Hotel

«Не вызывай того, кого не сможешь повергнуть» Г.Ф.Лавкрафт «Притаившийся ужас»

      Здесь похоронена история: рождение, смерть — всё объято сверхъестественным ужасом внезапного пробуждения. Субину не пришлось прилагать усилий, чтобы вспомнить свои последние минуты, охваченные его самым страшным кошмаром. Всё его тело до чувствительных кончиков пальцев вдруг наполнилось чем-то странным, чужим и одновременно знакомым, оно так пыталось напомнить о чём-то, и дежавю сдавливало сознание в своих тисках.       Сначала был страх: отвращение к своему несвойственно горячему, но мёртвому телу, он слышал то, чего не должен слышать, видел то, чего не должен видеть, отчётливо чувствовал каждое прикосновение не в силах пошевелиться. О том, что это не ад, ему напоминал Ёнджун, часто навещавший его. Он разговаривал с ним, держал за руку, и всё так чувственно, что страх перед ним постепенно отступал, его слова дарили сладкое утешение, напоминание о будущем первом вдохе. Но ещё и о злости.       Страх отступил, когда его место заняло глубокое душевное переживание, осмысление и полное осознание своей смерти, а вместе с этим метающаяся в мёртвом теле тревога. Так и происходило: внутри градом сыпались страшные мысли, бурей уносило волнение, пока внешне его тело не подавало никаких признаков жизни, и только Ёнджун знал, что он ещё здесь. Каждый день Ёнджун отчитывался перед ним во времени и дате, словно вёл словесный дневник, каждый день Субину казался отдельным личным адом, повторяющимся на следующий, как проклятие. Но Ёнджун рассказал ему, наверное, всё. И то, что это смехотворная дилемма, — чтобы родиться нужно сначала умереть.       Всё это время Субин думал, зачем же ему это бессмертие и есть ли в нём смысл. Если для этого ему нужно быть заточённым здесь, пока весь мир не погрузится во тьму, — зачем ему такое существование? Рядом Ёнджун, он снисходительно подарил ему такую возможность, но этим лишил права выбора. Он был уверен, что Субин будет ему благодарен. Субин хотел в этот момент умереть по-настоящему. Ему было невыносимо, он хотел спросить, но не мог этого сделать, а Ёнджун не мог ответить.       Так прошли бесконечные семь дней, сопровождаемые переживанием. Как только телу вернулась чувствительность, Субин, глядя в потолок пустым взглядом, проводит ладонью по своему лицу, касается шеи, полагая, что там должны остаться следы насильственной смерти. Сев на край кровати, он рассматривает свои побледневшие, но живые руки, чувствует пульсацию в венах, но опустошённость в душе. И не только в душе, неизвестный ранее животный голод опьяняет сознание.       В коридоре слышится копошение, приглушённые звуки — слух необычайно обострился — следом распахивается дверь и входит Ёнджун, удерживая обеими руками молодую женщину с убранными в низкий хвост короткими волосами. Её руки крепко связаны сложным узлом, а во рту кусок шёлковой ткани, похожей на женскую ночную майку для сна. Грубо бросив женщину на кровать, Ёнджун жестом руки указывает на неё, призывая к новым инстинктам. И только тогда Субин понимает, чего ему не хватает, как заполнить эту разрастающуюся пустоту и негатив. Он с волнением и предвкушением склоняется над пытающейся вырваться жертвой, слыша, как мчится кровь, гонимая адреналином, по её венам и артериям, как это сладостно, что только она сможет утолить эту жажду. С восторгом и гордостью Ёнджун наблюдает за тем, как его маленькое чудовище истязает свою жертву в попытках утолить голод, оставляет укусы на хрупких плечах, возле груди, на шее, пока, наконец, не лишает её жизни.       Постепенно дни обретали смысл, хоть и жуткий. Привыкшего к крови Субина больше не мутило от её вида, но крики людей по-прежнему сводили его с ума. Всё время он просил Ёнджуна убивать, чтобы избавить себя от тяжкого бремени, вёл себя как падальщик, после чего притягивал ещё не остывшее тело к себе.       Самым интересным дополнением в комплекте его нового обличия была сила, какую он никогда не ощущал даже в самые счастливые мгновения — она похожа на вдохновение для писателя, озарение для художника, искреннее и поглощающее восхищение для ценителя искусства. На радостях Субин однажды чуть не снёс дверь с петель в своём номере. Ему приходилось учиться, чтобы обуздать разрушительные порывы. Но что он мог без Ёнджуна? Того, кто с самого начала учил его неправильному, но помог вырасти — Субин не видел без него жизни. Вместе с этим затаилось опасное и скрытое сомнение. Живое зерно вошло в мёртвую почву.       Это маленькое проклятие, вылившееся в счастье. Страсть постоянно наносила увечья телу, не давала Субину здраво мыслить. Если Ёнджун испытывал то же самое, то как ему удавалось сдерживать себя? Субин не мог себе представить. Кем надо быть, чтобы так держаться, не бросаться друг на друга каждую встречу, не желать с такой уничтожающей страстью? Субину это давалось с трудом, он привязан к Ёнджуну так сильно, что не мог не думать о нём в свободные минуты. А из зёрнышка вырывается корень, проталкивается в свет стебель.       Калифорния будто бы не знает снега и зимы. Но на ненавистное Ёнджуном Рождество он запоздало сделал Субину ещё один скромный подарок, зная о любви Субина к семейным праздникам. Ёнджун вручил серебряный медальон, узорчатый, гораздо красивее, чем у него самого. Вместо миниатюрной фотографии в нём лежал согнутый тёмно-синий лепесток розы. Ёнджун объяснил это тем, что только так можно покинуть отель, с частичкой обитающего в нём зла, которая поддерживает жизненные силы.       В тот же вечер Субин предлагает выбраться на улицу. Пока жители города заняты празднованием, Субин спускается по лестнице с Ёнджуном под руку на первый этаж в вестибюль, где возле администраторской стойки ожидает пожилая женщина в лёгком пальто с двумя чемоданами возле себя.       Выпустив руку Ёнджуна из своей, Субин мчится к регистрирующему женщину Тэхёну, тянется через стойку и, коснувшись его щеки, с жадностью и ревностью целует. Негодующая женщина смущённо вбирает через рот воздух, хлопает глазами и оборачивается на тихий смех позади, когда Ёнджун спускается и наблюдает за ними. Отстранившись, Субин не может отвести взгляда от влажных от его слюны губ, делает вдох, стараясь не думать о том, как сильно он хочет поцеловать Тэхёна ещё раз, и окидывает взглядом растерянную и начавшую возмущаться женщину. Своему грубому поступку он не уделяет должного внимания, Субин берёт Ёнджуна под руку и направляется вместе с ним к двойным дверям.       На улице пасмурно, закатное небо полностью заполнили свинцовые тучи. Моросит мелкими каплями дождь, Субин вспоминает поездку с родителями и братом к ныне покойной бабушке, матери отца, в Биллингс, на юге Монтаны. Тогда в светлом и сказочном детстве они с братом ещё были дружны, на рождественские каникулы, совпавшие с отпуском обоих родителей, играли в снежки с ребятами из соседних домов, и хоть снега в тот год было немного, недостаточно, чтобы построить снеговика, они ограничились его миниатюрной копией с белыми шариками размером с ладонь и маленькими веточками на верхнем снежке. Их забавный снеговик больше походил на безобидного инопланетянина.       Покинув участок отеля, Субин чувствует, как медальон неприятно холодит кожу. А может лёгкий мороз вызывает свёрнутый в нём лепесток холодного цвета. Прогуливаясь вместе плечом к плечу, рука об руку, Субина накрывает прилив безмятежности и вседозволенности. Вся жизнь пробегает у него перед глазами, причём жизнь до Ёнджуна мелькает слишком быстро, как перемотанный скучный фрагмент из фильма.       Сосредоточившись на жаре собственного тела, на тепле сплетающихся друг с другом пальцев, проникновенно пропадая в вечном июле, — это останется здесь навсегда. Они ушли не так далеко от отеля, но Субин вдруг останавливается, и Ёнджун вопросительно поднимает на него взгляд. Их волосы немного влажные от дождя и недолгой прогулки под ним, Субин будто бы смахивает несуществующий песок с его тёмных волос и улыбается своей проделке.       Пока город тонет в готической темноте предстоящего праздника нового года, Субин прижимается к губам Ёнджуна, блаженно прикрывая глаза и наслаждаясь самым лучшим мгновением. Ему становится невыносимо тесно и жарко в этом пиджаке, в застёгнутой на последнюю пуговицу рубашке и удушающем галстуке, который Субин принимается немного ослабить, не отрываясь от чарующих губ.       Он навечно заперт в цикле повторяющихся дней, обречённый стать мучителем, кровожадным палачом и монстром, пока годы будут идти, напоминая о запертых за входной дверью отеля смутных воспоминаниях о прошлой жизни, в которой стойким стабильным контрастом вливались и свет, и тьма. Сейчас на душе одна беспокоящая нестабильность: то испепеляющий пожар, то кромешная непроглядная темнота и холод. Он навечно здесь, во лживом июле тысяча девятьсот восемьдесят третьего, в жарких лучах калифорнийского солнца, его волосы всегда будет обдувать тёплый пляжный ветер, до окончания времен он будет ощущать утекающий между пальцев песок, пока обнажённые ступни ласкает прилив океана. Волны стали для него могильной плитой, а дуновения ветра напевали эпитафию.       Стоя у Бомгю за спиной, Тэхён прикрывает его глаза ладонями, подсказывает и ведёт его, находящегося в неведении, просит не подглядывать. Остановившись возле подоконника, Тэхён убирает руки и разрешает сгорающему от нетерпения Бомгю открыть глаза; он растерянно смотрит на коробку из-под виниловой пластинки, открывает её и уже удивлённо смотрит на Тэхёна.       — Где ты её достал? — он берёт её в руки и принимается всматриваться в обложку нового альбома его любимого Билли Айдола. Тэхён находит какое-то на редкость лживое оправдание, чтобы не посвящать Бомгю в эту грязь. На удивление он верит, наверное, потому что так счастлив. — Срочно поставь её, я должен это услышать сейчас, — прижимая подарок к груди, Бомгю спешит к виниловому проигрывателю.       Установив пластинку, Тэхён не может отвести взгляда от Бомгю, который опускается рядом с проигрывателем с такой счастливой улыбкой, словно слушает классическую успокаивающую музыку, а не рок. Сев рядом с ним, Тэхён старается быть ненавязчивым, чтобы не помешать его наслаждению.       — Я ничего для тебя не подготовил, — с укором совести произносит Бомгю, наблюдая за иглой проигрывателя, скользящей по гладкой поверхности пластинки.       Разве Тэхёну что-то нужно от него? Он решается приобнять его за плечи, положив голову ему на плечо. Бомгю в шаге чтобы это сказать, нет, не очередное признание, это что-то более личное. Может это похоже на признание в любви? Говорят, у любви горький вкус.       По уровню интеллекта Карина уступает десятилетнему ребенку. Помимо прочего она осталась почти бесчувственной, её воспоминания настолько повреждены, что она не может вспомнить любимого отца. Больше она не существует для внешнего мира, а мир разрушен для неё. Но одна мысль всё-таки пришла к ней, как отдалённое осознание происходящих ужасов, как единственная попытка вырваться, пусть даже такой ценой.       Она поднялась на крышу, всё здесь для неё едва знакомо. Карина подходит к краю в ночной сорочке; на улице всего четырнадцать градусов, обнажённая кожа быстро покрывается колючими мурашками. Её длинных спутанных волос касается слабый ветер. Единственный верный выход, ей стоило прийти к этому выводу раньше, будь она немного умнее — сделала бы это. Подаваясь вперёд, чтобы избавиться от этих страданий и избавить от них Жизель, которой приходилось выхаживать её, Карина прикрывает глаза, отдаваясь своему счастливому концу. Только сейчас она понимает — она счастлива. Только сейчас, только в это мгновение, которое прерывает резкое холодное прикосновение к запястью. Её голые ступни ещё не оторвались от края, её тело подалось вперёд, но сзади кто-то крепко держит её одной рукой за запястье. Что-то холодное, страшное, что не даст ей просто так уйти. Оно тянет Карину за руку, заставляя спуститься с края, и тогда она может увидеть нечто, что стало её то ли спасением, то ли кошмаром. Нечто оказалось высоким телом в обожжённой белой одежде, с длинными, свисающими уродливыми влажными шторками у лица чёрными волосами, её лицо было отвратительно изуродовано.       — Отпусти меня, Жизель, я сейчас пойду спать, — Карина дёргает руку, но призрак не отпускает её. Тогда девушка вздыхает и льнёт к пахнущему землёй и гниением телу, обнимает, утыкается лбом в плечо. — Отпусти меня, я обещаю больше не сбегать.       Никогда прежде Субин не замечал за собой тягу к шуму и вечеринкам, а Ёнджун совсем не похож на того, кто согласился бы провести время подобным образом. Но то, что он не успел сделать при жизни, даже это, захотелось воплотить в реальность именно сейчас. Вдвоём, вопреки своим принципам. В первый вечер Субин спустил большую часть карманных денег в казино, хотя Ёнджун ещё подшучивал, что новичкам везёт, но Субину не отделаться от клейма невезения даже после смерти. Он почувствовал что-то, что могло быть похожим на жизнь и рад был бы напиться и повеселиться, только алкоголь уже не разбудит внутри ничего, не заведёт шестеренки, не вызовет трепет. Хотя, может быть, это не главное, ведь Ёнджун берёт его за руку и называет неудачником, но даёт ещё больше денег, чтобы Субин проиграл и их. И своё сердце, и свою жизнь, и даже больше, чем может представить.       — Я никогда не запускал фейерверки, — Субин ни в коем случае не доверил бы себе ничего ответственного и не позволил бы другим доверять ему. Прижимаясь к нему со спины, Ёнджун оставляет поцелуи на его шее, держась за рукава его пальто, пока Субин недоверчиво смотрит на бумажную гильзу в руках.       — Я тоже, — Ёнджун обхватывает его холодные руки своими и ведёт поцелуями к румяной от январской прохлады щеке.       — А вдруг у нас не получится? — на самом деле Субина не столько волнует то, что они не посмотрят на фейерверки, сколько то, что от этого может произойти что-то неприятное. Как минимум ненужные жертвы.       — Так даже лучше, — понимая это по-своему, Ёнджун начинает ощупывать карманы своего чёрного пальто, вынимая зажигалку.       И шум стоит такой, что Субин жмурится и отворачивается, прикрывая уши руками, пока Ёнджун смеётся, глядя на звучащие не так далеко взрывы от неправильной установки. Он приобнимает его одной рукой за плечи, прижимая к себе, и тогда Субин запоздало оборачивается, пока в ночном небе стоит дым и запах пороха.       — Ты пропустил самое интересное, — с улыбкой произносит Ёнджун, пока Субин только замечает лёгкое, но виднеющееся облако дыма.       — Это не так, — теперь Субин устремляет всё своё внимание на него, схватившись за грудки драпового пальто. Он так медленно наклоняется для поцелуя, так тихо и темно в переулке, что он вздрагивает от отдалённых взрывов, и когда он уже смотрит на небо, его прорезает яркая насыщенно-оранжевая с синими просветами вспышка.       — Покажи как ты можешь любить меня, — Ёнджун касается пальцами остывших следов своих поцелуев на его шее, напоминая о себе, и Субин с улыбкой примыкает к его губам, обнимая Ёнджуна обеими руками и прижимая к себе.       Взяв его за руку, Субин ведёт Ёнджуна к машине, где крадёт с его губ жаркие поцелуи на заднем сидении, расстёгивая пуговицы на его пальто. Слегка надавливая кончиками пальцев ему на грудь, Субин заставляет его лечь, попутно снимая с себя драповое пальто. Холод ещё чувствуется, но он не способен навредить, а прохлада на улице не более чем лающая собака на поводке. Субин приподнимается, с нежеланием отрываясь от его губ, и только они и эти прикосновения способны согреть. Потянувшись между передними сиденьями, он включает магнитолу, пока Ёнджун наблюдает, но ещё не делает замечания, например, чтобы он уже не мешкал.       Я хочу держать тебя за руку. То что нужно, Субин хотел бы никогда выпускать его руки из своей.       — Субин, выключи это, — стонет Ёнджун, когда он вновь хочет примкнуть к нему за поцелуем. — У меня голова болит.       Субин возмущается только про себя. Он буквально умер ради него, а Ёнджун не может потерпеть несколько минут музыки. Не расстёгивая его рубашку, а просто задирая выше, Субин спускается поцелуями от его груди, по заученному за столько месяцев маршруту руки блуждают по извечно желанному телу.       — Ты слышишь меня? — его серьёзность почти тонет в настойчивых прикосновениях, всё как учил Ёнджун, всё закреплено и много раз усвоено. Он кладёт ладонь на плечо Субину и, опять, садизм со смертью не выбить из него, Ёнджун теперь может не рассчитывать силу.       Перехватив его руки, Субин прижимает его запястья по обе стороны от него и выглядит на редкость недовольным, похоже, что даже злым. Ёнджун сопротивляется, выкручивает запястья почти до хруста, подаётся вперёд, не уступая в силе, и с внезапным рывком высвобождает руки. Хватает Субина за плечи и прижимает к спинке сиденья, забирается сверху и смотрит так, словно готов сейчас убить. Вот она, его тихая гавань, охваченная сразу бурей и пожаром. Субин хочет сдаться, коснуться и успокоить, Ёнджун ошибочно принимает это за сопротивление и перехватывает его запястья, сжимая крепче с каждой попыткой освободиться.       Сколько раз Субин видел, как Ёнджун кого-то убивал, каждый раз он думал, что это его не коснётся, хоть внутри разрывал страх от такого зрелища. Он никогда не будет готов к этому. Но Ёнджун признавался ему в любви, обещал столько всего, что не верить ему не хотелось. Его жестокость не должна была коснуться Субина, он не должен был это допустить. Но вот Субин уже не ребёнок, он вырос и должен обрести осознанность, ему уже не всё должно сходить с рук, Ёнджун теперь видит в нём равного, его больше не нужно учить.       — Я не узнаю тебя, — уняв вспышку ярости, Ёнджун поддевает пальцами его подбородок, недолго смотрит в глаза и обращает взгляд на шею, где ещё не сошли следы его поцелуев. — Может ты забыл меня? Забыл кто я? — Субин слабо мотает головой, выглядит неуверенным и подавленным. — Ты должен подчинять меня когда я дам на это разрешение, — Ёнджун обхватывает его лицо обеими руками. — Смотри на меня.       Под таким взглядом обычно невиновные со слезами на глазах сознаются в том, чего не совершали. Субин тоже чувствует странный укор совести.       — Ладно, — первым сдаётся Ёнджун, немного расслабившись и потянувшись к магнитоле, чтобы выключить эту отвратительную песню. Он что-то захватывает со своей стороны, Субину почти ничего не видно из-за кресел, он хочет приподняться и посмотреть, но Ёнджун снова нависает над ним. И у него в руках наручники.       Именно их он советовал Тэхёну, чтобы тому было проще справляться с Бомгю. Пока что они ему ни к чему, но Ёнджуну было занятно наблюдать за этим. Он приказывает Субину завести руки над головой и окольцовывает его запястья. Он говорит, что это нужно, чтобы Субин помнил кое-что важное. Субину эти наручники как тонкая верёвочка, ему не составит труда вырваться, это даже не будет сопровождаться болью, похоже, что это символическая пытка, но следы от наручников должны на некоторое время остаться. По какой-то причине боль ценится Ёнджуном выше, чем смерть.