Hotel

«Вся правда в том, что мой Бог возвращается. Когда он придёт, я буду ждать его с ружьём. А последний патрон я оставлю для себя» Г.Ф. Лавкрафт

      Никогда не забывать, каким ты был с того момента, когда заимел возможность запоминать. Это скроено простейшим способом, чтобы созреть так, как надо, но почему-то кому-то нужно всё усложнить. Не забывать, не забывать о своей никчемности с прошлого года, не забывать о своих зависимостях ещё годами ранее, не забывать о сомнениях, не забывать о радостях, даже если их стремительно затмевает тень боли. «Тогда было лучше». Тогда это когда? А когда станет опять лучше? А может сейчас это «лучше», которое мы осознаем на следующий год?       Субин боится собственной незрелости — если она уже завела его сюда, то что будет, если абсолютно всё спустить ей с рук, отдать управление в голове инфантильности и невозможности повзрослеть? Невозможности. Двадцать два года как не получается, четыре года со дня совершеннолетия, и всё никак. Всё ещё не укладывается в голове как же это всё могло с ним случиться, как по щелчку пальцев извне, и вот он в пылающем кровью и ужасом месте. Оно не отпустит, вот оно-то как раз не даст забыть ни единую секунду, проведённую в отеле, даже если это были первые дни, балансирующие между психическим расстройством и зависимостью. Не забыть и не остаться забытым. Ёнджун ведь не забудет его? Память Субина искажает воспоминания в причудливом калейдоскопе, всё, что должно быть в сентябре, вдруг случилось в июле, а события октября смешались с августовскими. Не забыть. Стоило с самого первого дня переезда вести дневник, который нужно было назвать «на случай если сойду с ума». Это не финишная черта, скорее фальстарт, Субин даже не начал, не сдвинулся с места, снова не пришёл на первое занятие, пропустил всё самое важное.       Там должно быть по-другому, упущено что-то важное, а может это была наивность и ирония, с которой он воспринимал все угрозы Ёнджуна? Нет, это здесь не главное. Остаться навсегда чудовищем среди таких же как он, хотя во многом он уже некоторых превосходит и здесь нечем гордиться. А они забудут его?       Стоя за спинкой кресла, Бомгю массирует плечи Тэхёна, заглядывая сверху в его журнал, пока тот что-то сосредоточенно ищет по тексту. В один момент он нетерпеливо тычет пальцем на одну из строчек, как нетерпеливый зритель главному герою в фильме.       А каким вы меня запомнили? Я всё так же плох и глуп? Я всё ещё не знаю того, что знаете вы? А может я делаю это неправильно? Или я вас раздражаю прямо сейчас, потому что сплю с тем, кого вы считаете… господином? Или как это правильно назвать? Или вам всё равно? Могу ли я что-то сделать для вас, или тогда вы меня возненавидите? Вы знаете? Что вы знаете? Расскажите, я чувствую, что упустил здесь всю жизнь. Как вы повзрослели?       Вопреки всем представлениям Ёнджун не может быть с Субином рядом всегда, но он может дать напоминание о себе. Фотография? Нет, и зачем? Он по-садистски изобретателен.       — Что это? — прекрасно зная что это, Субин принимает с его рук тугую тонкую резинку. Прокрутив её в руке, он только убеждается в этом, но всё, что касается Ёнджуна, автоматически ставится под сомнение.       — Давай покажу, — он резким движением забирает свой же подарок у Субина и берёт его за запястье. Субину опять удалось отвлечь его от работы, раньше он бы попытался спрятать улыбку, но сейчас ему скрывать нечего. Надев ему на запястье сдавливающую резинку, сильно перетягивающую кожу и впивающуюся до покраснения, Ёнджун поддевает её пальцем. — Это игра. Тебе же нравится со мной играть? — не дожидаясь ответа, он продолжает: — Смотри, когда ты вдруг перестанешь думать обо мне и поймаешь себя на этой мысли, то делаешь так, — Ёнджун отпускает резинку, которая ещё сильнее от натяжения впивается в запястье. — Я проверю ночью твои руки, — выпустив его запястье, он снова уделяет внимание своим документам.       Продев палец под резинку, Субин шаркающей походкой беспочвенно слоняется по коридорам, покручивая палец вокруг запястья и немного ослабевая этим натяжение. Он бы прошёлся так к своему номеру, но с конца коридора, от которого он всё так же лениво идёт вперёд, замечает стоящую Карину. Как когда-то Субин увидел с этого конца коридора, на котором сейчас застопорился от увиденного, безумца Зодиака в маске, которого он сам себе придумал. А может он был на самом деле. Эдакая добрая галлюцинация с жуткой наружностью.       В младших классах Субин думал, что в строгие костюмы с галстуком и белой рубашкой надевают только на похороны. Причём всегда на покойного и всегда на сопровождающего гроб. Теперь Субин всё чаще походит на менеджера похоронного бюро, да, именно менеджера, он всего раз убил кого-то, но ещё вечность это не даст ему покоя. Ёнджун всегда был только иллюзией защиты, — в тёмных коридорах всегда имеются ещё более тёмные углы, из которых хватает более тёмная рука и утаскивает в более тёмное место.       Субин здесь почти как местный, но такое чувство, что все здесь продолжают перешёптываться у него за спиной. Он берёт Карину за плечи и подталкивает вперёд, та наклоняется вперёд вместо того, чтобы сделать шаг, но инстинктивно опасаясь падения нехотя делает шаги вперёд. Она не собиралась никого пугать, просто в последнее время она ходит во сне, приходит к номеру Субина и стоит у двери, пошатываясь. Субин здесь видел вещи похуже чем это, тем более сомнамбулизм давно перестал быть чем-то демоническим и паранормальным. Помогая Карине дойти до её номера с открытой дверью, он помогает ей лечь на кровать и убирает волосы с её лица, когда она ложится на спину. Зная, что она его не услышит и не поймёт, он желает ей доброй ночи, накрывая её одеялом, а затем закрывая за собой дверь. Нужно будет напомнить Жизель, чтобы она закрывала её номер на ключ снаружи или оставалась вместе с ней. В остальном для Субина это самый обычный вечер.       Прикрыв за собой дверь, но не запирая её изнутри, он, забыв о резинке на запястье, проходит вперёд, в окутанный чем-то невидимо-ужасающим номер. Даже когда он думал, что сходит с ума, этот номер был светлее. Даже когда он заливался элем до такой степени, что почти ничего перед собой не видел — он всё ещё был светлее. Но всё в странном совершенстве убрано, кровать заправлена без единой складочки, на столе нет тонкого слоя пыли, — она даже не летает в естественном свете. Да это и невозможно, кто-то зашторил окно от западной стороны янтарно-малинового заката. Субин помнит как проснулся сегодня посреди ночи и увидел за окном яркое очертание полумесяца — кто-то допускает в номер только такой свет.       Его номер давно стал чьей-то проходной местностью или сервитутом, Субина уже это не пугает. Оказывается, инстинкты самосохранения утрачиваются, когда утрачиваешь человечность. А может не всё потеряно? Субин что-то продолжает чувствовать помимо страха, он так много думает, что это загнало его в ловушку, закрыло за ним решётку и забросило ключи в запредельность. Когда же это произошло?       Самые страшные вещи происходили с Субином не в коридорах отеля, когда он встретил жуткого незнакомца или того окровавленного мужчину; всё это было здесь, в его номере, где, как он считал, должно быть безопасно.       Не до конца раздвинув шторы, чтобы создать иллюзию уютного заката, Субин опускается на кровать, удобнее улёгшись, и принимается осматривать с каждой минутой впивающуюся сильнее резинку на запястье. Поддев её пальцем, Субин задумчиво оттягивает её, прикрывая глаза.       Накануне перед отъездом погода была такой же солнечной, но сегодняшнее апрельское тепло не сравнится с июльской жарой. Тогда, кажется, и солнце было ярче, и небо лазурнее, и туч как будто даже не было. Мама без разрешения взяла сумку брата и отдала Субину, чтобы ему не пришлось возиться с громоздким отцовским чемоданом.       Когда у тебя есть старший брат или сестра, то по возможности любишь проводить время в их комнате, если они тебя не выгоняют. Потому что, как считал Субин раньше, когда он вырастет, то его комната будет такой же как у брата, он будет таким же, как он, он постарается в точности скопировать интерьер комнаты и, если бы у них была разница в возрасте побольше, брат уехал бы на учёбу, а свою уютную комнату отдал в распоряжение Субина.       Отец всегда был немногословным, но Субин никогда не обвинял его. Он правда очень хороший, не смотря на то, что со стороны могло показаться, что отношения между ними напряженные. Но отец просто похлопал Субина по плечу, перед этим сняв с руки грязную перчатку, после чего снова зашёл в гараж и приступил к ремонту машины.       Пришедший в гости дедушка распростёр руки перед Субином, ожидая крепких объятий. Спросил, далеко ли Субин собрался, на что тот уклончиво ответил по настоянию мамы, что «да не особо далеко, на север отсюда».       «На север, значит», — задумчиво произнёс дедушка, дыхнув в Субина перегаром. — «Ну, хорошей тебе дороги, звони мне иногда, но только по пятницам», вновь приободрившись, он притянул Субина для объятий и похлопал по спине.       Возле подъехавшей машины, провожая Субина, мама смягчилась в лице, на этот раз она не была так уверена, отпускать его или нет. А может к чёрту этот переезд? Она так боялась за него, он же почти не самостоятельный, но тогда как он научится жизни? Она сама начала работать в семнадцать, вышла замуж в восемнадцать и тогда же покинула отцовский дом, в девятнадцать у неё уже был ребёнок и она была счастлива в браке. Как и где тогда Субину обрести самостоятельность, если не на учёбе в другом городе? Там-то он научится полагаться на себя, а не только на родителей. Но как же ей страшно было отпускать его, что-то внутри хотело вынудить её отправить таксиста ко всем чертям, обнять Субина и сказать, что погорячилась. Поборов эту иррациональность, мама с выдохом прижалась к Субину с объятиями, затем приподнялась на носочки и поцеловала его в щеку, оставляя след от вазелиновой бесцветной помады. Субин с улыбкой нахмурился, вытирая рукавом липкий след на щеке, отчего мама легонько ударила его ладошкой по плечу.       — Позвони, как доедешь, — напомнила она, когда Субин закидывал на заднее сиденье сумку.       — Обязательно, — Субин ещё раз с отчаянием сократил расстояние между ними и обнял маму. — Я люблю тебя.       — Он сейчас без тебя уедет, — не поддаваясь сентиментальности, она отстранила его от себя.       Когда Субин помахал ей из окна заднего сиденья, она думала, что прямо сейчас где-то просчиталась и что-то сделала не так.       Вернувшись домой, женщина обнаружила отца спящим на диване в гостиной, забравшегося на НЕДАВНО КУПЛЕННЫЙ ДИВАН с обувью. Сейчас как никогда ей пригодилась бы помощь сына. В большом городе для него должно быть больше перспектив, больше шансов встретить новых хороших знакомых и получить нормальное образование, которое не смогла получить она. Она всегда желала своим детям лучшего, но к лучшему стремился только старший.       Почему-то она не могла забыть тот разговор с отцом, когда ей было четырнадцать. Тогда она вместе с подругой хотела поехать к их родителям в другой город, который находился очень далеко отсюда, для этого она подошла к уснувшему на полу в зале отцу, никак не отреагировавшему на присутствие дочери и не постыдившемуся своего состояния. Не смотря на его жалкое существование, она любила его, наверное потому что он был единственным её родным, остальных она не знала, отец про них не говорил и запретил спрашивать. Он оставался добрым, очень добрым, но отчасти опустошённым, как будто в нём когда-то что-то было, жажда жизни, но по какой-то причине он утратил её. В будущем она назовёт в честь отца своего младшего сына, который, к несчастью, начнёт повторять судьбу своего дедушки. Ну что за магия имён.       Но вот она подошла, помогла отцу подняться и сесть в полусонном полупьяном состоянии на диван, и спросила разрешение на поездку в другой город. Тогда отец так резко проснулся, словно не был пьян, начал невнятно кричать и бегать по залу, спотыкаясь о столик, диван, кресло, затем упал и снова заснул. Наверняка это означало «нет», поэтому в тот же вечер она позвонила подруге и с сожалением отказала ей.       Задумавшись, Субин не решается пока отпускать резинку — рано ещё отрезвлять себя болью.       По дороге Субин старался не сосредотачиваться на боли, казалось, что каждая лирическая песня из магнитолы была о нём. Всё имело какой-то намёк на боль, она была олицетворением его настоящего и будущего. Тишина была бы насилием, поэтому музыка немного спасала положение. Короткие обрывки радио, которым он не придавал значения из-за своей глубокой задумчивости. Что-то из новостей вызвало мурашки по рукам, но Субин счёл это за прохладу от кондиционера в машине.       Лучше бы в тот момент он просидел в тишине, в одиночестве, достал бы сигареты, если бы они у него были с собой, и позволил мыслям искалечить себя. От невыносимости прошлого Субин отпускает резинку, которая больно врезается в запястье до тонкой красной полосы.       А если бы он тогда не убил? Нет невинных, но та женщина ни в чём не виновата перед ним и не заслуживала всего этого. Это был акт бездушия, попытка внутреннего самоуничтожения, он не прирождённый убийца, но тогда он пытался им быть.       Всё связано, он должен был тогда повиноваться себе, а не кому-то, но тогда он был сам себе не хозяин. Сначала была радость жизни после возвращения, а теперь моральная дилемма убийства не даёт ему покоя, особенно по ночам. Если бы у хищников было самосознание, думали бы они об убийстве травоядного?       Проклятие коснулось его, когда он впервые взял тот трижды проклятый револьвер. Почему он не взорвался, как только Субин коснулся рукоятки?       С обидой на прошлого себя, Субин снова натягивает резинку, отпускает её и немного хмурится, когда она попадает на больное место.       При мысли о Ёнджуне ему хочется снять эту резинку и натянуть себе на шею; как перестать при каждом взгляде в своё отражение узнавать его в себе? Субин с необычайной точностью попадает резинкой по тому же месту, которое уже начинает кровоточить.       Он вспоминает, как по наитию заглянул в кабинет, он не желал оставаться, это просто нехитрый контроль над ситуацией, попытка возвышения над этим. Ёнджун что-то нервно пытался найти в какой-то книге, стоя к двери спиной и склонившись над столом. От него не скрылся ни единый шум, поэтому, обернувшись, он закрыл книгу и прижал её к себе обеими руками, скрывая от Субина обложку.       — Иди сюда, — подзывая его к себе и всё так же скрывая книгу, Ёнджун выглядел так, словно мастерски скрывал какое-то переживание. Субин всё же выучил его за прошедшее время, но ему по-прежнему не под силу прочесть его тревогу. Наверное ему для этого потребуется целая вечность, которая у них двоих в запасе с избытком.       Прикрывая за собой дверь, Субин делал каждый шаг с осторожностью, будто сейчас взрослый начнёт ругать его за причинённую им неосторожность. Он даже не знал где успел напортачить. Может что-то сломал случайно?       Ёнджун в скорости спрятал книгу в один из выдвижных ящиков и отодвинул спинку кресла, приглашая Субина присесть. Значит это что-то серьёзное, значит разговор будет долгим. У них такое уже бывало, но Ёнджун не отчитывал его, не повышал голос, он просто в красках рассказывал кровавые последствия того или иного проступка.       Опираясь руками на стол и стоя напротив, Ёнджун выдержал минутную паузу, рассматривая его, и это было страшнее, чем совершённые у Субина на глазах убийства. Наконец, перестав томить своего визави и приметив вспыхнувшие страх и волнение, он начал:       — Как ты себя чувствуешь?       Начал настолько издалека? Дела настолько плохи? А может сейчас последуют физические наказания? Ёнджун никогда не бил его, он делал это как бы не своими руками и без ярости, зная более верные способы воздействия. Удивительно, но словами он наносил Субину такие увечья, несовместимые с нормальной жизнью, что ни одна пытка не встанет с этим в один ряд.       Встречный вопрос вынудил бы Ёнджуна действовать радикальнее, поэтому Субин ответил, что всё хорошо. Он ещё пытался выловить какой-то подвох, но ещё не дотягивался до подводных камней.       — Ты можешь контролировать себя?       — Не знаю, — Субин нашёл в себе силы не отводить взгляд и держаться ровно и подобающе, но неуверенность заставила споткнуться на следующих словах, — вроде пока не…       — Да или нет? — чётко произнёс Ёнджун, наклоняя голову и цепляя его взгляд.       — Да, — ответил Субин, произнося спасительную ложь на выдохе.       Теперь Ёнджун стал считать его равным себе, поэтому не видел больше смысла в нежностях и потаканиях его желаниям. Субину будто исполнилось восемнадцать и на него возложили ответственность за всё, что он сделал и что не успел сделать. Субина больше не нужно оберегать от опасного мира, ему не нужно переживать бурю убийств из новостей в своём номере и тихонько трястись в объятиях Ёнджуна, что скоро маньяк явится за ним, не действовали даже привилегии любовника. Ёнджун был аккуратен с ним ещё первые дни, был нежен и обходителен, старался убивать для Субина без фонтана крови, чтобы сильно не шокировать его, оставался с ним до утра и давал разрешение на глупость и невинность. Как будто это ещё был канун восемнадцатилетия.       Ёнджуну нравилось, когда Субин врал. Ему нравилось, когда он нёс за это ответственность. Ему нравилось быть его непосредственным карателем.             — Ты ещё любишь меня?       — Да, — в подтверждение своих слов Субин слабо кивнул, словно пытался убедить в этом себя.       Видимо, эта ложь была слишком очевидной. Субин сглотнул, снова отводя взгляд, невольно его внимание приковал выдвижной ящик в столе.       — Пока что я прошу тебя, но не заставляй меня приказывать, — холодный тон вызвал мурашки по коже, от чего Субин заставил себя посмотреть на Ёнджуна. — Не думай об этом, думай обо мне, чтобы тебе было легче, — быстро меняя ещё не возникший гнев на милость за ещё не свершившееся любопытство, Ёнджун пытался прочитать в его взгляде извинения. Выдержав ещё одну недолгую паузу, он решил продолжить прерванную мысль: — Раз так, то мы должны делать друг для друга всё, чтобы мы чувствовали себя лучше. Ты знаешь что доставляет мне удовольствие. Мне нужно на это твоё разрешение.       Субин не был уверен, что хочет давать разрешение на это. Это читалось в его взгляде.       — Никаких подписей и печатей. Просто скажи, что ты согласен, — Субину всё больше казалось, что их разговор приобретал абсурдность.       — Мне это понравится? — теперь Субин выждал короткую паузу, после чего, немного подумав, задал вполне уместный вопрос.       — Нет.       — Хорошо, — выдохнув, Субин согласился и снова кивнул. Он не в силах так долго держать в неведении, интрига — это совсем не его стиль, он слишком нетерпелив.       Он до сих пор не может понять что им двигало когда соглашался на это. Так же как не понимает, зачем Ёнджуну нужно было его согласие. Субин снова отпускает резинку, стараясь эмоционально контролировать резкие приливы боли от удара.       В один из вечеров после рабочего дня, взяв Субина за руку, Ёнджун сказал, чтобы он не задавал лишних вопросов, и повёл его на первый этаж. Субина это мало того что смутило, это самую малость встревожило и напугало. Он сдерживал поток вопросов, понимая, что этим он выведет Ёнджуна из себя, поэтому решился плыть по течению. Это течение уносит его к двери подвала, возле которой он замедлил шаг и не сводил от Ёнджуна встревоженного взгляда.       — Ты знал, что если психопат способен любить, значит это неправильный психопат? — Ёнджун выпустил его руку и открыл дверь, приглашая его пройти вниз.       — А какой ты? — недолго замешкав, Субин решил не испытывать его терпение и направился вглубь в темноту, медленно спускаясь по лестнице и прислушиваясь к поступи позади.       — У меня с этим нет проблем, — Ёнджун ответил почти сразу, очевидно не долго об этом рассуждая про себя.       Внизу он наощупь нашёл выключатель, словно мог назвать каждый скрытый в темноте предмет и показать на него пальцем. Субин только знает, что здесь обычно происходит самое ужасное, но что именно — ему не доводилось знать. Он согласен был жить в неведении, только бы не это. После того вечера, даже если взять в счёт невозможность умереть, он не мог подняться на ноги, он был настолько опустошён, что даже нежные поцелуи после произошедшего не были способны исцелить его.       Это был самый ненавистный вечер в его жизни, он был по-настоящему адским, что при воспоминании всё тело начинает гореть от фантомной боли. В удар резинки по запястью он вкладывает ещё больше отчаяния.       Одной из тёмных ночей они собрались в одном из номеров за столом. Все, включая Карину. И было всё это по инициативе Ёнджуна. В ту ночь он был в особом расположении духа.       — Это будет лучше, чем в книге, увидите, — перетасовывая карты, он, в отличие от остальных, остался стоять рядом со столом, собираясь играть роль крупье. — Помните правила?       Карина сидела сильно сгорбившись, с опущенной головой, спутанные грязные волосы закрывали её лицо, она постоянно, действуя неосознанно, чесала запястье на месте с синими прожилками вен. Она и раньше так делала, но сейчас расчёсывала зажившие ранки с корочкой засохшей крови и чесала с большим усердием. Сидевшая рядом Жизель, если замечала, шлёпала её по рукам и шёпотом просила прекратить. Жизель была больше на нервах, чем остальные. На неё вдруг свалился большой несамостоятельный ребёнок, за которым она не всегда находила время приглядеть, а только запирать Карину в номере бессмысленно. Хотя и лечению она никакому не поддавалась. Глаза Жизель красные от недосыпа, некогда распущенные длинные прямые чёрные волосы она стала собирать в небрежный пучок внизу. Больше можно сказать об опрятном виде Карины, вернее его отсутствии, нет тебе гармоничных модных образов, нет красивых ярких макияжей с фиолетовыми тенями и длинными накрашенными ресницами. Её лицо за короткое время быстро осунулось, щёки стали впалыми, губы побледнели, взгляд сонный. Когда она ощущала на руках слабый, но звонкий для тишины удар, она каждый раз вздрагивала и начинала теребить пальцами фенечки на своей пижамной кофте, вместе с этим покачиваясь назад-вперёд. Запах от неё тоже стоял не самый приятный, поэтому сидящий по левую от неё сторону Бомгю, поставив локти на стол, прикрывал ладонями нос и рот и хмурился, подавая Тэхёну соответствующие знаки жестами.       Сидящий рядом с ним Тэхён скрестил руки на груди, взгляд его, как Субину казалось, всегда был осуждающий, пока он не взглянет на Бомгю. Его не так забавляет всё это насилие в этом отеле, он всегда в своём мире, в который он иногда впускает только Бомгю.       Напротив сидящий Кай уронил голову на сложенные на столе руки, скучающе наблюдая за ловкими пальцами, тасующими самые обычные карты. Никакого вроде подвоха, они так делали когда-то очень давно, где-то год назад, он помнил, как и все присутствующие, кроме Субина, правила.       Облокотившись на спинку стула, Субин с недоверием следил за каждым движением Ёнджуна, словно в любой момент готов упрекнуть его в чём-то. В некомпетентности владельца отеля, например.       — Для тех, кто не знает правила или забыл, — наконец начал Ёнджун, раздавая каждому по одной карте из колоды, — тот, кому выпадает туз червей, становится убийцей, — он кладёт карту в том числе и себе и садится рядом с Субином, — а кому туз пик — жертвой.       Когда каждый, как по неведомому Субину алгоритму, взялся за край карты, кроме Субина и Карины, поэтому за последнюю это сделала Жизель, а Субин сделал это немного позже, с неодобрением следя за движениями присутствующих. Неужели кто-то из них сегодня умрёт? Субин уже не боится за себя, он был бы рад тузу пик, если эта карта действительно была бы способна его убить.       Субин задерживал дыхание, когда каждый переворачивал свою карту рубашкой вниз, и тогда Субин наконец мог выдохнуть, когда увидел у себя короля крестей. Остальным, к счастью, тоже не выпала ни одна из отмеченных карт.       — Ну что за невезение, — Ёнджун попытался вложить в эти слова приободрение и потянулся к колоде карт возле себя. Когда каждый сдал свою карту (за Карину всё делала Жизель), Ёнджун принялся снова тасовать, но не так долго, как перед началом, и нетерпеливым движением раздал снова всем по одной. — Кому сегодня повезло? — спросил Ёнджун, быстрее всех открывая свою карту и разочарованно выдыхая, когда видит короля пик.       Жизель удивлённо захватывала ртом воздух, и тогда все обратили на неё внимание и заметили туз червей возле Карины.       — Кого же удача выберет жертвой? — с лукавой улыбкой Ёнджун принял все карты, кроме заветного туза, и начал тасовать усерднее, словно от этого загаданная карта обязательно выберет своего владельца на этот раз.       В такой игре Ёнджун видел больше смысла, чем если вытащить нужные карты с парочкой подставных шестёрок и раздать всем поровну. В этих правилах имела место его логика: кто-то мог умереть, а может все остались бы в живых. Ёнджун в тот вечер был в таком настроении, что не выпустил бы из номера никого, пока не выпадет нужная карта. Так ещё проходит около четырёх или пяти раз, пока туз пик не привязывается за новым владельцем. Все одновременно переворачивают свои карты, даже Субин приспособился к ритму игры. Все, кроме Ёнджуна, продемонстрировали свои карты, пока тот с улыбкой подглядывал на свою карту, пока, наконец, с гордостью не показал всем.       — Можете меня поздравить, — не положив карту туза пик на стол, Ёнджун всем показывал её в руке, словно это часть какого-то фокуса.       Заскучавший за предыдущие партии Кай вдруг оживился и, чуть не вскочив с места, начал аплодировать с улыбкой на лице. Тэхён нашёл в себе смелость собрать у остальных их карты, кроме тузов, по странному стечению обстоятельств выбравших Карину и Ёнджуна.       — Предоставляю даме возможность выбрать орудие убийства, — Ёнджун неожиданно резко поднялся со стула и выглядел на редкость приободрённым. Казалось, любой исход, даже если бы убийцей был не он, обрадовал бы его.       Жизель без слов помогла Карине подняться с места и, взяв её под руку, повела к кровати, на которой лежали такие предметы, как заряженный пистолет, другой такой же заряженный, но по форме дамский, множество разных ножей, но, будто бы понимая всё, Карина потянулась за ножом для колки льда. Она задумчиво прокручивала его в руках, кончиком пальца тыкала в остриё, затем, вздрогнув, бросила его на кровать и сделала шаг назад.       — Нет-нет, — пытался успокоить её Ёнджун, — отличный выбор. То что нужно.       Услышав в этом приказ, Жизель, превозмогая ненависть и отвращение к себе, потянулась за ножом для колки льда и отдала Карине в руки, самостоятельно накрывая её пальцами металлическую ручку. Подталкиваемая к Ёнджуну за плечи, к центру ближе к столу, Карина мотала головой, но ничего не говорила, едва шевеля губами и отказываясь идти, но Жизель настойчиво продолжала толкать её, мысленно извиняясь перед ней за этот ужасный поступок.       Жизель на всякий случай продолжала держать её за плечи, боясь, что она может попытаться сбежать и тогда ей будет гораздо хуже. Пальцы Карины вокруг рукоятки то разжимались, намереваясь уронить нож, то крепко сжимались.       — Выбирай сама куда хочешь ударить, — Ёнджун не переставал лукаво улыбаться, разведя руки в стороны и полностью открываясь ей.       Жизель осторожно отпустила её, продолжая держать руки в сантиметре от её плеч на всякий случай. Постояв так несколько секунд, Карина сделала ещё один шаг к Ёнджуну и вместо того, чтобы нанести удар, она начала биться головой ему в грудь, как при сомнамбулизме. Субин не заметил на его лице замешательства, а Жизель вот-вот готова оттянуть Карину от него за плечи, пока её не опередил Ёнджун.       — Давай я тебе помогу, — он взял её запястья и направил себе на грудь. — А может ты тоже хочешь сделать это со мной? — Ёнджун пытался приподнять её руки выше, но она твёрдо держала нож на уровне груди, не позволяя поднять выше.       Кажется, что все, кроме Субина, понимали, что происходит.       Карину будто подменили. Её безобидное безумие на глазах скатывается во враждебное, она схватила Ёнджуна за рубашку на груди так, что он отшатнулся назад, затем замахнулась и со всей силы нанесла ему удар в грудь, вынула тонкое длинное лезвие и ударила снова, не рассчитывая куда бить, главное сделать это. Ёнджун сначала широко улыбался, потом начал смеяться, и все эти звуки постепенно сводили всех с ума. Никто не пытался это остановить, Жизель боялась подойти, а Ёнджун только подначивал Карину. Жуткий смех подхватил Кай, который начал стучать ладонями по столу и наигранно громко смеяться.       В какой-то момент у Карины закончились на это силы и слёзы, и она, оставив нож у Ёнджуна под ключицей, позволила Жизель увести себя. Её окровавленные руки дрожали, лицо в брызгах крови омывали слёзы. Она села на своё место и опять продолжила нервно чесаться.       — Продолжим, — прочистив горло, Ёнджун, пошатываясь, подошёл к столу и почти упал на своё место, Его грудь кровавое решето, рубашка порвана на многих местах, повсюду кровь, его руки сплошь в ней. — Тэхён, продолжи за меня. Боюсь, что я случайно отмечу все карты.       Субин обеспокоенно и с подкрадывающейся жалостью посмотрел на него, коснулся под столом его руки, но Ёнджун никак не реагировал на это успокаивающее прикосновение.       Около семи раздач потребовалось, чтобы роковая карта кому-то выпала. К тому времени Ёнджун успел растерять всё своё терпение, кровь на его пальцах немного подсохла, но некоторые карты он всё же отметил её следами, поэтому, когда Тэхён раздавал карты, Ёнджун махал рукой и говорил: «Другую, эта была у меня в прошлый раз, это десятка червей».       К слову, рукой Тэхёна туз пик был предоставлен именно Бомгю.       — Так уже интереснее, — выпрямившись, Ёнджун нетерпеливо подался вперёд, ожидая ещё одну партию.       Субину могло показаться, но Бомгю не был ни напуган, ни растерян, он молча перевернул карту рубашкой вверх, пряча ото всех, в том числе от себя. Про себя Субин подумал, что будет трагикомично, если туз червей выпадет именно Тэхёну, для Ёнджуна это одно веселье. Но на следующую раздачу эта карта оказывается перед Субином. С ходу Субин изъявил желание поменяться с Бомгю картами, но Ёнджун категорически от этого отказался. Так уж, как говорится, выпала карта, поэтому его предложение было отклонено. Неужели это всё так и происходит? Так здесь и умирают? Это хуже чем обычное убийство, это игра в пытку.       — Тебе необязательно убивать его, можешь притвориться, — пояснил Ёнджун, после чего, поджав губы, вынул из собственной плоти нож для колки льда и бросил на стол. — Бери, если хочешь.       Потирая ладони о брюки, Субин решил отказаться от его щедрого предложения, поднялся с места одновременно с Бомгю и направился к кровати, замерев возле неё, словно задумался над выбором оружия. Пистолет он отказался выбирать, поэтому, когда Ёнджун начал его подгонять, он выбрал маленький нож, больше похожий на декоративный. Такой вроде используют при самообороне.       — Итак, — нервно выдохнул Субин, подойдя к Бомгю. — Куда? — шёпотом спросил он, словно его никто здесь не слышал и Бомгю даст ему подсказку, что и как нужно делать.       Не боясь ни смерти, ни тем более ножа, Бомгю поднял руку и несколько раз постучал указательным пальцем по своей шее, после чего повёл этим же пальцем к впадинке между ключицами и плавно спустился к груди, скользнул немного левее и нарисовал невидимый крестик. Субин оглянулся на стол, затем растерянно посмотрел на Бомгю, чтобы подытожить:       — Ты ненормальный.       Тэхён тоже подозрительно спокоен; Субин думал, что он сейчас подойдёт к нему, выхватит нож и всадит в шею, но он наблюдал с тем же энтузиазмом, что и Ёнджун. У них был какой-то план на случай, если ему выпадет эта карта? Субин ненавидит их всех одинаково всей душой.       Когда-то его топила телесная симпатия к Тэхёну, он не мог её правильно опознать, не знал откуда она и как её утолить. Даже когда это стало возможно, он всё ещё не мог этим насытиться. Потом на него снизошло озарение. Ему никогда не симпатизировал Тэхён, это всего лишь игра его воображения, никогда он не испытывал ощущения полёта когда целовал его, никогда он не получал удовольствия от прикосновений к нему. Всё это время его оглушала замаскированная ревность, он подсознательно рвался к Тэхёну, лишь бы его не трогал Ёнджун. И вот, когда чувства к Ёнджуну притупились, он начал это понимать.       Пусть это будет на их совести: они его мысли и импульсы, а Субин их руки. Коснувшись лезвием отмеченного креста, Субин закрыл глаза, и стал плавно надавливать, Бомгю в тот момент даже не шелохнулся.       — Хватит, — неожиданно остановил процессию Ёнджун.       Субин никогда не простит себя за то, что небрежно бросил нож на кровать и вернулся на место, пока Бомгю уже сидел на своём месте и просовывал палец под надрез на тёмной футболке и собирал из неглубокого пореза выступившую кровь; за то, что в следующее мгновение не встал с места и не ушёл, потому что все, включая больную Карину, насмехались над ним. Бомгю вдруг вскочил с места, словно вспомнил что-то, опираясь одной рукой о край стола возле себя, протянул палец Ёнджуну, который потянулся навстречу и обхватил губами, слизывая кровь.       Катая между пальцев резинку, похожую по ощущениям на леску, Субин вновь отпускает её, на этот раз удар отдаёт болезненной дрожью по руке.       В какое-то утро — Субин не может сейчас вспомнить в какое, то ли это март, то ли январь, — он очнулся на кровати своём номере с жуткой головной болью и не мог подробно вспомнить вчерашний вечер. Помнил только как той ночью ползал к Ёнджуну в приступе головокружения, как Ёнджун гладил его по голове и называл умницей, а дальше мрак и тишина.       Субин провёл ладонями по лицу, хмурясь от неприятных ощущений. Кое-что его не совсем пробуждает, но заставляет нехотя открыть глаза. Запах сигаретного дыма. Субин нашёл себя накрытым по пояс одеялом, солнечный свет из незашторенного окна так больно напоминал про это жуткое утро. Лёжа на спине и глядя в потолок, Ёнджун затягивался дымом, его даже не потревожило пробуждение Субина.       — Что ты мне вчера дал? — Субин жмурился от того, как скрипуче звучал его голос и как громко его воспринимал его слух. Он избавлен от сил разбираться с этим, тогда было не до разбора полётов, Ёнджун всё равно оказался бы правым, о чём бы ни был спор. Придвинувшись к нему ближе и закинув на него руку, Субин собирался ещё немного поспать.       — Себя, — Ёнджун смахнул пепел на пол и снова затянулся. — Обернись.       Лишь спустя несколько секунд Субин недовольно вздохнул и разомкнул веки, заставляя себя обернуться под шорох одеяла и простыней.       — Боже, — сил на нормальное удивление не хватало, но это было верным средством, чтобы проснуться. Субин прикрылся предплечьем от солнечных лучей, чтобы вглядеться поближе и пожалеть об этом.       На второй половине кровати, в то время как Субин был посередине, лежал труп женщины лет сорока или около того, по крайней мере Субин с ходу сделал такой вывод визуально по её состоянию. Зелёные глаза женщины были слегка прикрыты, волосы были сухими и под стать цвету соломы с сильно укороченной чёлкой на лбу, на тонких губах следы растёртой розовой помады. На её безобразном теле было только тёмно-синее платье в белый горошек с пуговицами от шеи до груди, с рукавами чуть ниже локтя и подолом средней длины, но сильно разорванным внизу. Туда Субин не осмелился смотреть, он брезгливо скинул тело с кровати, оно приземлилось на пол с глухим звуком.       — За что ты так с ней? — Ёнджун перевёл взгляд на Субина, который придвинулся к нему ближе, лишь бы не лежать на том же месте, что и тело недавно. — А ночью тебе всё нравилось, — он приобнял Субина свободной рукой, прижимая к себе.       — Ты сошёл с ума, — Субин мотнул головой, отказываясь принимать реальность. — Может тебе начать принимать какие-то лекарства? Я уже не говорю о том, чтобы лечь в лечебницу, — Субин уже давно об этом думал, но до этого дня не решался сказать.       Ёнджун сделал вид, что задумался, затем улыбнулся, сжал окурок в ладони и бросил на пол.       — Как же так? — он наклонился и оставил поцелуй на макушке Субина. — Как у вас это получается?       Субин с недоумением переспросил, но Ёнджун проигнорировал каждый его вопрос, придвигая к себе Субина обеими руками и помогая ему чуть ли не навалиться сверху.       От этого воспоминания накатывает тошнота, которую удаётся подавить. Это представляется возможным после очередного удара резинки.       Каждый проведённый момент с Ёнджуном Субин запомнил навсегда, был он плохим или нет, уже не так важно. Он испорченная татуировка, которую нечем перекрыть. Он навсегда, даже когда Субин будет думать, что избавился от него.       Накануне перед ночью фейерверков, одним из ярчайших моментов в его жизни, Субин решил позвонить родителям. Он был так воодушевлён, его уносило на крыльях радости, поэтому, задержавшись, пока Ёнджун его ждал у порога, Субин с улыбкой вслушивался в гудки по телефону. Когда на том конце сняли трубку, Субин облегчённо вздохнул и начал говорить, неважно кто это, мама или папа, говорить, что скучал. И тогда мама начала привычный допрос: почему не брал трубку, где пропадал, больше недели от него не было никаких новостей, что же там в итоге с учёбой и нужно ли ему отправить денег. Вопросы так и продолжили бы сыпаться, если бы Субин, сохраняя вежливый тон, не попросил её немного подождать с ответами. Он просто хотел сказать, что у него сейчас всё хорошо, что он жив, и что не хотел бы так часто тревожить родителей, поэтому просит у них прощения за всё. Мама спросила, всё ли в порядке, что-то в его голосе показалось ей странным, но Субин уверил её, что с ним всё хорошо.       — Долго ещё будешь отпрашиваться у мамы погулять? — вздохнув и скрестив руки на груди, Ёнджун медленным шагом направился к нему.       — Иду, — взяв трубку обеими руками, Субин прижал её к груди, затем быстро ответил маме, на этот раз прощаясь с ней. — Мам, я потом перезвоню.       Отчего-то Субину после этого воспоминания передумалось бить себя.       Пытаясь отдышаться, Субин опирался одной рукой о стену, тяжело дыша и прижимая руку к груди, где всё горит. Выпрямившись, чтобы построить вид уверенного в себе, он спустился по лестнице вдоль кресел. Он не был здесь очень давно, никаких постановок пока не намечалось, а если они и были, то Ёнджун не приглашал его. Его он, кстати, и искал.       Его рукава были расстёгнуты и закатаны выше локтя, на бицепсе зафиксирован жгут. Ёнджун сидел на самом первом ряду, закинув ногу на ногу и не обращая внимания на шаги сзади.       — Это игра на сообразительность. Они думали, что я не найду лазейку, — Субин заметил на полу возле него неполный стакан с чем-то тёмно-синим и полупрозрачным, как слегка разбавленная акварель в воде. — Это единственное, что меня возьмёт, — в одной руке у Ёнджуна шприц, наполненный веществом такого же цвета.       — Кто они? — Субин хотел было схватить его за руку, которой он направлял иглу к вене, но не решился на такой дерзкий поступок.       — Призраки, — задумчиво ответил Ёнджун, даже не взглянув на Субина.       — Может тебе помочь? — у Субина по коже пробежались мурашки от неприятных ощущений, когда игла пронзила кожу. Он сделал шаг вперёд, когда не встретил словесного сопротивления.       — Не трогай, — строгим тоном остановил его Ёнджун, с блаженным стоном вынимая иглу и роняя шприц на пол. — Хочешь домой? — откинувшись на спинку кресла, он прикрыл глаза и запрокинул голову назад. — А что скажешь маме? — он немного задумался, прежде чем продолжить: — Давай ты скажешь, что спишь с братом своего дедушки. Правдивее слов, чем эти, не подобрать, — позволяя бреду унести себя, Ёнджун шептал, будто не собирался ранить Субина, и слова самовольно вырывались из него, как будто они давно были заперты до этого момента. — Не уходи.       — Я не вернусь туда, — с горечью ответил Субин, опускаясь на кресло рядом. — Я отправил им предсмертное письмо, — он грустно усмехнулся, потому что такое пишут до смерти, а не после. — Думаю, мама начнет искать меня, поэтому если она появится здесь, отпусти её, пожалуйста. Дедушка сойдёт с ума, если потеряет и её.       — Значит ты просишь меня, — отстранённо произнёс Ёнджун, наощупь нашёл руку Субина и положил свою поверх. — А если я скажу, что не смогу её тронуть, даже если захочу? Но если это сделает, например, Бомгю?       Субин в растерянности хотел выпалить что-то, но Ёнджун, предвидя это, тихо посмеялся, когда тот убрал от себя его руку.       — Хорошо, детка, будет как ты скажешь, — он взял его руку и положил на подлокотник, накрывая своей ладонью.       — Тебя там какая-то женщина ищет, говорит по какому-то поручению, — те слова остудили ярость Субина, он немного расслабился, но в какой-то момент вспомнил зачем сюда пришёл.       — Подождёт, — ответил Ёнджун, не успев задуматься над его словами. — Посидишь со мной? Мне сейчас так хорошо, — он почти заснул, прикосновение его руки стало мягче, а за это время он ни разу не взглянул на Субина.       Находясь на грани сновидений, он шептал Субину о том, что как будто недавно он ставил такие интересные эксперименты, как поставил перед собой запрет трогать это сине-розовое нечто, а сейчас так блаженно предаётся его воздействию. Постепенно поток его мыслей начал походить на откровения сумасшедшего, но Субин не решился покинуть его в момент уязвимости.       Он опять оттягивает резинку и отпускает, словно этим сможет стереть из памяти это гадкое воспоминание.       Вталкивая Ёнджуна в свой номер, Субин напирал на него с поцелуем, обнимая его за талию обеими руками и подталкивая к кровати.       — Подожди, — на выдохе просил Ёнджун, упирая ладони ему в грудь.       Только Субин хотел спросить в чём дело, как Ёнджун взял его за руку и повёл к кровати, заставляя опуститься, после чего сел рядом. Он расстегнул пуговицы на манжетах его рубашки и закатал рукава по локоть, после чего, придерживая под сгибом локтя и направив руку ладонью вверх, Ёнджун принялся нежно водить кончиками пальцев от запястья вверх, затем так же назад и обратно.       Сильнейшее дежавю заставило Субина вздрогнуть от этих немного щекотных прикосновений. Раньше ему так делала мама — из-за того, что у неё был маникюр, эта щекотка с ногтями выходила более действенной. Сначала Субин изворачивался от её прикосновений, но затем уловил в этом что-то приятное и каждый вечер приходил в спальню родителей, когда они готовились ко сну, и просил маму «вот так погладить руку». Мама в шутку закатывала глаза и, оставив менять простыни, шла вместе с Субином в его комнату, где он укладывался на кровать, приподнимал рукав флисовой пижамной рубашки и выставлял для неё руку. Мама при этом рассказывала ему какую-то сказку, продолжая приятную щекотку на запястье, пока Субин практически не засыпал, но ещё слышал на периферии, как мама прикрывала за собой дверь в его комнату.       — Откуда ты знаешь? — Субин не помнил, чтобы рассказывал о себе в таких подробностях, но напрячься у него не получалось, поэтому он рассыпался под этими прикосновениями.       — Я его этому научил, — спокойно ответил Ёнджун, задумчиво поглаживая его руку.       — Кого? — с недоумением интересовался Субин, собираясь протестовать и убрать руку, но Ёнджун держал крепко. Теперь Субин мог бы выдернуть руку без особых усилий и колебаний, но не делал этого ради Ёнджуна. Он впервые выглядел таким задумчивым, не язвительным, не злым или уставшим, он как будто даже не здесь, и где-то там ему так хорошо, что Субин не мог позволить себе так рано возвращать его сюда.       Это воспоминание как единственное пушистое белое облако на небе, настолько мягкое, что оно вызывает у Субина улыбку и нежелание отпускать резинку. Это он его научил.       — Помоги мне, — позвал его Ёнджун из темноты подвала. Субин не понимал, как он мог его различить, поскольку сам не мог разглядеть его в плотном мраке. Узнал по шагам? — Держи, — наконец Ёнджун показался из темноты и поставил перед ним большой, но не до конца забитый чёрный мусорный мешок. — Их там уже много скопилось.       Кто-то сомневался, что любопытство Субина в основном вредит ему? В этом случае оно травмировало. Лучше бы Субин туда никогда не заглядывал, вернулся бы в прошлое на несколько секунд назад и ударил бы сам себя. Сколько ещё гадких вещей Ёнджун проворачивал за его спиной?       — Что, не нравится? — поднимаясь из подвала с двумя мешками, Ёнджун сложил их концы в одну руку. — Там ещё бочки с растворителями, идём быстрее, пока не начало вонять.       — Ты всегда был таким? — после недолгого замешательства Субин решился на этот вопрос. Он лениво волочил этот набитый останками мешок, как школьник огромный рюкзак. — В смысле, тебе это нравится? — но это уже был глупый вопрос, Субин понял это только после того, как спросил. — Ты не думал занять себя чем-то… менее мерзким? — этот запах разлагающейся плоти, если хоть раз чувствовал его, то не с чем не перепутаешь. Разлагающиеся животные пахнут по-другому.       — Ты же сам всё понимаешь, — продолжая тащить мешки мимо вестибюля, где Бомгю сидел рядом с Тэхёном, как практикант с учителем. Только Бомгю всего раз на них взглянул и снова принялся черкать в своём блокноте.       — Я не понимаю, — мотнул головой Субин, — что у тебя могло такого произойти, чтобы ты сделался таким. Имею в виду, что ты же не с рождения был таким, — на улице ему было легче дышать, но его не покидало ощущение, что после он будет стоять под душем полчаса, лишь бы смыть этот сладковатый запах гнили.       — Давай потом поиграешь в психолога, — открывая калитку, Ёнджун пропустил его вперёд. — А сейчас мы будем играть в Санту, — идя по уже липкому слою февральского снега, он оставляет мешки возле своей машины, пока Субин остался за ними, можно сказать, приглядывать. Открыв багажник и придерживая его одной рукой, Ёнджун мановением руки не глядя подозвал его к себе с мешками, чтобы тот помог их сложить.       — Как я мог оставить их без подарка? — вполголоса произнёс Ёнджун, после чего как-то резко захлопнул багажник. Это можно назвать прогрессом, но Субин даже не вздрогнул.       — Кого? — неуверенно спросил Субин, когда Ёнджун задумчиво водил ладонью по багажнику.       — Родственников, — буквально выдохнув это слово, он выглядел то ли раздражённым, то ли перевозбуждённым от того, что должно произойти. Нет, Субину иногда очень сложно прочитать его правильно.       От воспоминаний после увиденного в мешке Субин проводит ладонями по лицу, устало вздыхая, сама мысль об этом утомляла и раздражала. Он взглянул на настенные часы, с удивлением про себя отметив, как быстро вечер подошёл к ночи. Он снова оттягивает резинку и случайно моргает в такт удару.       Субин оставался с ним вопреки доводам разума, до того конца, который он никогда не увидит. Потому что кто ещё примет его новое кровожадное обличие кроме такого же, как он? Субин устал его любить, но мог быть только с ним.       Казалось, что злость Ёнджуна от упоминания музыки готова была заставить его разобрать и выбросить магнитолу из машины. Если он и включал какие-то новости, то до такой громкости, чтобы их было почти не слышно, что едва доносящийся шум с улицы с лёгкостью мог перекрыть звук.       Субин опять сидел в этой тишине, никаких красок, ничего посреди ничего.       — Они должны запомнить тебя, твоё имя, и бояться не меньше меня, — напомнил ему Ёнджун. — Только без ребячества, договорились?       Субин ответил ему так же тихо, как те фрагменты новостей из магнитолы, которые ему едва удавалось расслышать. Продолжая теребить закатанные рукава пиджака, он задумчиво смотрел в окно, проигрывая знакомую музыку у себя в голове.       — Спрячь руки, — Ёнджун обратил внимание на его запястья и одной рукой потянулся выпрямить рукава, — они не должны знать.       Тогда боль на запястьях была такой, как сейчас, когда Субин отпускает резинку.       Той ночью было так непривычно для зимы, так тепло, что Субин провалился в июль. Только смутное сомнение, что что-то идёт не так. Это сейчас он растерял инстинкт самосохранения, но тогда это было промежуточным этапом между цепочками неправильных действий.       Это было здесь, в похожей темноте, как нечто экстатическое, — мрачная совокупность филиации и смирения. Субин был накрыт одеялом до груди, в номере было невозможно душно, что можно было потерять сознание. Выступал противно скользящий по вискам пот, Субин то и дело вытирал влажные ладони о края одеяла. Если опыт учит, а не воспроизводит, тогда почему Субин не мог перестать постоянно ловить себя на пытающемся безуспешно отрезвить дежавю?       Ёнджуну больше всего из них двоих подходит роль мазохиста, он иногда любил притворяться жертвой, даже не замечая этого за собой, но Субин замечал. Неконтролируемое горение в нём в такие моменты удваивалось, и всё же эти моменты были так редки, что сбивали Субина с толку.       Ёнджун накрыл себя одеялом, устроившись внизу между его ног. Каким-то чудом допустив здравую мысль, Субин со вздохом попытался откинуть одеяло, но Ёнджун не позволил.       — Вернись ко мне, — шептал Субин на грани реальности, — пожалуйста, — он рвано выдыхал и подавался бёдрами навстречу, запрокидывая голову назад. В желтоватом тёплом освещении его кожа бисерная от влаги, в ушах слышался стук сердцебиения. Блаженное чувство, словно, закрыв глаза, в следующую секунду он больше их не откроет, но лучшего безумия Субин не мог для себя пожелать. — Вернись ко мне, — тщетно преодолевая головокружение, Субин продолжал повторять этот бред, который сейчас так явно помнит.       Когда Ёнджун был в настроении и хотел этого, он мог доставлять наивысшее удовольствие, словно это было заложено в нём фундаментально. Он делал это так искусно, что даже если бы Субин имел до него опыт в подобных делах, то всё равно забыл бы всех до него ради таких моментов. Ёнджун насаживался ртом на его член, позволяя Субину толкаться навстречу; его мокрые ладони скользили вверх вдоль субиновых бёдер, чтобы опуститься вниз к внешней стороне.       Нахмурившись, Субин мысленно погружается в то время, вспоминает с таким отчаянием и тоской по тому Ёнджуну, что эта боль почти перерастает в душевное наказание. Субин понемногу расслабляет руку и медленно отпускает резинку, чтобы не было удара.       Он думает слишком часто. За самовозгоранием и, как следствие, перегоранием время проходит незаметно. Он поднимается с кровати и пытается найти под подушкой или где-то рядом пульт от телевизора. Когда и куда он мог его забросить? Субин не находит его ни под одеялом, как следует разворошив его, ни под подушкой, ни на полу рядом, ни под кроватью и точно не возле телевизора. Субин всегда отличался тем, что не старался класть вещи на свои места. Пообещав себе заняться этим позже (но позже это когда?), после бесплодных поисков он усаживается на корточки возле телевизора и включает его вручную, раздражённо переключает любые новости, неважно, политические, спортивные или тем более об искусстве, он останавливается на музыке, на каком-то клипе Мадонны, идёт к кровати и устало падает поверх одеяла, укладываясь на спину и прикрывая глаза. Это был ещё один тяжёлый день, но хуже него будет только завтрашний.       Тем временем солнце заходит за горизонт, только это не имеет значения, окна всё равно снова зашторены. Субин засыпает, но больше не видит сны. Это вечный покой, музыка уже закончилась, он в классическом похоронном костюме.       Когтистая убеждённость заставляет его верить сквозь сон, что враг ближе, чем рядом. У него много имён, может быть у него кожаные зазубренные крылья и легион меняющихся лиц, то страдающих, то вожделеющих. Субин до сих пор не знает его, но знает одно из его имён.       Его присутствие ощущается как сонный паралич. Субин переворачивается на бок, подложив руку под подушку.       Отсутствие ярких цветов, определённость дней, распланированных на вечность вперёд; избавление от измучившей и родителей, и самого Субина зависимости; некоторое признание его индивидуальности и совершенства; подобие взаимной любви; возможность жить в своё удовольствие и материально ни в чём не нуждаться, — Ёнджун дал ему всё, что он мог желать, но с одной маленькой погрешностью в большой мечте, таким небольшим условием.       — Субин, — тихонько напевает Ёнджун, будто верит, что он спит, и ласково пытается разбудить. — Покажи мне свои красивые ручки, — продолжая напевать, он опускается на кровать и нежно касается его плеча.       Со вздохом перекатившись на спину, Субин протягивает ему до этого спрятанную под подушкой руку, по-прежнему не открывая глаза. Он не видит что делает Ёнджун, но чувствует, как он касается большим пальцем вдоль резинки, утонувшей в запёкшейся крови, поддевает корку и цепляет резинку, стаскивая её с запястья, пока Субин поджимает губы и жмурится.       Лишь когда запястье больше ничего не сдавливало, Субин находит в себе смелость взглянуть на Ёнджуна. Это как всегда ни на что не похоже, Ёнджун выглядит задумчивым, рассматривая залитые кровью полосы на запястье, скользит взглядом к ладони, словно что-то пошло не так, не по его плану. Сколько бы лет ни прошло, сколько тяжёлых и долгих месяцев для Субина, — Ёнджун не убавит в своей красоте. Вот так Субин и останется навсегда в абсурдной ловушке, которую с самого начала настраивал на себя.       Ёнджун становится коленом на постель и нависает над Субином, не так резко, как мог бы, но у Субина всё равно замирает дыхание. Целует так коротко и нежно, что возвращает назад в лето.       — Возьми всё, — переставив колено через его бёдра, Ёнджун седлает его, опираясь ладонями по обе стороны, и снова целует, — возьми всё, — он нетерпеливо берёт руки Субина и кладёт себе на талию, — пусть это будет твоим.       Чтобы понять Ёнджуна, нужно быть психиатром, работающим с душевнобольными преступниками. Субин стонет от досады, притягивая его к себе за талию обеими руками и подаваясь ему навстречу. Он уже забыл, что это такое — любить его, когда уже раздетый Ёнджун, сидя на нём, стремительно двигает бёдрами, опираясь ладонями ему на грудь и запрокинув голову назад.       — Можешь просить всё что хочешь, — срываясь на шёпот, Ёнджун укладывается рядом на свою сторону, устало и довольно подвинувшись к Субину и закинув на его бёдра ногу.       Может быть Субин самую малость мазохист и превосходный конформист, а может это просто страх перед ещё несказанным словом, но Субин не позволит себе сказать это вслух. Он знает чего хочет Ёнджун — Субин приложит все силы, чтобы не дать ему это.       — А если я хочу тебя? — обманчиво ластясь к нему, Субин позволяет обмануться и себе, коротко целуя в губы. — Ещё раз?       — Тогда ты упустишь возможность, — не прилагая особых усилий, Ёнджун уже в шаге от того, чтобы раскрыть его нехитрый замысел. Субин просто хотел притвориться, что всё в порядке. Да всё так и было бы, если бы не игры Ёнджуна, которые он ведёт каждый раз, начиная с ним говорить, используя какие-то ребусы в своих предложениях, завуалированно выражаясь, играя в двусмысленность, которая вообще имеет третий смысл.       — Какую? — не принимая его слова за то, что хотелось бы, потому что зачастую это замаскированная ложь, Субин на всякий случай уточняет смысл его слов.       Ирония в ужасе вдруг стала частью его канона, будто даже если появится возможность вернуться, нормальная жизнь перестанет казаться нормальной. Что за дьявольские проделки?       — Съездить со мной за город, например, — Ёнджун не даёт убрать от себя его руку, держа его запястье и ведя ниже по бедру.       — А можно? — на выдохе неуверенно спрашивает Субин. Не успевает это как следует обдумать, когда Ёнджун приподнимается и сам целует его.