Hotel

«По каковому поводу уместно заметить, что людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое — не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести». Никколо Макиавелли «Государь»

      Луна сегодня удивительно прекрасна, её серебряные лучи пронзают весь город, достигая каждого незашторенного окна. В её магнетическом сиянии чувствуется искреннее спокойствие, её рассеянные лучи шепчут сквозь сон молитвы утешения. Все, казалось бы, верят её безмятежности, блаженно наслаждаясь сновидениями. Лёгкая зловещая полупрозрачная дымка тумана накрыла целый город, отравляя умиротворением.       Стараясь не разбудить Субина, Ёнджун сильнее приоткрывает шторы, впуская в номер мёртвый лунный свет, который будто бы на ночь полностью заменил солнечный. Улицы необычайно освещены серебром, не нуждаясь в искусственных огнях. Ёнджуна одолевает желание прикоснуться к Субину, но ему вместе с этим не хочется тревожить его сон. Может быть это очередной кошмар, Ёнджун всё ещё не вправе прекратить это. Сохраняя почти идеальную тишину, он незаметно покидает номер, тихо прикрыв за собой дверь.       За пределами номера дышать становится легче, мысли не ограничиваются одним Субином, возникает призрачный шанс на свободу от безнадёжной влюблённости. Он немедленно направляется вниз по лестнице, по дороге взглянув на наручные часы. Четыре часа и десять минут.       Подвал оборудован как место для пыток: тюремные решетки, колодки, кандалы, операционный стол и несмывающиеся долгие годы пятна крови. Тусклое сияние одинокой лампочки едва освещает пропитанное кровью и ужасами помещение, всё окрашено в грязный тёмно-оранжевый оттенок. Посреди подвала, собравшись в ожидании, Кай и Тэхён удерживают связанного молодого человека с импровизированным кляпом во рту; стоя на коленях и склонив голову, Карина прячет лицо в немного спутанных светлых волосах, а рядом сидит Жизель, обнимает её одной рукой за плечи и шепчет ей что-то, наверняка пытаясь успокоить и привести в чувства; оставив самодельную чёрную тканевую маску на столе, Бомгю от скуки изучает старую печатную машинку. Нервированный этими звуками Кай просит его прекратить, а Карина вдруг несдержанно начинает рыдать, прикрывая лицо обеими руками.       Все резко замолчали с появлением Ёнджуна: Кай схватил жертву обеими руками, прекратив одной рукой шуточно бить Бомгю, который только после этого перестал стучать по печатной машинке; только Карина не смогла сдержать слёз даже сейчас. Не задерживаясь с выбором ножа, Ёнджун берёт первый попавшийся, подходит к безуспешно пытающемуся вырваться парню и уродует его шею омерзительным глубоким порезом, из которого вырываются всплески крови. Взяв его за плечо, Ёнджун грубо толкает жертву на пол, только после этого все оживляются и собираются вокруг убитого. Каждый кто принимал участие в воскрешении должен присутствовать, активного участия не требуется, поскольку бездействие можно приравнять к убийству.       Бомгю берёт Тэхёна за руку ради своего спокойствия в первую очередь, Жизель удерживает Карину от падения, с каждым днём ей всё хуже и хуже. И только тогда появляется удивительно чёткий силуэт возле тела парня склонившейся над ним женщины с тонкими костлявыми ногами и длинными чёрными волосами. Она оголена и бледнее луны, её волосы водопадом скрывают лицо, а руки настолько худы, что больше походят на обтянутые кожей кости. Силуэт склоняется над убитым, и чёрные волосы падают на застывшую маску ужаса на лице лишённой жизни жертвы. Её тонкие пальцы тянутся к его груди, именно в это мгновение абсолютно всё исчезает, уже нет никакого трупа, никакого жуткого силуэта, никакой крови. Она забрала всё до последней капли.       В этом суть ритуала — не всё даётся в дар и принимается как данность. Это своего рода плата за бессмертие — в каждую ночь полнолуния в четыре часа ночи и тринадцать минут приносить в жертву того, кому в этом году исполнилось двадцать два. Это не требует много сил и времени, но при неисполнении у всех одинаково жизненные силы будут вливаться в фундамент этого места и призраки изведут безумием. Ёнджун задумывается, ведь Субину скоро, зимой, исполняется двадцать два.       По завершении ритуала Бомгю тихо шепчет, чтобы слышал только Тэхён, что хочет поскорее уйти отсюда, и тогда Тэхён, взяв его за руку, выводит из подвала.       Карине стало настолько плохо, что Каю и Жизель приходится удерживать её.       Кай немногословен, если требуется, и очень удобен. Без лишних слов он берётся за выполнение любых поручений, такое редкое качество очень ценится Ёнджуном. Насколько он знает, Кай увлекался оружием ещё с детства, что является ещё одной причиной, по которой он располагает Ёнджуна к себе. Отдельной его страстью были дневники, в которых он писал так много и так подробно, что, во-первых, его склонности фантазировать до мельчайших деталей можно было позавидовать, а во-вторых, при обнаружении записей это могло стать поводом принудительного посещения психотерапевта. Перед тем как сбежать из дома Кай захватил свои записи, словно они могли свидетельствовать против него, и с хвастовством предложил их прочесть Ёнджуну, который стал для шестнадцатилетнего Кая кем-то вроде гуру, только потому что он разделял его интерес к насилию. И Ёнджун не упускал возможности хвалить его, даже сейчас благодарит его за старания и лесть.       Кай очень похож на малолетнего психопата. В школе над ним никогда не издевались, сам он не был активным инициатором, скорее наблюдал со стороны и делал выводы, о которых умалчивал. Он не был жертвой насилия в семье, к нему не домогались, он рос в приемлемых условиях. Любил смотреть фильмы с повышенным уровнем жестокости, и хоть он плохо рисовал, пытался на черновиках изобразить сцены насилия над кем-то, например, над тем парнем со второго ряда, который любит льстить учителям и находить для себя выгоду. Конечно же, Кай врал больше всех и был патологическим лжецом, но, когда дело доходило до обсуждения эпизодов насилия и пыток, он разглагольствовал так, что его сложно было заткнуть. Ёнджуну кажется, что он просто пересмотрел фильмов с высоким рейтингом. Но Кай так прост, именно поэтому играть с ним доставляет ему такое удовольствие. Всегда знаешь, что он пустит в ход, что скажет и каким образом сложатся мысли в его голове. Ветер в голове Кая никогда не меняет направления.       — Положите её на стол и свяжите, — приказывает Ёнджун, расстёгивая пуговицы на манжетах белой рубашки.       — Что вы хотите сделать? — осторожно спрашивает Жизель, удерживая руку Карины, которая пытается её выкрутить и выбраться. Вместе с тем Жизель помогает Каю уложить сопротивляющуюся Карину на операционный стол.       — Сомневаешься во мне? — звучит не как упрёк, но Жизель предпочитает промолчать.       Едва Каю и Жизель удалось привязать Карину к столу ремнями, Ёнджун закатывает рукава по локоть и делает небольшой надрез ножом на подушечке своего пальца. Надавив на щёки Карины, он заставляет её раскрыть рот и проталкивает палец, с садизмом надавливая. Наблюдавший за этим издевательством Кай робко интересуется, нужна ли здесь его помощь, на что Ёнджун жестом отправляет прочь по своим делам.       — А ты останься, — он обращается к Жизель, не глядя на неё. — Будешь помогать мне с операцией.       — К-какой? — она заикается, смотрит на удаляющегося из подвала Кая, как на угасающий огонёк надежды, после чего переводит полный сожаления взгляд на Карину.       Но ответа не следует; Ёнджун обхватывает обеими руками бледное лицо Карины, вынуждает смотреть её прямо и после недолгого сопротивления замечает странный огонёк в её глазах. Его сложно интерпретировать, в нём есть всё: смешанный в одной ступе страх с надеждой на спасение, бесконтрольная паника и необыкновенное для её положения смирение.       — Нужно извлечь этот камень глупости из твоей головы, — он, наконец, ставит её перед фактом, когда её глаза накрывает пелена ужаса, её взгляд устремляется через его плечо, где, по всей вероятности, находится то, что так сильно потрясло Карину.       — Разве её не следует для начала… успокоить? — Жизель обеспокоенно потирает ладони о широкую кофейного цвета кофту с капюшоном, встревоженно бросает взгляд на шкаф, в котором хранятся многочисленные орудия пыток.       — В этом нет необходимости, — Ёнджун оставляет Карину в покое, направившись к выбору инструмента для операции. — Куда я дел орбитокласт? — он спрашивает то ли себя, то ли Жизель, изучая представленные на выбор скальпели, различные ножи, щипцы и прочие ужасающие атрибуты. — Фриман верно отметил пользу ножа для колки льда, — выбор останавливается на этом предмете, вместе с ним Ёнджун берёт небольшой металлический молоточек.       — И в чём заключается моя помощь? — решается спросить Жизель, подойдя к столу чуть ближе. Ёнджун перекладывает инструменты в одну руку, смахивает с лица Карины волосы и трогает её щеки, проверяет её пульс на шее.       — Запоминай, — он произносит отстранённо, склонившись над Кариной и, приподняв дрожащее веко своей жертвы, приставляет остриё ножа, после чего слышится звонкий стук по ручке ножа для колки льда металлическим молоточком.       Нередко Бомгю предпочитает игнорировать то, что для обычных людей является обыденностью. Необычная обстановка для него приравнивается к нормальной. Он рисует на крыше, пока порывы осеннего ветра пытаются подхватить листы из его блокнота, или, прижав вырванную чистую страницу к окну в номере, прорисовывает карандашом полупрозрачные контуры деревьев, машин, вывесок.       Словно шагая рядом, его небольшую странность преследует ухудшающееся с каждым днём ментальное здоровье. Всё чаще он видит то, что не видит никто кроме него; слышит голоса, которые не мучали его раньше; ему всё время кажется, что за ним следят, а кошмары в связи с этим становятся будто бы опаснее. Никто ничего не может с этим поделать, Бомгю остаётся только смириться и ждать минуты просвета, как лучик солнца посреди чёрного шторма. Хотя, наверное, глупо полагать что совсем уж никто ему не поможет.       Тэхён ненадолго отлучился по каким-то своим делам — Бомгю не запомнил, его внимание было охвачено созданием зарисовок, претендующих на гениальность. Улёгшись посреди номера на полу, он положил блокнот на пол перед собой, закрашивая тень нарисованной фигуры, которая сама была чьей-то тенью. Резкий телефонный звонок не пугает его, но заставляет обратить внимание, замерев с простым карандашом в руке. Оставив карандаш рядом с блокнотом, Бомгю поднимается с места и, подскочив к столику, на котором находится проводной телефон, берёт трубку. По привычке накручивая провод на палец, Бомгю замечает, что телефон к проводу не подключен.       Такое бывает, это давно не пугает, но иногда удивляет. Все уже привыкли к подобным явлениям, только Карина иногда взвизгивает от похожих происшествий.       На том проводе тишина, даже гудки не идут. Удерживая трубку между плечом и щекой, Бомгю пробует подключить провод к телефону и только после он слышит в трубке глухой голос.       Отдалённый, вроде бы женский, а вроде мужской, он не берётся утверждать. Но проблема не в тембре или интонации, ужас в том, что он говорит. Вернее напоминает. Прижав ладонь ко рту, Бомгю с ужасом слушает каждое слово, произнесённое кем-то неизвестным, на глаза подступают слёзы — слова ударяют набатом, каждое из них словно приближает его смертный приговор.       Вообще сложно взять во внимание минусы бессмертия, все они меркнут в преобладающем количестве плюсов. Но, пожалуй, к минусам стоит добавить невозможность почувствовать удовольствие от простых страстей. Алкоголь становится на вкус редкой дрянью, а от дыма сигарет внутри не пробуждается ничего. И если это входит в определённые запреты, то Ёнджун просто не может их не нарушить, даже если это пойдёт ему во вред. Он совсем забыл о сигаретах, хотя когда-то страдал от зависимости — они всё так же лежат в самом нижнем выдвижном ящике вместе с пепельницей. Один, восемь, десять, тринадцать.       Дорогая на вид гравированная мелкими зелёными узорами зажигалка, английские сигареты в портсигаре — и зачем это ему теперь? Ёнджун не знает зачем поджигает кончик сигареты и втягивает дым, потому что это не даёт ему ровным счётом ничего.       Все мысли начинаются с Субина, проходят своеобразный цикл и возвращаются обратно к нему. Ещё никогда чьи-то неопытность и невинность не казались Ёнджуну настолько притягательными.       Взгляд цепляется за оставленные на столе бумаги — мошеннические схемы. Патологический случай, когда преступление совершается ради самой идеи преступления.       Все живущие в городе могут только догадываться о том, что происходит в богом забытом отеле и молиться, как бы не оказаться здесь. Неведение грамотно вселяет в них ужас, они воображают то, чего здесь не может быть или представляют то, что по здешним меркам детский лепет. И всё же, не зная ни о чём конкретном, люди боятся. Ёнджун делает всё, что склонить весы Фемиды в свою пользу; если никто из живущих в городе, помимо тех, кто занимает высокую должность, не знает ничего, то нет ни повода, ни улик, чтобы обвинить его в преступлениях. Просто у кого-то недостаточно полномочий, а кто-то, не стесняясь, превышает их.       У наследовавшего какую-никакую власть в виде обладания отелем, со временем поразившим город своими ужасами, словно чума, нет причин притеснять подданных. Те, кому посчастливилось увидеть нелюдимого Ёнджуна, имеют все шансы остаться в живых, творить злодеяния напоказ было бы опрометчиво. Страх вопреки неуправляем, а вот лёгкое волнение, распространяющееся через новости об убийствах — вполне. Люди смогут отплатить любовью, если не увидят чрезмерных пороков, вызывающих ненависть. Они встревожены, но знают, что им ничего не угрожает, в отличие от приезжих, либо настоящих преступников. Такова преступная монополия — осмелившихся проявить девиантное поведение быстро настигает наказание, поскольку, переживая за присутствие только одного преступника, другие им кажутся жалкими клоунами. Однако люди не восстают, не только из страха, а больше от переживания, что жестокое время породит ещё более жестокого человека. Но жители города в остальном вольны делать всё, на них наложены две несокрушимые заповеди: молчать и не сопротивляться. У послушных есть возможность проявлять любовь, у непослушных — бояться, потому что всем здесь всё известно, все слышат всё, не слышны только громкие мысли в голове и тихие рыдания по ночам.       Нет более действенного метода укрепить своё положение, чем заключать сделки, ослаблять чудесным вином, вызывающим привыкание, а после контролировать. Обманом ему удалось подчинить себе целый город, а власть уже распространилась и дальше. Сотрудничать со слабыми, ослаблять сильных, при возможности расправляться со своим же союзником ради выгоды — ещё один жестокий, но удобный способ правления. Таким образом, он добился покровительства, диктуя правила с низов.       Поистине страсть к завоеваниям — дело естественное и обычное; и тех, кто учитывает свои возможности, все одобрят или же никто не осудит; но достойную осуждения ошибку совершает тот, кто не учитывает своих возможностей и стремится к завоеваниям какой угодно ценой.       После неожиданного перерождения Ёнджуну не потребовалось много времени, чтобы вновь заявить о себе. Он знает достаточно, чтобы снова оказаться там, откуда бессовестно его столкнул племянник, в скором времени поплатившийся за свою дерзость, хоть в секунду своей смерти Ёнджун был счастливее чем когда-либо.       Поощрять кого-то после наказания куда приятнее, чем наоборот. Это пришло с опытом после долгих лет практики жестоких пыток и учений, тогда Ёнджуну было интересно, насколько он превзойдет Эда Гейна, Карла Денке, Эрла Нельсона и многих других выдающихся серийников. Но больше всего на него оказал влияние Эд Гейн, в своей невинной гениальности он побудил к совершению ещё более тяжких преступлений, не поддающихся цензурному описанию. Невинно действующий преступник, мыслящий как ребёнок, это действительно поражает. Такую преступную невинность Ёнджун стал замечать в трансформации Субина, это вселяет в него восторг от пробуждения сокрытой в свете жестокости. Однако если бы Субину не посчастливилось встретиться с Ёнджуном в тридцатых-сороковых годах, то, скорее всего, не дожил бы до следующего дня после встречи. Тогда он был на пике.       Никогда Ёнджун не проявлял жестокость к своим адептам. Наказывает за проступки, это лишь часть воспитания, но не подавляет их волю, наоборот, благодарит за верное служение. Только предательство способно вынудить на применение крайних мер, а всё остальное можно отпустить. Благодарность должна вытеснять садистские мысли, она и причина, по которой Ёнджун так долго находится у власти.       Его ни на секунду не мучила совесть, когда он проводил операцию. Ёнджун не причисляет это к наказанию — скорее благословление, снисхождение, Карина должна быть благодарна за его доброту, очень скоро все её кошмары прекратятся. Можно сказать, что она воссоединится с этим местом, а есть ли лучшее служение, чем это?       Не зная ни тоски, ни жалости, ни тем более любви, Ёнджун вершил ужасающие преступления за закрытыми дверями отеля. Высшее общество прекрасно знало, даже принимало участие, чем тешило самолюбие Ёнджуна, и казалось, что ничто не способно остановить круговорот кровопролития. От убийств из сладострастия он перешёл к убийствам по необходимости, поскольку чувства настолько притупились, долгие годы злодеяния сказались на его желаниях, какое-то время он перестал чувствовать что-либо, когда стрелял в кого-то, или собственными руками сжимал чью-то шею, но излюбленным орудием убийства у него всегда были его руки. Новая жизнь диктовала новые условия — жажда крови, жертвоприношения в полнолуние. Это легко было принять и это малая плата за вечную жизнь и возможность творить бесчинства. Вместе с новой жизнью и молодым телом это место благословило его безмерной страстью. Если раньше, замахнувшись на обездвиженную жертву с ножом, полоснув её плоть лезвием, он бы не испытывал ничего будоражащего, то теперь даже сама мысль об убийствах приятно волнует его. Не зная как исчерпать запас энергии, он по возвращении принялся убивать самыми грязными и изощрёнными способами, используя свои знания о врачебном деле. Страсть выражалась не только в этом — кроме жестокости возродились с возрастом забытые потребности. Это место отблагодарило за полвека пролитой на эти земли крови, которая напитала дремлющее зло.       Ёнджун стал смотреть на всех либо с вожделением, либо как на потенциальную жертву. Что-то сломалось в нём в момент смерти, может это и есть крайняя степень деградации, может причиной стало пробудившее его зло. Он нередко ловил себя на мысли, что смотрел на тех, кого считал учениками, а те в ответ превозносили его как учителя, — с желанием, неправильным, но это глупо, судить о правильном и неправильном, совершая страшные преступления без муки совести. И всё же его новое тело, а может, старое — сложно сказать, — требовало удовлетворения. Кому как не Субину под силу принять этот удар на себя, усмирить бушующий океан внутри Ёнджуна. Запретная связь стала недолгим спасением от многих преступлений, которые он мог совершить, временно удерживающим якорем.       Ёнджун любит Субина, он так думает и выражает это по-своему. В дозволении, небольшой вольности — другой бы вряд ли решился вести себя так отважно. Например, Ёнджун позволяет целовать себя, когда этого пожелает Субин, а не когда ему самому это нужно. Тяжело прятать свою природу от того, кого настолько любишь, кажется, что Субин уже всё понимает и принимает его таким, какой он есть, и может ли Ёнджун требовать большего?       Зажатая между пальцев сигарета быстро тлеет; Ёнджун задумчиво стряхивает пепел и делает ещё одну затяжку, не чувствуя, как и раньше, ничего. Субин для Ёнджуна что-то действительно новое, рядом с ним он больше не чувствует себя застывшим в золотисто-жёлтом янтаре насекомым. Ему приятно думать о Субине, о том, что может прийти и просто обнять его когда захочет. До безумия нежные чувства изводят Ёнджуна вместе с неутолимой похотью, он никогда не знает в какую сторону склонятся эти весы на этот раз. Это произошло так неожиданно, вместе с Субином изменился и он сам, в особые моменты его посещает ранее незнакомое чувство — совесть, или ему только кажется. Тяжело осознавать, но его жестокость по-прежнему никуда не делась, только усреднилась, мысли об изощренности преступлений сменились мыслями о Субине. Когда он рядом Ёнджуну сложно сосредоточиться на чём-то одном, он с лёгкостью готов уступить желаниям Субина, позволяет пускать саркастичные шутки в свою сторону, а это не было дозволено никому ранее. Ёнджун ещё не до конца понимает какую роль сыграют эти перемены, в хорошую ли (хорошее для него то, что остальные считают неприемлемым), а может, в плохую (хорошую для остальных).       Если раньше Ёнджун принимал чувства Субина как само собой разумеющееся, как-то что принадлежит только Ёнджуну, теперь же он не может вспомнить момент, когда перестал об этом думать, думать только о себе. Собственные чувства больше не поддаются разумному объяснению — контролировать кого-то и давать указания гораздо удобнее, чем разбираться в себе, и неудивительно почему до этого Ёнджун избегал ярких проявлений эмоций, до которых так долго не мог дотянуться. И как ответить на собственные вопросы, не обманув самого себя? Рефлексия всё чаще затягивает его в громкий омут кричащих мыслей.       Всё Ёнджуну напоминает о Субине: книги в шкафу, которые Субин почти все перечитал от скуки; подоконник, на котором Субин провёл оставшееся лето, нежась в тёплых солнечных лучах с какой-нибудь книжкой в руках; место на полу, где впервые на его глазах умер человек, тот день Субин действительно запомнил навсегда, это видно по его глазам, сломленности, которая теперь придаёт ему особый шарм. Кажется, что сейчас эти воспоминания для него не более чем страшный сон, он быстро принял происходящее, пусть даже в ущерб себе.       Субин больше не тот к кому можно прийти и эгоистично присвоить себе. К нему хочется подобраться, понять его, незаметно менять внутри него флажочки с зелёных на красные. С Субином интересно, он приобрёл характер за короткое время, не стесняется выражений, перенимает частичку от Ёнджуна, который в ответ непроизвольно приобрёл крупицу доброты, которую спрятал глубоко в себе, чтобы не показывать никому и не видеть самому.       Нет, это невыносимо, эти мысли снова никуда его не приведут. Ёнджун тушит сигарету в пепельнице и оставляет её там же, игнорируя собственную педантичность. Его кабинет, в котором он провёл чуть больше полвека, ощущается тюрьмой. Оставив всё в таком виде, он собирается уйти, пока не понимая куда, то ли убить кого-то, чтобы привести себя в чувство и пробудить заснувшую жестокость, то ли пойти к Субину и вырастить в себе медленно убивающую его нежность. Ответ один и он очевиден.       Осень принесла приятное цветение в душе, поскольку в холоде найти себя гораздо проще, — лето во многом обманчиво и инфантильно. Ёнджун ощущает себя запертым в клетке со своим же неконтролируемым чудовищем. Оно терроризирует его сны, не даёт сосредоточиться на важных деталях, его присутствие вызывает лёгкое беспокойство.       Субина уже долго мучают ночные кошмары, с которыми он ничего не может поделать. Он не догадывается о природе жутких сновидений, списывая всё на психологические факторы и монотонность. О том, что происходит во снах, Субин умалчивает, просто называя это бредом, но Ёнджун точно знает о содержании кошмаров. Всё обычно и банально просто: в большинстве своём кошмары основаны на преследовании, попытке сбежать от таинственно-ужасающего плода своей фантазии, это может сопровождаться насилием и даже убийством. Субина мучает другое, в его снах преследователь именно он, каждый раз он маниакально убивает кого-то, и только после пробуждения осознаёт, что это настоящий ужас, что это наваждение ночи, такое мало кому может понравиться, а в его случае это ещё внушает тревогу.       Очередной кошмар, но Ёнджун не спешит его будить. Во сне Субин хватается руками за грудь, его дыхание напрочь сбито и выглядит он как при высокой температуре. Медленно приблизившись к нему, Ёнджун проводит ладонью по влажным от испарины волосам, скользит к щеке, затем к шее, в садистском наслаждении слегка надавливая. Ему так не хочется прерывать его кошмар, возможно на самом интересном месте, Субин должен увидеть и прочувствовать это во сне, прежде чем приступить к реальности.       Но резко дёрнув его за плечо, Ёнджун вырывает его из цепких лап ночного кошмара и тогда, тяжело дыша, Субин обеими руками хватается за руку Ёнджуна, как за единственное спасение от страха. Он тихо просит Ёнджуна остаться, едва придя в себя, в свойственной ему наивности слабо тянет его к себе, не оставляя выбора.       Мёртвый лунный свет падает на лицо Субина, ему приходится отвернуться, взяв Ёнджуна за руку и обняв ею себя, не позволяя больше уйти.