — Может в другой раз? — Ёнджун выставляет ладони, когда Субин хочет поцеловать его. — Нам нужно собираться, мы можем опоздать.       — Тогда нам нужно закончить быстрее, — Субин перехватывает его запястья и придавливает к кровати по обе стороны.       Ёнджун старается скрыть удовольствие, старается больше, чем в ночь своего первого преступления. Но каждое глубокое проникновение выбивает из него судорожный выдох, он отворачивается от очередного поцелуя и поджимает губы, намереваясь лишить Субина громких стонов наслаждения, от которых он, мягко говоря, без ума. На это Субин находит ответ, он пытается поменять угол проникновения и не проходит и минуты, как Ёнджун срывается на прелестные стоны. Ёнджун хочет прошептать, чтобы Субин не сдерживался, что ему так хорошо от того, как резко и быстро его член скользит внутри и как Ёнджун от этого сходит с ума, но одёргивает себя от этой мысли. Хватка Субина быстро ослабляется после того как он получил то, чего хотел, Ёнджун упирается руками в его плечи, не позволяя целовать себя. Субин решает не срывать это сладкое сопротивление и пока воздерживается от поцелуев, но понимает, что обязательно сделает так, как пожелает, и Ёнджун не сможет его остановить. Думая о том, как получить больше и сразу, Субин собирается сломить, как ему кажется, удерживающий Ёнджуна от полного удовольствия наигранный протест, он перехватывает зажатый между их телами член и двигает рукой так же резко в такт движениям внутри, подталкивая к экзальтации. Ёнджун отыгрывает как самый талантливый актёр, он жмурится и сжимает пальцами его плечи, пытается стонать вымученно, изображая боль, которая в его случае нередко граничит с наслаждением. Такое притупление чувств стремительно приближает его к разрядке, и его хватка превращается в поглаживания, в конце концов он выставляет на показ своё желание, протяжно стонет, чувствуя как между их влажными от пота телами липнет сперма. Субин не упускает возможности поцеловать Ёнджуна и сам стонет в поцелуй, ощущая, как Ёнджун сжимается вокруг его члена. Субин делает несколько резких толчков, которые выбивают из Ёнджуна короткие стоны, после чего выходит из него и скользит по чужим губам своими, имитируя поцелуй. Быстрыми движениями руки он доводит себя до оргазма и, прерывисто дыша, лениво целует Ёнджуна.       Субин справился как нельзя лучше, усвоил все уроки, Ёнджун определённо доволен плодами своей работы, готов поставить Субину высший балл и вручить золотую медаль по окончанию первых занятий. Да, это только начало, но довольно успешное, оно прогнозирует успех в дальнейшем освоении порока.       — Хочу отнести тебя в ванную, — Субин оставляет на его губах короткий поцелуй и оглаживает влажными ладонями бока. — Не могу упустить возможность носить тебя на руках.       Ёнджун чувствует, как внутри щемит сверлящее тепло, как же ему хочется вырвать своё сердце, чтобы оно не диктовало свои правила. Он сдерживается, чтобы совсем глупо и по-наивному не охватить Субина руками и ногами и не отпускать до конца дня, нежиться с ним мягкой постели и не беспокоиться ни о чём. Но, конечно, он так не сделает, это не больше чем мимолётный соблазн.       С каждым днём Субин всё меньше узнавал самого себя, но его новое воплощение подталкивало его расти дальше, не предаваясь меланхоличной грусти о прошлом. Он чувствует себя сильнее, чем был раньше, уверенность легко наполняет его, тёплые чувства возвышают. Субин расцветает с каждой минутой рядом с Ёнджуном, больше улыбается, а когда говорит о своём прошлом, то делает это беспристрастно, словно это было не с ним. Его былые интересы сместили новые книги, ранее неизведанные, этим ещё более интересные; они не пугают своими откровениями, их мораль была нестандартной, текст сложен, иногда неприятен, но это было для Субина чем-то новым, чем-то не о подростковой любви и внутренних переживаниях из-за обыденных вещей. Субину вдруг захотелось пересмотреть общепринятые стандарты, в нём прорезался голос, отрицающий обыкновенность и повседневность, которая когда-то чуть не свела его с ума. Он неприкрыто осуждает то, что в течение долгого времени считалось неоспоримым фактом — намеренно выводить некоторых людей на эмоции вдруг стало для него занятным делом. Как они пытаются доказать, что традиции важны и необходимы, но на вопрос для чего хватают ртом воздух, словно рыбы, выброшенные на сушу, и, кажется, сами задумываются зачем, и всё равно продолжают гнуть свою линию сомнительными изложениями.       Язвительность Субина проявляется не только в спорах с некоторыми постояльцами в отеле. Он не упускает возможности вбросить саркастичные слова, специально поддеть кого-то, якобы не нарочно, но его выдаёт горящий в глазах азарт.       Ёнджун приоткрыл для Субина завесу общества, показал, что за такие слова ему ничего не будет, может только жалкое порицание от людей, чье мнение лишь смешило их обоих. Отрицать весь мир гораздо удобнее и менее безболезненно, если это делается вдвоём. Субин слушает Ёнджуна всегда внимательно, накапливает его слова у себя в голове и перенимает ценный опыт. Но больше, чем его слушать, Субину нравится говорить с ним, только с ним он не пререкается — Ёнджун по умолчанию выше, авторитетнее и умнее всех, с кем Субину приходилось общаться. Рядом с Ёнджуном он формирует нового себя, интересную версию себя, сложную, противоречивую, бунтарскую, саркастичную, даже жестокую. Едва рождённая жестокость проявляется только в словах, Субин просто не смог бы причинить кому-то физический вред — внутри ещё ворошится воспоминание об умершем мужчине, но вид крови только настораживает Субина, не вселяет ужас как раньше. Он уверен, что всего-навсего принял факт существования ужасов, что они были и есть в каждом из нас, а вот в умеренном или неистовом проявлении — дело и природа каждого. Он также почерпнул мораль из книг: если природа не знает ни добра, ни зла, то нам ли решать, что должно быть предпочтительнее, порок или добродетель? Первое греет плоть, второе душу, каждый из нас решает, что приятнее тешить. Сейчас то время, когда все превозносят душу, обесценивая потребности тела, которые имеют больше власти над человеческой природой.       Его радикальные взгляды стали заметны родителям, которым Субин стал звонить очень редко. Мать сразу почувствовала его перемену, всё кричало о его перевоплощении: интонация, манера общения, новые слова и термины, которыми он нередко оперировал в разговоре. Она спрашивала всё ли у него хорошо, даже смирилась с тем, что Субин не учится — его голос звучал настолько властно, что это ввело её в ступор. Субин внушил ей, что с ним всё хорошо, и даже больше, он чувствует себя прекрасно, он поборол вредные привычки, но не упомянул, что заимел новые. Мать предложила ему вернуться, на что Субин категорически отказался, сказал, чтобы она больше не предлагала ему таких глупостей, а перед прощанием спросил, как дела у дедушки и, убедившись, что всё как обычно, с корыстными намерениями попросил передать ему привет от Ёнджуна. Мать поинтересовалась, кто это, и Субин сказал, что дедушка обо всём знает, после чего наигранно вздохнул и сказал, что немного устал от этого разговора и что, может быть, потом ещё раз ей позвонит.       Настоящая жестокость рождается от причинения боли близким, так говорил Ёнджун. Субин недолго думая прервал его, сказав, что самым близким для него стал Ёнджун, что никогда он не позволит себе совершить что-то плохое по отношении к нему. Ёнджуна, кажется, не убедили его слова, он сказал, что ему вскоре придётся переступить через нового себя снова, чтобы дойти до конца. Субин не смел отрицать — покорно принял это к сведению, лишь про себя думая, что это действительно жестоко, диктующая расти дальше природа вполне может подтолкнуть его к подобному.       Раньше Субин не знал как правильно завязывать галстук. Поначалу в детстве на какие-то мероприятия в школе мать завязывала ему галстук, но после почему-то перестала, наверное не хотела сильно заморачиваться. На выпускном Субин был в обычной белой рубашке и чувствовал в ней себя нелепо, поскольку все вокруг были одеты красочно, по моде.       Завязывать галстук его научил Ёнджун, и Субин очень даже преуспел в этом — он сам стал носить костюмы, чувствуя себя в них увереннее, под стать Ёнджуну, как одетый в кофточку ручной щенок. Поправив воротник рубашки Ёнджуна, Субин кладёт руки на его плечи, удовлетворённый проделанной работой. Ёнджун всегда безупречен, всегда красив, подчеркнуть его красоту кажется Субину чем-то особенным, сакральным, привилегированным.       Взгляд Субина падает на его губы, но он отказывает себе в удовольствии поцеловать Ёнджуна. Возможность просто взять что-то, принять это как должное, это иногда утомляет, растрачивает интерес. Грудь осыпают искры неутолимой страсти при самовольном отказе от наслаждения, чтобы не пресытиться ею. Это поддерживает их желания, заставляет хотеть друг друга сильнее, не даёт наскучить друг другу.       — Выглядишь прекрасно, — признаётся Субин, не боясь показаться глупым из-за своей честности, — как и всегда, — и это уже не комплимент, а не неоспоримый факт.       Ёнджун не усмехается его признанию, замечает, как по его губам проходится кончик языка, как дыхание немного сбивается, как старательно он держит себя в руках и убирает ладони с плеч. Субин выставляет для него локоть и Ёнджун берёт его под руку, вместе покидая номер.       Зал предстаёт тем же местом, что и при первом их появлении здесь, однако теперь он был наполнен людьми. Все выглядят парадно, женщины в длинных цветных платьях разного фасона, их разные фигуры украшают разные ткани, каждая выглядит привлекательно несмотря на возраст. Мужчины в строгих костюмах, но все гости выглядят будто бы встревоженными, не все заняли места, кто-то ходит по залу, кто поодиночке, кто в сопровождении, словно ожидают чего-то. Заметив Ёнджуна, все быстро обращают на него взгляды, и это совсем не удивляет Субина — Ёнджун слишком красив, чтобы не привлекать внимания. Даже про себя Субин умудряется делать ему комплименты.       Все, кто сидел на креслах, поднимаются, а те, кто нервно ходил по залу, собираются вокруг фуршета, где каждый гость разбирает по бокалу чего-то очевидно алкогольного. Субин смотрит в их сторону с пренебрежением, отметив, что они, такие нарядные и статные, собрались как свиньи возле помойного корыта, и это вызывает у Ёнджуна одобрительную усмешку.       Все быстро занимают свои места, причём расселись все попарно — мужчина обязательно женщиной. С бокалами в руках они устремляют взгляды на пока пустую сцену, в которую чуть позже вдохнут жизнь актёры. С последнего ряда открывается вид на весь зал, словно опера не настолько интересна, сколько сами гости. Но нет, думает Субин, гости вряд ли интересны Ёнджуну, его привлекает именно это место, потому что это делает их выше остальных.       — Актёры играют лучше если за это они ничего не получают, — Ёнджун закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку кресла, собираясь насладиться зрелищем.       Зал наполняется катаклизмом несдерживаемых голосов, гости, словно в агонии, прикладываются к своим бокалам, о чём-то рассуждая вслух, кто об опере, кто о своём, но никто не упоминает о своего имени — эта тайна прячется за масками. На сцене опускается занавес, скрывая свою пустоту и оставляя всех присутствующих в недолгом ожидании.       Субин с интересом наблюдает за происходящим в зале: очень быстро гости расслабляются, их голоса постепенно затихают, все устало откидываются на спинки кресел, как только все бокалы опустели.       Он не вздрагивает, когда к ним кто-то подходит, звук поступи был слышен, так что присутствие постороннего рядом не застало Субина врасплох. Это была Жизель, но её как будто подменили, забрали её тело и вырядили в платье, совершенно несвойственное привычному для неё стилю. Сложно не признать, ей очень идёт. В руке она держит бокал, предположительно с шампанским, услужливо, но со стеклянным выражением лица предлагает его Ёнджуну. Тот, всего раз взглянув на её, принимает бокал, а после протягивает его Субину.       — Прекрасно выглядишь, Жизель, — в приподнятом настроении Субин принимает бокал и слабо улыбается, глядя на девушку. — Правда ведь, Ёнджун?       — Ага, — безучастно выдаёт Ёнджун, жестом руки приказывая ей оставить их.       — Значит ты так не расскажешь мне что это будет, — Субин имеет в виду оперу, о которой Ёнджун с тех пор не сказал ни слова, даже не дал наводку. — Будешь молчать до конца? — Субин, честно признаться, не ждёт от него ни подсказок, ни названия. Он немного отпивает из бокала, про себя отмечая, что был прав, это дорогое шампанское.       — Прояви немного терпения, — улыбается Ёнджун, сравнивая Субина с ребёнком в машине, каждую удобную минуту спрашивающим когда они приедут. — Всё будет понятно с самого начала.       Субин готов поспорить — в театре он был всего два раза, и то на школьных шекспировских постановках, так что вряд ли ему здесь будет что-то понятно, в конце концов Ёнджун вряд ли увлекается творчеством Шекспира. Жалкие минуты перед началом терзают сильнее, чем недели до этого. В этой полемике Ёнджун несомненно бы ответил, что Субин недооценивает свои познания в искусстве, что ему не стоит так критично относиться к себе, и этим бы одержал верх.       За раздумьями бокал незаметно опустевает, Субин сначала оглядывается по сторонам, затем смотрит в зал.       — Разбей его, — приковывает к себе внимание Ёнджун, — прямо здесь, — кивком указывает на пол. — Тогда всё начнётся.       Возражать Субин ни в коем случае не собирается, но почему-то теряется на какие-то несколько секунд, то глупо глядя на пустой бокал, то себе под ноги. Долго раздумывать он не намерен, поэтому замахивается и швыряет бокал на пол, инстинктивно прикрываясь рукой от возможных отлетевших осколков. Только убрав руку и взглянув на беспорядочно разбросанные на полу хрустальные осколки, отражающие серебряный свет освещения, в этот момент заиграла музыка со стороны сцены. И правда, гениально и точно продуманно до мельчайшей детали; как говорит Ёнджун, если хочешь сделать что-то, то делай это больше, чем просто хорошо.       Полутьма наполняет весь зал, люди в пёстрых нарядах теперь кажутся серыми тенями. Абсолютно все обращают внимание на сцену, занавес поднимается, обнажая невероятные декорации в синих тонах.       — Как прекрасна сегодня вечером принцесса Саломея, — тихо произносит Ёнджун, прежде чем играющий роль сирийского стражника актёр пропел своим удивительно громким голосом эту же строчку. — Посмотри на луну, — он тихо шепчет наравне с воспевающей женщиной. — Странная луна. Она похожа на женщину, выходящую из могилы… Она напоминает мёртвую женщину… Кажется, что она ищет мёртвых.       Субин действительно себя недооценил, но он не может вспомнить откуда он знает эту оперу и помнит сюжет. И даже знает, чем всё закончится. Он поворачивается к Ёнджуну, замечая, как зачарованно он следит за происходящим на сцене. Субин снова устремляет взгляд на сцену, пытаясь перенять настрой и насладиться представлением.       Обратив внимание на актёров, Субин замечает одну странную деталь — все они то ли слишком вжились в роль, то ли пьяны, хотя их голоса стабильны и красивы, но они слишком часто падают, явно переигрывая. Падают иногда так страшно, то прямо на колени, то на спину, выглядит это больно, Субину становится интересно было ли это спланировано.       Невольно его привлекает движение в зале — ещё одна привилегия последнего ряда, видно абсолютно всё, начиная от сцены, заканчивая всем залом. Некоторые гости отвлеклись от оперы, будто уже и не слышали звонкого пения, они припали друг к другу: кто-то изучал тело своего партнера через одежду, кто-то страстно целовался, извергая флюиды похоти, кто-то просто невинно держался за руки, пока ещё наблюдая за актёрами на сцене. Теперь и Субина не привлекает опера, он немного встревожен таким поведением присутствующих.       — Что с ними? — тихо интересуется Субин, наклонившись к Ёнджуну.       — Они здесь ради этого, — не отвлекаясь на него отвечает Ёнджун. — Только не говори, что тебя это смущает, — он нехотя переводит на него взгляд, обеими руками касается его лица. — Не отвлекайся, — Ёнджун заставляет его снова смотреть на сцену, при этом сам устраивается удобнее, вновь уделяя внимание опере.       Субину по-прежнему не даёт покоя вспышка странного поведения гостей, но он старается не подавать виду, время от времени бросая на зал встревоженный взгляд.       …Я влюблена в твоё тело. Твоё тело белое, как лилии на некошеном лугу. Твоё тело белое, как снега, что лежат на горах Иудеи и нисходят в долины. Розы в саду царицы Аравийской не так белы, как твоё тело…       Это происходит так резко и неожиданно, что Субин вздрагивает, пребывая в размышлениях о гостях и их непотребствах у всех на виду. Ёнджун кладёт свою ладонь на предплечье Субина, но взгляда от сцены не отводит. Он ведёт ладонью выше к плечу, затем соскальзывает к груди, пальцами сжимая белую рубашку. Стоило пророку на сцене отвергнуть принцессу, назвав её дочерью Вавилона, Ёнджун расслабляет хватку и укладывает ладонь на бедро Субина, опасно ведя пальцами выше.       …Оно ужасно, твоё тело ужасно!.. Но я влюблена в твои волосы, Иоканаан. Твои волосы подобны гроздьям винограда, гроздьям чёрного винограда, свисающим с лоз эдомских в земле эдомитов. Твои волосы подобны ливанским кедрам, великим ливанским кедрам, в тени которых прячутся львы и разбойники скрываются от света дня…       Всё это время напряжённость сковывала тело, но стоило Ёнджуну убрать руку, Субин смог спокойно выдохнуть. Вместо этого Ёнджун не глядя касается его затылка, пальцами перебирая густые чёрные прядки, приводя уложенные волосы в беспорядок. Как только пророк без капли сожаления гонит прочь принцессу, называя её дочерью Содома, рука медленно скользит к шее.       …Я не люблю твоих волос… Но я влюблена в твои уста, Иоканаан. Твои уста похожи на алую перевязь на башне из слоновой кости. Они подобны гранату, разрезанному ножом из слоновой кости. Цветы граната, которые цветут в тирских садах и которые краснее, чем розы, не так красны…       Вопреки предсказуемости, Ёнджун совсем убирает от Субина руку, сосредоточившись на опере. А ведь Субин уже успел возжелать поцелуй, но настаивать он не станет.       Всё это время его тело было настолько напряжено, что только сейчас он может вздохнуть, более-менее расслабившись. Но наполненный непристойностью зал всё ещё не может отпустить его. Некоторые женщины бесстыдно забрались на мужчин рядом, другие предпочли прижаться к креслу, пока мужчины приковывали их своими телами. Зрелище это не самое приятное, Субин не был готов стать свидетелем внезапной оргии посреди оперы. Да что там, мало кто к этому был бы вообще готов.       Невозмутимость Ёнджуна даёт Субину панацею спокойствия, кому как не ему всё знать, он определённо все контролирует, так что Субину нечего бояться, а уж тем более сомневаться в нём. Один из стражников на сцене у всех на глазах вонзает себе в грудь короткий меч, который, словно нож в масло, проникает в его плоть и красное остриё показывается из спины. Актёр вдруг громко стонет, срываясь на крик, и падает на колени, а Субин думает как он так вжился в роль, это действительно талант.       Тем временем принцесса Саломея исполняет свой танец, а присутствующие в зале начинают избавляться от своих одежд и этим вгоняют ничего не понимающего Субина в краску. Он может и отрицает мораль и всё в этом духе, но одно дело делать это за беседами, а другое — видеть акт протеста против морали своими глазами. Одна его сторона порицает происходящее, вторая приветствует, и где-то на тонкой границе витает сомнение, которому Субин невольно придаётся.       Незамудрённый сюжет идёт своим чередом, Субин иногда смотрит в зал не в силах полностью принять происходящее, а на сцене, склонив голову, стоит на коленях пророк, над которым один из стражников замахивается мечом. Субин жмурится в роковой момент удара, глухой звук от которого доносится до последнего ряда. Ёнджун следит за казнью горящими глазами, он на ощупь берёт Субина за руку, поглаживая тыльную сторону его ладони большим пальцем. Открыв глаза, Субин видит, как отрубленную голову кладут на серебряное блюдо и несут его сгорающей от нетерпения принцессе. И это настолько правдоподобно, что вселяет ужас — на что только не пойдут актёры, чтобы реалистично воплотить всё в реальность, их старания достойны уважения. Сцена уже разлилась кровью, а в двух местах лежали два тела.       Внимание опять переключается на гостей, некоторые из которых уже обнажились, они издавали непристойные звуки гнусного наслаждения, заглушаемые музыкой и пением.       — Зачем они, — Субин не знает как правильно поставить вопрос, теряясь на пару секунд, — это…       — Тише, — перебивает его Ёнджун, немного сдавливая его ладонь в своей руке и тут же ослабляя. — Посмотри на это.       Монолог на сцене приковал внимание Ёнджуна настолько, что больше ничего он не может сказать, происходящее и всё вокруг потеряло для него смысл. Искусственное голубое освещение падает на принцессу, которая оставила поцелуй на губах того, чья голова лежала на серебряном блюде, которое она держала в обеих руках.       …На твоих губах был горький вкус. Это был вкус крови?.. Но, может быть, это был вкус любви… Говорят у любви горький вкус…       — Как по-настоящему, — окончание оперы цепляет внимание Субина, вынуждая отвлечься от непристойности гостей.       — Как они вжились в свои роли, — Ёнджун восхищённо наблюдает за тем, как один из актёров оттаскивает в сторону тело стражника. — Превосходно.       Музыка прекращается, уличая похотливые звуки присутствующих.       — Раз уж развлекающиеся господа так волнуют тебя, — окончание оперы означало высвобождение Ёнджуна из оков сюжета; он обращает внимание на Субина, не выпуская его руки из своей, — мы можем оставить их.       Субин не упускает возможность уйти отсюда, старается скрыть от Ёнджуна своё желание не видеть всего этого, поэтому отвечает коротко.       Они провели здесь больше часа, поэтому, когда они поднялись со своих мест, Субин касается своей шеи и наклоняет голову на бок, прикрыв глаза.       — Содомские свиньи, — грубо выражается Ёнджун, впервые, наверное, оглядев зал. — Я хочу кое-что показать тебе, — его пренебрежение быстро сменяется нежностью. Он направляется к выходу, Субин ускоряет шаг, чтобы поравняться с ним. Они не оглядываются назад, на эти мерзости, Субин просто не хочет это видеть, такое зрелище вызывает в нём смешанные чувства, он не знает как правильно реагировать, вернее не понимает какую реакцию от него ждал Ёнджун, но Субин уверен, что справился с этим.       В кабинете Субин позволяет себе маленькую дерзость, — стоя у стола он осматривает документы, однако в руки их не берёт, видимо он ещё не настолько смел. Старается не вчитываться, чтобы не узнать лишнего, но в глаза бросаются даты, не сегодняшние, не прошлые, а именно расписанные на годы вперёд, на десятки лет. Что там за планы такие — это его не должно касаться, он ведь любовник, Ёнджун не обязан посвящать его в свои дела.       Ёнджун не пытается прикрыть оставленные напоказ бумаги. Он достаёт из одного из шкафчиков один бокал вместе с тёмно-бордовой бутылкой вина с дорогой этикеткой. Без лишних слов он наполняет бокал до середины, Субин как ценитель не может не отметить про себя странную консистенцию этого вина — оно будто бы матовое и вязкое, сквозь бокал практически ничего видно. Похоже на кровь, но мало ли, не стоит делать поспешных выводов. Он не спрашивает что это и, кажется, готов выпить яд, если Ёнджун предложит.       Субин берёт предложенный бокал, слегка покачивает его и стеклянные стенки окрашиваются в насыщенный цвет. Боясь передумать и этим разочаровать Ёнджуна, Субин задумчиво смотрит перед собой и делает первый глоток, тут же хмурясь от неприятного привкуса металла. Что ж, у него много вопросов к Ёнджуну. Он сдерживается, чтобы не выплюнуть мерзкую кровь, но послушно проглатывает. Глядя на бокал в своей руке, он прикидывает с чего бы начать, но на периферии замечает возле окна чёткий силуэт обнажённой женщины. Он поднимает на неё взгляд, присматривается, думая как она могла здесь оказаться, но эта мысль покидает его когда он видит, в каком виде предстала несчастная. Кончики её завитых волос едва касаются оголённых плеч, её голова запрокинута назад, руками она придерживает свою голову, а на шее виден настолько глубокий порез, что из него видна щитовидная железа. Вдоль её груди стекает бурая кровь, но её лицо, направленное к верху, не выражает никакой эмоции.       Этого не может быть, это его больное воображение, сильное впечатление от недавно увиденной оперы. Субин мотает головой, силится прогнать наваждение, но противный образ не покидает его. Он жмурится, свободной рукой коснувшись своего лба, чтобы убедиться, всё ли с ним в порядке, но, открыв глаза, перед ним уже нет никого.       — Зачем ты пьёшь кровь? — Субин переводит взгляд на Ёнджуна, образ которого внушает ему спокойствие.       — Она поддерживает мои силы, — спокойно отвечает Ёнджун, который всё это время наблюдал за странной реакцией Субина.       — Значит ты зависим от неё?       — Я похож на зависимого? — усмехается Ёнджун, опираясь рукой на стол.       — Нет, — Субин вспоминает отражение в зеркале себя из прошлого, того, кто действительно был зависим, того, кто выглядел ужасно, был бледным, худым, с серым лицом. На Ёнджуне нет намека на несовершенство, поэтому Субин мысленно бьёт себя по лбу, потому что как он мог предположить такое. — Мне интересно где ты берёшь её, - он предполагает про себя, что это кровь животного, но какого?       — Ничего незаконного, — его слова вызывают у Ёнджуна улыбку, которой Субин никогда не сможет налюбоваться, — мне приносят её, — он бросает беглый взгляд на бокал, затем снова переводит взгляд на Субина. — Выпей ещё немного.       Может быть в этом что-то есть и Субин не дорос до такого, ему ещё придётся испытать сладость таких вещей, поэтому слушается, он не видит для себя другого варианта, кроме подчинения. Ёнджун помогает ему, держит за запястье, когда Субин уже не может пить, только после этого отпускает его руку. Субин чувствует, что если он выпьет ещё немного его стошнит, но Ёнджун не даёт ему времени подумать, он кладёт ладонь на его затылок и притягивает к себе, прижимаясь к его бордовым губам своими, втягивает из его рта кровь. Она тонкой струйкой скатывается к подбородку, Ёнджун не даёт ему отстраниться ни на секунду, упиваясь желанным моментом, он проводит языком по его губам, слизывая следы крови.       — Теперь ты боишься? — он прерывает поцелуй, Субин тут же судорожно вдыхает, всё ещё чувствуя послевкусие металла. Его ответ кажется многословнее, он с новой страстью впивается в эти губы брусничного оттенка и такой ответ Ёнджуна устраивает даже более чем.