Hotel

«Человеческое существо в своей порочности всегда страшнее любого нечеловеческого» Г.Ф.Лавкрафт «Ужас в музее»

      Субин оказался дико ревнивым ко всему, что не относится к нему. Он и сам не замечал за собой, каким ярым собственником он может быть. Он требовал, чтобы Ёнджун воскресил в воспоминаниях всех своих любовников и любовниц, коих было предостаточно в жизни Ёнджуна, и уничтожил их у него на глазах, откровенно высмеивая каждого и каждую, чтобы после ощутить к ним самое величественное отторжение. У Субина до него никого не было, он предельно честен с ним, но вот не так давно он решил покончить со всеми, кто был у Ёнджуна до него. В одном он благодарен всем его любовникам — за невероятный опыт Ёнджуна, его изобретательность и неуёмную страсть.       Ёнджун чаще отвлекается от работы, причём довольно просто — Субин почти не прилагает никаких усилий для этого. Если он хочет прогуляться с ним, то достаточно прийти к Ёнджуну в кабинет, взять за руку, перед этим страстно поцеловав в губы, и отвести в сад, либо пройтись по городу, вот так просто. Будто бы Ёнджун его игрушка, с которой он может поиграться когда захочет. Но не бросить, ни в коем случае, Субин готов сдувать с него пылинки и носить на руках. Один раз, прогуливаясь по парку, Ёнджун совершенно случайно споткнулся и злобно проклинал весь мир (Субин тогда испытал дежавю), тогда Субин взял его на руки и нёс его так, пока Ёнджун приобнимал его одной рукой за шею. Правда Субин быстро устал и ему пришлось отпустить Ёнджуна, но как ему было приятно почувствовать себя спасителем, героем, только для Ёнджуна.       Всё дошло до того, что Субин может заявиться к нему в кабинет, скинуть все документы со стола, прекрасно зная, что ему за это ничего не будет, усесться на стол и притянуть Ёнджуна к себе за поцелуем. Как же Субин счастлив, счастлив, что раньше не уехал домой, — а что его там ждёт? Здесь у него самый прекрасный, самый невероятный, самый горячий и самый интересный Ёнджун, с которым он может проводить время сколько ему угодно. А что дома-то? Обычная жизнь? Такая жизнь теперь кажется Субину необычной. То ли дело здесь, в городе, где работают самые тупые полицейские, орудует самый неуловимый убийца, здесь прекрасный пляж, прекрасное солнце, необычные цветы в саду, забавные Тэхён и Бомгю, симпатичная Жизель и взбалмошный Кай, но самое главное Ёнджун, к которому на трезвую голову сложно подобрать правильные эпитеты. Кстати, о трезвости. Никакой алкоголь в мире не сравнится с поцелуями Ёнджуна, это отдельная степень зависимости. Субин хотел бы запомнить каждый проведенный момент с ним, каждую секунду, каждое случайное прикосновение, и теперь это в его силах, потому что раньше было по-другому, vinum — memoriae mors.       Так проходит преддверие Рождества.       — Значит ты кровожадный вампир, — сидя на столе прямо напротив Ёнджуна и свесив ноги, Субин немного горбится, опираясь руками о край стола. — И ты убиваешь людей, — он выпрямляется, ведёт плечами, устав сидеть с кривой осанкой. — Но если вампиры мёртвые, то почему ты такой горячий? — знакомым движением Субин ведёт носком лакированной туфли по ноге Ёнджуна, поднимаясь выше.       — Потому что это я, а не кто-то другой, — опираясь на спинку кресла, Ёнджун призывно раздвигает ноги, позволяя Субину делать всё, что ему угодно.       — Все вампиры так классно трахаются? — опираясь ступнёй на колено Ёнджуна, спрашивает Субин.       — Только я, — отвечает Ёнджун, следя за каждым движением Субина.       — Что бы ещё спросить? — Субин опирается ладонями на стол позади и поднимает взгляд вверх, недолго глядя в потолок. — Давно ты ешь людей?       — С июля, — Ёнджун выдыхает, когда Субин ведёт ногой дальше по бедру, но останавливается.       — Меня тоже хочешь? — опираясь носком туфли между разведёнными ногами Ёнджуна, Субин непроизвольно проводит языком по пересохшим губам.       — Хочу, — признаётся Ёнджун, выдыхая, словно его признание из него выбивали.       — Как много я о тебе не знаю, — Субин не может поверить в то, что говорит, поэтому усмехается, принимая сказанное за шутку. — А ты можешь сказать точное количество своих бывших?       — Не знаю. Для тебя это так важно? — Субин кивает, и Ёнджун, коснувшись кончиками пальцев лба, словно его мучает головная боль, жмурится, пытаясь вспомнить или хотя бы представить приблизительное количество своих любовников. — Следующий вопрос, — сдаётся он, снова расслабившись на кресле.       — Ты не боишься солнечного света, — Субин вспоминает его нежную кожу в тёплых лучах на пляже, — серебра, — даже прямо сейчас на запястье Ёнджуна на вид тяжёлые наручные часы. — Может быть боишься осинового кола?       Этот вопрос рассмешил до этого серьёзного Ёнджуна. Он, подхватив это игривое настроение, проводит от колена Субина выше по бедру и прекращает это, вновь откинувшись на спинку кресла.       — Похоже, что я чего-то боюсь? — встречным вопросом отвечает Ёнджун, когда Субин убирает ногу и теперь уже сам наблюдает за ним.       — Конечно, — Субин отвечает так, словно это понятно как два плюс два. Он ложится на стол и чувствует несколько бумаг, которые достаёт из-под головы, всматривается в текст, не понимая некоторых сложных юридических терминов, и бросает документы на пол. — Хочу лето, — не рассудив о предыдущей теме разговора, Субин начинает новую, раскинув руки на столе. — Мне не хватает солнца, я чувствую себя ужасно, — галстук будто бы после этих слов стал сдавливать его шею. Он пробует не глядя его снять, как это делает Ёнджун, но быстро сдаётся и поднимается со стола, склонившись над Ёнджуном и опираясь руками на подлокотники. — Сними его, я не могу так, — просит Субин, но Ёнджун касается его воротника раньше его просьбы. Так заботливо, такими лёгкими движениями, будто бы мать собирает рано утром в школу на какое-нибудь мероприятие, где обязателен дресс-код.       — Ты поедешь со мной в Аризону? — взгляд падает на ёнджуновы губы, но Субин пока не решается его поцеловать. — Гранд Каньон, например.       — Может быть, — звучит как «Нет, это плохая идея, у меня много работы».       — Я так хочу путешествовать, — мечтательно вздыхает Субин, когда Ёнджун стягивает с него галстук и просто накидывает на шею.       — Тебе легко говорить, ты без работы и денег, — поправив его белый воротник, Ёнджун расстёгивает верхнюю пуговицу.       Это Субина никак не оскорбляет, напротив, он чувствует в этом своё преимущество. В том, что он не работает, а ему это и не нужно — у него прекрасный парень с собственным отелем. Зачем ему работа? Ему и так всё нравится, он, оказывается, по своей природе гедонист.       — Давай путешествовать, — его рука касается чуть выше колена Ёнджуна. — Мы можем красть для тебя кровь из донорских учреждений, — Субин льнёт губами к его шее и ставит колено между разведённых ног, напирая на него всем телом. — В крайнем случае можешь укусить меня.       Ёнджун не отвечает, наверняка считая эту идею предварительно опрометчивой, что даже говорить об этом не желает. Субин ослабляет его галстук, оттягивает воротник и спускается поцелуями ниже, прерывисто шепчет, как вместе они могли бы посетить Гранд Каньон, после чего они бы задержались в Флагстаффе, оттуда прямиком в Финикс. И ещё Техас, как же Субин хочет побывать в Далласе, в детстве его внимание вместо детских мультфильмов захватывали вестерны, которые он любил смотреть с отцом на старом диване, вытянув ноги и положив голову на колени отца. Он никогда не был во Флориде, никто из родственников там не живёт, ехать туда родители не видели смысла — пересекать страну от одного берега океана к другому, есть ли в этом логика? Но там жизнь всё равно другая: воздух там свежее, пляжи длиннее и многолюднее, коктейли слаще, а солнце жарче. С кем бы ещё Субин мог пересечь всю страну ради такого удовольствия, если не с Ёнджуном?       — Ты был в Далласе? — Субин зарывается пальцами в его тёмные волосы, когда Ёнджун приподнимает его за бёдра. — Или в Форт-Уэрте? — он оставляет поцелуй на его шее, слегка втягивая кожу и оставляя краснеющий след. — Или в Хьюстоне?       — Так любишь Техас? — и Субин кивает, прижимаясь к нему всем телом. — Я был в Далласе по очень важному делу, — окутывая таинственной вуалью причину своей поездки в Даллас, Ёнджун так дразнит Субина, который всё ещё ведёт себя как ребёнок, впервые услышавший что-то о новой интересной сказке.       Дверь в кабинет Ёнджун не закрывает, не смотря на замечания Субина — «в их интересах пройти мимо и сделать вид, что ничего не видели». Он прижимает Субина к постели, блуждая руками по его телу через одежду и рассказывая невероятные истории своих путешествий в конце сороковых и начале пятидесятых. О том, как он впервые побывал во Франции в сорок шестом, но не задержался там надолго, он совсем не понял этот европейский шарм, несмотря на то, что он с детства изучал несколько иностранных языков, в том числе латынь. Но его поездка по Америке была гораздо насыщеннее и интереснее, тогда он оставил отель во владении своего ответственного знакомого. Путешествуя по разным штатам, он собирал книги, брал газеты и изучал сводки, искал хоть что-то, что могло быть связано с серией странных убийств или таинственных исчезновений. Сам же выглядел приемлемо, с уложенными волосами и в широком пиджаке. Однажды в мотеле он стал свидетелем одного страшного убийства, не напрямую, но слышал женский крик через стену, прибавил звук радио и, прикуривая сигарету, читал газету, разыскивая то, что уже долго искал. Он настолько пронизан убийствами, что теперь они невольно преследуют его. Но больше чем эта страсть его интересовали аномальные случаи, сверхъестественные, можно сказать. Отель, его собственный, и то, что в нём происходит, — вот что его тревожило. Его отец был глуп и чертовски слеп, раз не замечал таких очевидных странностей.       Субин слушает его истории, чуть ли не задержав дыхание, чтобы впитать каждое слово, целует его в шею, чтобы не перебивать. Ёнджун отстраняется и стягивает с него брюки, не прерывая свой рассказ. Ещё никому не удавалось услышать о нём так много, а сознаваться перед кем-то, кроме заснувшей навсегда совести, может быть на самом деле приятно. Субин старается не целовать его слишком часто, оглаживает его тело руками и внимательно слушает, словно самую интересную лекцию или как детскую сказку. В конце концов даже взрослые любят сказки.       Ёнджун переворачивает его на живот, приподнимая за бёдра, и оставляет беглые поцелуи на его плечах, шее, спускаясь к спине. Субину далеко до изящества, он не может так красиво выгибаться, так сладко стонать, но именно таким его любит Ёнджун.       В сентябре пятьдесят первого, остановившись в придорожном мотеле недалеко от Камдентона, он устаёт от долгих разъездов и нестабильности. Первая верная мысль — вернуться в отель и разрешить все имеющиеся финансовые вопросы, но тогда выходит, что эта затянувшаяся поездка была бесполезной тратой сил, денег и времени. Путешествие ничего ему не дало кроме негативных эмоций и усталости; бросить всё значит признать собственное бессилие. Вся информация, которую он черпал из новостей, была бессмысленной, это были обычные преступники, обычные убийцы, в их делах не было примеси сверхъестественного.       Копаясь в городских архивах с позволения своего ещё одного хорошего приятеля, Ёнджун тщательно изучал историю отеля, до того как это место вообще стало отелем. Ему вдруг пришла в голову одна интересная мысль — и как он об этом не подумал раньше? Прежде чем вернуться ни с чем, он решил попытать удачу, которая отворачивалась от него всякий удобный раз. Отправной точкой его дальнейшего возможного разочарования станет пригород Бостона. Но нет, это стало не просто разочарованием, оно разрослось глубокими корнями в отчаяние. Ему удалось обнаружить заброшенное место, старый дом, о котором все рассказывали жуткие вещи, якобы там пропадали люди. Наверное именно это искал Ёнджун, но как это отвратительно, когда достигнутая таким трудом цель даже вполовину не оправдывала надежд.       Это ветхий деревянный коттедж, внешне в нём не было ничего примечательного, всего лишь жутковатый вид. Но этот участок уже кому-то принадлежал, хоть там никто не жил, поэтому Ёнджуну пришлось тайно проникнуть туда ночью и, как и в отеле, в нём было что-то с порога наводящее ужас, неоправданный ничем страх, тревога, чувство, что кто-то из тёмного угла неустанно наблюдает. Но это место не дало никаких ответов, лишь то, что отель не одинок в своих кровавых кошмарах.       Нет никакой древней скрижали, тайной письменности, кучи свитков с папирусами и секретов на латыни. Немой ужас.       Ёнджун возвращается после своего путешествия разбитый от разочарования и опустошённый. Отстранив своего коллегу от дел, он, не вчитываясь в слова на бумагах, просматривает лишь заголовки названия документации, размышляя о дальнейшем. Продолжив свои страшные и скрытые от посторонних эксперименты по изучению живущего здесь зла, приправленные отборной жестокостью, отель сам ответил на все его вопросы, ответы на которые Ёнджун искал где угодно, но не здесь. Это снизошло на него как озарение и благодарность.       Толкаясь в податливое тело под собой, Ёнджун проводит руками по сгорбленной спине Субина, выглядит задумчивым, анализируя свои воспоминания. Может быть тогда он искал кого-то, кто ещё не появился на свет. На время поездки ему было почти пятьдесят, но сейчас его отражение обманывает его, выдавая не то, что он представляет из себя на самом деле. В этом теле много преимуществ, и самое главное Субин влюблён в его внешность, поэтому Ёнджуну не на что жаловаться. Но он бы всё отдал, вернее многое, что не видеть собственного отражения, он бы разбил все зеркала в отеле, чтобы не видеть лживую, отвратительную, ещё более кровавую и эстетичную версию себя. Чтобы единственным приемлемым отражением стали сияющие влюблённостью глаза Субина.       Окна и балкон в номере Субин почти никогда не закрывал, в основном из-за жары, но сегодня декабрьским утром было целых плюс десять. Просто немыслимо, в прошлом году перед Рождеством было гораздо теплее. Ночью Субин укрылся одеялом, которое он вернул в номер перед наступлением зимы, и, не особо думая в полусонном состоянии, накрывает и Ёнджуна, прижимаясь к нему.       Кажется, что вместе с окончанием тёплых дней в отеле воцарилась немыслимая тишина. Нет больше криков постояльцев, радостных и не очень. Отель живёт только летом, зимой, как живое существо, впадает в долгий зимний сон. Не зря большинство ужасов удобнее претворять в реальность именно летом или в переходные времена года. Если бы зло было временем года, оно несомненно было бы летом.       С глупой улыбкой на лице, не выражающей радость, Карина держит за спиной обеими руками кухонный нож и шагает по коридору второго этажа. Мимо неё, смотрящей вперёд пустым взглядом, проходят двое парней в джемперах с нашивкой символа школы. Спортивная команда давно (но частично) покинула отель, но эти двое решили остаться и попытать удачу — им с первого дня их заселения приглянусь симпатичная блондинка в облегающей майке и короткой юбке. Эту улыбку они воспринимают не так, не увидев в ней ничего страшного, не подозревая, что на её милом лице с неаккуратно нанесённым макияжем маска.       Бросив на пол нож, от чего двое парней переглядываются, Карина безвольно направляется к двери в пустой закрытый номер и хочет войти, но не видит перед собой ручку, даже не думая о том, что ей помимо прочего нужен ключ. Она стучится в дверь всем телом с пугающим безразличием на лице, ударяясь в дверь и падая, но поднимаясь вновь, предпринимая попытки войти в закрытый номер. Парни недолго наблюдают за ней, смотрят на нож на полу, затем снова на Карину, и сами решают уйти, понимая, что у девушки явно проблемы с головой.       Именно сейчас так удачно Жизель появляется в коридоре и мчится к Карине мимо переговаривающихся парней, идущих ей навстречу. Она обнимает Карину со спины, отводит её, слабую и безвольную, от двери и давит на плечи, чтобы она опустилась на пол. Жизель садится рядом и обхватывает её бледное лицо руками, смотрит с самым искренним сожалением. Просит Карину простить её, но никогда уже не услышит от неё ничего вразумительного.       Карине проходилось учиться всему заново, как недавно рождённой. Сначала она училась ходить, но ещё долго спотыкалась и могла упасть на ровном месте, всё же ей это удалось, пусть теперь она вдруг иногда может упасть на месте по странному желанию. Ответственность за её безвольность взяла на себя Жизель — а кто ещё? Никому здесь нет дела до страданий других. Только Жизель помнит её настоящую, для неё она всегда будет безупречной и стервозной блондинкой, встречающейся с самым популярным парнем в школе.       — У меня для тебя подарок, — Ёнджун накручивает тёмную прядь на палец, затем проводит ладонью по волосам Субина.       — Но, — Субин задумывается, зачем-то глядя на часы. Когда не работаешь и сидишь на шее у своего прекрасного парня, время ощущается иначе, как вечные каникулы. — Рождество через четыре дня, — наконец вспоминает и закидывает руку на талию Ёнджуна. — Подождал бы тогда.       — Мне не нужно никакое Рождество чтобы сделать тебя счастливее, — Ёнджун произносит с улыбкой. Как бы Субин хотел, чтобы он улыбался чаще.       В душе Субин набрасывается на него с поцелуями, словно не видел неделю, если не больше. Он похож на пса, которого хозяин оставил на время командировки, и сейчас их долгожданное воссоединение. Субин обнимает его за талию и целует в губы, покрывает хаотичными поцелуями его щёки, обнимает так сильно, что боится, что может ему что-нибудь сломать от силы своей неутолимой любви.       В коридоре Ёнджун накрывает его глаза ладонями, а Субин делает вид, что не выучил этот коридор, дорогу к кабинету и эти картины за почти полгода. Ёнджун просит его не подглядывать и тогда, оказавшись возле стола, он убирает руки и подходит к выдвижным ящикам в столе. Субин честно старается не прислушиваться к любым звукам, чтобы раньше времени не догадаться о подарке.       С предвкушением перед дарением Ёнджун достаёт револьвер, задерживает на нём взгляд пару секунд, затем смотрит на Субина и отворачивается, словно тот может не сдержаться и подсмотреть в любую секунду. Проверяет барабан и, освидетельствовавшись что в нём нет патронов, скорым движением достаёт два патрона из того же ящика и вставляет в барабан.       — Можешь смотреть, — он кладёт заряженное оружие на стол напротив Субина. — С Рождеством, — Ёнджун усмехается, глядя на растерянного Субина. — Теперь тебе никакой маньяк не страшен.       — А у меня должна быть лицензия или… — на это Ёнджун закатывает глаза и берёт револьвер за ствол, протягивая его ручкой Субину.       — Бери, — и Субин неуверенно принимает оружие, целясь сначала в пол (он помнит что-то из техники безопасности использования оружия, но даже не может вспомнить откуда — скорее всего из фильмов).       — Он заряжен? — металл в руке не такой лёгкий, у него не получается держать его ровно, поэтому Субин помогает себе свободной рукой.       — Как я могу дать тебе заряженное оружие? — Ёнджун обходит стол и усаживается на него возле Субина, у которого глаза светятся от такой опасной игрушки.       — А как проверить? — он осматривает барабан, но не знает куда нажать и что сделать, чтобы посмотреть.       — Не трогай там ничего, — Ёнджун шуточно пинает его в колено. — Ты же мне веришь? Я потом научу тебя им пользоваться. Пока просто осмотри.       — Правда, что он может взорваться в руках? — настороженно спрашивает Субин, не отводя взгляда от своего подарка.       — В теории, да.       — А на практике?       — И на практике тоже.       Улыбка постепенно исчезает с его лица, Субин хочет положить револьвер на стол и поблагодарить Ёнджуна за такой дорогой подарок, но тот останавливает его за руку.       — Давай сыграем? — вдруг предлагает он, и Субин прекрасно знает к чему он ведёт, поэтому отвечает резко отрицательно. — Ну давай, — улыбается Ёнджун, поднимаясь ладонью вдоль его предплечья к ключицам. — Ты очень сексуальный с оружием в руках, — его рука спускается вдоль груди, Субин всё ещё считает это плохой идеей. — Чего ты боишься? Тысячной доли вероятности взрыва? Я стрелял из него тысячу раз и со мной ничего не произошло.       — Зачем ты стрелял тысячу раз?       — Ты забыл? Я же убийца, — его пальцы цепляют пряжку ремня на его брюках. — Мы играли с тобой в твои игры. Теперь пора поиграть в мои.       — Мои игры не были такими опасными.       — Почему ты заговорил об опасности? Вспомни, что мы с тобой делали по твоему желанию, — весомый аргумент, если учесть, что они вместе именно по прихоти Субина устроили погром в магазине ночью и сломали дверь в торговом центре, где находился роллердром. И всё это они делали, пока в городе был убийца. Безрассудно, глупо, но это было желанием Субина, которое было исполнено. Он может возразить, сказать, что Ёнджун мог его остановить, но разве кто-то мог остановить его внутреннего ребёнка?       Субин продолжает считать это плохой идеей, револьвер — это не детская игрушка, это опасное оружие, предназначенное далеко не для всеобщего пользования. И всё равно он соглашается, пусть и с явным сомнением. Но правда, во время их поездки по городу он не задумывался об их преступлениях. Это настоящее преступление с настоящим наказанием, почему он осознаёт это только сейчас? Может будет не так плохо, если оружие взорвётся в его руках.       Он приставляет ствол к виску, пока Ёнджун с интересом наблюдает за его действием, склонив голову набок.       — Этим никого не удивишь, — он берёт его запястье и направляет револьвер к его груди. — Лучше вот так, — Ёнджун не отпускает его руку до тех пор, пока отводит курок, тогда Субин нажимает на спусковой крючок, вздрагивает и прикрывает глаза, жмурясь. Щелчок. Ничего не происходит. — Ну чего ты так боишься? — усмехается Ёнджун, забирая револьвер. — Я же говорил, всё под контролем. Как я могу дать тебе заряженное оружие и попросить выстрелить в себя?       Остаётся ещё три пустых выстрела до двух настоящих. Это не рулетка, когда знаешь расположение патрона, но наблюдать за реакцией Субина так занимательно, что Ёнджун сам начинает верить в рандомные события. Направив револьвер себе в грудь, он, не задумываясь, отводит курок и нажимает на спусковой крючок. Затем ещё раз. И каждый раз у Субина замирает дыхание.       — Ну хватит, — он нервно усмехается и хочет забрать оружие из рук Ёнджуна, но тот переводит револьвер на него и снова пустой выстрел. — Это не смешно, — ёнджунова улыбка выводит Субина из себя.       — Выстрели в меня ещё раз, — он передаёт Субину оружие, но тот хочет положить его на стол, поэтому Ёнджун перехватывает его руку. — Я не заслужил твоего доверия?       — Я не хочу, — признаётся Субин. — Давай сыграем во что-нибудь другое.       Ёнджун вздыхает, понимая, что ему ещё предстоит уговорить Субина на роковой поступок. Он снимает пиджак и кладёт на стол рядом с собой, снова берёт Субина за руку.       — Один выстрел, — настаивает Ёнджун, упирая ствол в грудь. — Пожалуйста.       Это Субину совсем не нравится. Выстрелить в себя было бы гораздо проще. Но он нехотя отводит курок, как это делал Ёнджун, и заставляет себя выстрелить. Осечки не произошло. Револьвер в его руке вздрагивает от громкого выстрела. Руки нервно дрожат от этого неожиданного шума.       Оружие безвольно соскальзывает из руки, Субин испуганно, растерянно, с тысячей пробуждённых эмоций внутри хватает Ёнджуна за плечи, с ужасом смотрит на наливающийся кровью след от выстрела на белой рубашке. И не замечает капли крови на себе, кажется, что он не замечает больше ничего. Субин полностью дезориентирован, он обхватывает лицо Ёнджуна обеими руками, затем, делая всё в спешке, прижимает ладонь к ране, чувствует горячую кровь, пытается остановить кровотечение, но всё ещё не представляет что ему делать. Точно не делать Ёнджуну замечание за это, слишком поздно.       — Кажется, ты убил меня, — Субин подхватывает его на руки и кладёт на пол, встав на колени рядом и не зная как ему быть.       А Ёнджун видит то, что ему нужно. Этот ужас на его лице, он вдруг осознаёт кое-что важное, что однажды упустил. Субину никогда не убить его по-настоящему, но этот страх, как же он знаком Ёнджуну с того дня, когда он увидел жуткую версию самого себя, в чужой крови, в отражении. Всё точно так же, как в тот день, но у Субина не было желания убивать, их страх одновременно похож, и в то же время обстоятельно разный. Ёнджун боялся быть пойманным, не знал сначала что делать с телами, а Субин… он понятия не имеет что делать в принципе. Ёнджун мыслит как преступник, Субин — как жертва. Но в нём есть задатки охотника, которые он гасит своей патологической детскостью, стихийным представлением о добре и зле. Их Ёнджуну ещё предстоит уничтожить.       Вот что нужно этому месту. Даже не кровь, а полное порабощение в рамки страха. Ёнджун не боится, поэтому отель использует это, выпивая ужас из более слабых.       Окровавленными руками Субин стирает слёзы на своих щеках, расстёгивает рубашку Ёнджуна, смотрит с таким сожалением и болью, что их можно ощутить физически.       — Как ты ещё в сознании? — дрожащим голосом спрашивает он, когда Ёнджун без намёка на боль расстёгивает манжет на правой руке и закатывает рукав по локоть.       Вместо ответа он берёт Субина за руку, приставляет его пальцы к ране от пули и проталкивает их. Субин видит это издевательством, он совсем ослабевает и не может ничего сделать. Ёнджун подталкивает его пальцы глубже, вздыхает и отпускает его руку.       — Прошла насквозь, — он позволяет Субину убрать руку, пока, стоя на коленях рядом, он смотрит на свои руки в крови, вдруг вспоминая того мужчину, умершего прямо здесь.       Нет, ему точно нужно что-то сделать, он не может позволить Ёнджуну умереть. Но он совершенно не мыслит в первой помощи, поэтому, закрывая обеими руками сочащуюся ещё сильнее кровью рану на груди Ёнджуна, спрашивает, чем он может ему помочь.       — Я умираю, — невозмутимость смещается актёрской болью и страданием, — ты ничего не можешь сделать, — Ёнджун кладёт свои ладони поверх субиновых рук, делая ему невыносимо больно своими словами. — Но прежде чем я умру, — он ведёт испачканными в крови руками вдоль предплечий, немного приподнимается, но Субин заставляет его лечь назад лёгким нажатием на рану, — я хочу, — Ёнджун касается рукой пряжки ремня на брюках Субина и одной рукой пытается расправиться с ней. Второй он не глядя нащупывает револьвер и незаметно притягивает его к себе.       Ёнджун бредит, однозначно. Потерянность уходит на второй план перед страхом смерти. Лучше бы он выстрелил в себя. Всё ещё дрожащими руками Субин берёт Ёнджуна на руки и просит его держаться за рану, чтобы остановить кровотечение. То ли из-за резкого прилива адреналина, то ли есть другая причина, но в этот момент Ёнджун ему кажется таким лёгким, словно он держит на руках ребёнка. Ненавидя себя, ненавидя то, что он сделал, он надеется, что когда-нибудь Ёнджун сможет его простить, потому что простить самого себя он не сможет, наверное, никогда. Он тоже бредит, повторяет, чтобы Ёнджун оставался с ним, зажимал рану и говорил с ним, пока Субин почти бежит по коридору и спускается по лестнице.       — Да, детка, ты всё делаешь правильно, — смеётся Ёнджун, держась обеими руками за шею Субина, пачкая его кровью. Его бред растёт со значительной потерей крови.       Толкая плечом дверь, Субина с порога встречает сильный влажный ветер, скорее всего ночью шёл дождь, шум которого он не слышал. Ёнджун шепчет ему на ухо, чтобы Субин отпустил его, и это им трактуется самым страшным образом в первую очередь. Ёнджун становится на ноги на каменистую влажную дорожку, его вид совсем не выглядит страдальческим. Сильный порыв ветра навевает адский запах крови и приближающейся смерти. В руке у Ёнджуна револьвер.       — Не волнуйся, я сяду за руль, — Субин кладёт одну руку ему на плечо, второй зажимает рану на груди, пытается подтолкнуть вперёд, но Ёнджун непреклонен.       — Поэтому я и волнуюсь, — усмехается Ёнджун, убирая от себя его руки.       — Я не дам тебе умереть, — Субин говорит так, словно больше пытается убедить себя.       — Ты уже сделал всё что нужно, — Ёнджун режет словами по живому, и Субин стирает испачканными в крови руками слёзы.       — Дай мне помочь тебе, — повышает голос Субин и встряхивает Ёнджуна за плечи. — Поехали в больницу, Ёнджун, — тот отталкивает Субина от себя, заставляя сделать назад пару шагов, затем приближается и толкает ещё раз, от чего Субин уже не может удержаться и падает на землю. — Хватит так себя вести, Ёнджун.       Субин хочет сказать что-то ещё, подняться с влажной травы и увести Ёнджуна в машину, но внезапно ощущает резкий упадок сил. Такой, что встать уже не представляется возможным. Дышать становится тяжело, и первая мысль — это паническая атака, так не вовремя. Субин хватается обеими руками за шею и с ужасом нащупывает пальцами чужие холодные пальцы, схватившие его из-под земли.       Будто бы поднимаясь из-под земли, призрак обрёл жуткое физическое обличие, чёрные спутанные волосы почти полностью закрывают уродливое лицо. Ведьмин взгляд устремлён на Ёнджуна, пока её длинные, тонкие, костлявые пальцы смыкаются на субиновой шее. Десятки рук в один момент хватают его за ноги, плечи, пытаясь утянуть под землю, похоронить с собой.       — Детка, — вздыхает Ёнджун. Его плечи расслабляются от открывшегося вида, — декабрь тебе не к лицу, — он обращает внимание на наручные часы. Субин сам шёл к своей смерти, можно сказать спешил. И он почти успевает.       Ёнджун направляет револьвер на Субина, про себя отсчитывая секунды. Сможет ли он? Или всё повторится как в машине на дороге возле пляжа в жаркий июльский день?       — Так не пойдёт, — он опускает руку и подходит ближе, опускается на землю и забирается на побледневшего от ужаса Субина.       Ёнджун кладёт руку поверх чужих, мёртвых и холодных, прижимается к груди Субина, несколько секунд слушает его учащённое сердцебиение, прикрыв глаза. Двенадцать минут наступают, словно минутная стрелка сдвигается не в часах, а в голове. Ёнджун выпрямляется и упирает револьвер ему в грудь, взводит большим пальцем курок. Во взгляде проскальзывает сожаление, почти незнакомое ему на протяжении всей жизни, но именно Субина ему становится жаль на секунду. Эта секунда может сыграть роль, Субин почти перестаёт дышать.       Contra vim mortis non est medicamen in hortis. Выстрел не раздаётся, но всё исчезает. И руки, и выглядывающий из-под земли призрак. Возможно Субин будет ненавидеть Ёнджуна за такую жестокость. Он согласен принять на себя этот удар, Субин имеет право злиться. Но очень скоро он остынет, прильнёт к нему с объятиями и, наверное, разрыдается. Он ведь думал, что это конец. Для Ёнджуна это только начало.       Он поднимает бездыханное тело Субина и прижимает к себе, пока резкие порыва ветра треплют его тёмные волосы. После такого… а что вообще произошло? Он несёт его в отель, в свой номер, но никто, абсолютно никто не обращает на него внимания, ни Тэхён в вестибюле, ни Жизель, бывшая всё это время на другой стороне сада, ни шедшие вместе по коридору Кай и Бомгю. Кажется, будто картины с первого этажа выглядят зловещими, изображённые на них люди смотрят с осуждением, хотя раньше их взгляды были навечно прикованы к изображённым вещам и делам. Абстракция второго этажа делается смехотворной, а третий переполнен вульгарностью и непристойностью.       Ёнджун укладывает тело на кровать в своём номере, усеянную срезанными синими розами, цветущими даже зимой, и веточками хвои. Он сделает всё, чтобы возвращение Субина не было и вполовину таким тяжёлым, как у Ёнджуна в июльский полдень. Острые кровожадные шипы впиваются в руки и шею Субина, его тело никак не реагирует. Ёнджун лёгким движением смахивает с его лица волосы, проводит ладонью вниз от его шеи со следами пепла от сдавливающих мёртвых пальцев.       Держась одной рукой на деревянные перила, Бомгю спускается по лестнице, задумчиво глядя вниз. Кай решил остаться на втором этаже, направившись куда-то по коридору. В вестибюле как обычно Тэхён, сложив руки на стойке и положив на них голову, слушает тихую размеренную музыку. Бомгю выглядит виноватым, он всё это время молчал, делал вид, что всё в порядке, что это волшебное исцеление. Естественно, это далеко не так.       — Я хочу сознаться, — Бомгю чувствует себя невиновным, из которого третьей степенью выбивают признание. И это тоже не так. Он усаживается на стойку, чем привлекает внимание молчаливого Тэхёна. — То, что мне стало лучше это, как бы сказать, — он отводит взгляд в сторону, боясь смотреть Тэхёну в глаза, — не от меня зависело.       — Я знаю, — с пониманием отвечает Тэхён. — Если бы ты хотел, ты… не болел бы.       — Ты не понял, — он скрещивает руки в замок и кладёт на колени, затем оборачивается, на всякий случай, — всё это время Ёнджун, — он направляет на Тэхёна виноватый взгляд, — давал мне пить свою кровь. Я кое-что вспомнил, — после сказанного Тэхён прижимает ладони к лицу, тяжело вздыхая. — Ты не веришь мне?       — Я верю, Бомгю, — Тэхён устало откидывается на спинку стула, будто бы измученно глядя на него. — Но как ты мог быть у Ёнджуна? — почти шёпотом спрашивает он. — Он же всё время проводит с Субином.       — Ты не веришь мне, — с обидой выносит вердикт Бомгю.       — Да я верю тебе, — не унимается Тэхён, сказав это чуть громче в доказательство своего доверия. — Скажи, пожалуйста, зачем ты ходил к нему и пил кровь? — он накрывает руки Бомгю своими, пытаясь продемонстрировать свою расположенность к странному разговору.       — Он говорил, что мне станет лучше, — после чего добавляет тише: — но мне кажется, становилось хуже. Я думаю, он хотел помочь.       — Хотел помочь? — удивлённо спрашивает Тэхён.       — Да, я знаю как это звучит, но послушай, — Бомгю понимает его недоверие, сам бы не поверил, если бы кто-то сказал ему это. — Это закончилось не так давно. Потом я вспомнил всё. Почти всё. Ты знаешь, я почему-то запоминаю что-то до определённого времени, а потом всё будто бы перезаписывается и начинается заново. Как на диске, на котором нет памяти, и из него удаляют всё и загружают заново. Я вспомнил как оказался тут, представляешь? — радостно добавляет он в конце. — Вспомнил, как ты заботился обо мне, — его взгляд наполняется нежностью при воспоминании об этом. Как он хочет взять Тэхёна за руку и оставить поцелуй на тыльной стороне в качестве извинений за свои неадекватные во всех смыслах поступки. — Я боялся тебе сказать, думал что ты не поверишь, — Бомгю слезает со стола и становится на колени рядом со стулом, — мне очень жаль.       Тот телефонный звонок, он ужасно напугал его, но на той стороне ему что-то напомнило о его прошлом, не обо всём, но о многом. Он помнит фрагменты после четырнадцатилетнего возраста, до этого он будто бы не существовал, возможно кто-то был вместо него. Бомгю берёт Тэхёна за руку и сознаётся с искренностью, со слезами на глазах, рассказывает, как оказался в детском приюте, но не помнит причины, как поджёг это место, как расправился с двумя несчастными детьми, не знает зачем, но помнит эту разрушающую ярость. Называет себя чудовищем в теле того ребёнка, сбежавшего от огня, как оказался на подработке в баре и как хозяин заведения закрыл глаза на отсутствие документов и очевидное несовершеннолетие. Как долго боялся и искал утешение в рисовании, а потом совершил ещё одно преступление в порыве неведомой злости.       — Ты рассказывал мне другую версию, — выслушав, Тэхён помогает ему подняться с пола.       — Эта самая правдивая, я хочу чтобы ты знал её, — раздосадованно просит Бомгю, поднимаясь с пола и держа Тэхёна за руки.       — Хорошо, — он обнимает Бомгю за плечи и прижимает к себе, успокаивающе покачивая из стороны в сторону.       — Сыграй для меня Хелтер Скелтер, — шепчет Бомгю, обеими руками держась за тэхёнову футболку. Он соглашается, да всё что угодно, только бы Бомгю успокоился и чувствовал себя лучше. Но такое «выздоровление» ему как-то не к лицу.