Hotel

«Одно дело преследовать нечто безымянное, но совсем другое — найти его» Г.Ф.Лавкрафт «Ужасы Данвича»

      За много лет Тэхён научился выстаивать перед маниакальным энтузиазмом Бомгю. Он не поддерживал каждую его безумную идею, но и не отговаривал, потому что бессмысленно. Тэхён держался немного в стороне, чтобы наблюдать, не сделает ли Бомгю этим себе больно, но чаще всего тот рисовал. Ему не стало лучше, не стало хуже, с того разговора не изменилось практически ничего. Здесь было не на что ставить, ветер не изменит направления.       Бомгю переключался с одного рисунка на другой, не успевая за своими мыслями, в последнее время его речь становилась менее разборчивой, — Тэхён всё чаще сталкивался с трудностями перевода. Бомгю говорил словами-антонимами вместо того, что на самом деле мог иметь в виду; он пытался руками описать цвет, стучал по столу или стене, пытаясь подсказать направление и место какого-то предмета, падал и катался по полу, когда Тэхён не мог понять его; некоторые излюбленные слова он произносил задом наперёд по буквам, одними из таких слов были «мама», «папа», «Тэхён», «игровые автоматы» и целое предложение «включи мне музыку, я устал от демонов».       По ночам с него спадало буйство, приковывать и связывать его больше не было смысла, он начинал засыпать так крепко, что Тэхён не слышал его дыхания. Иногда посреди ночи он дёргался, постоянно мычал и скатывался на пол, неустанно жалуясь на жару, тяжёлое одеяло и невозможность заснуть. По подсчётам Тэхёна он спал около двух-трёх часов в общей сумме за ночь.       В полутьме бара Бомгю усаживался на один из стульев, затягивал верёвочки на кофте с капюшоном и медленно покачивался из стороны в сторону. К слову, такой он не всегда. Бывают секундные проблески сознания, когда он спрашивает у того, кто в тот момент рядом, как он тут оказался и что здесь делает. Несчастный, он душевнобольной, страдающий от редких приступов здоровья.       В последнее время Бомгю жаловался, что не хочет никуда идти, причём никто ни к чему его не принуждал; он заваливался на кровать Тэхёна, если вообще с неё вставал, сонным и хриплым голосом просил закрыть окна и зашторить, закрыть двери и оставить его в покое. Так он убивался в ипохондрии.       Новости о том, что у кого-то что-то пропадает, или о том, что какие-то предметы, лежащие на одних местах, внезапно оказываются на других, — давно не новости. Какая-то женщина в прошлом месяце пожаловалась, что она заснула в одном номере, а проснулась совсем в другом. Тэхён пожал плечами — вдруг перепутала? Вот более ранний случай. Молодая девушка заснула в своём номере, просыпается, а расстановка мебели совсем другая, шкафы стоят перевернутые, тумбы каким-то образом оказались в ванной, окна со стороны улицы были заколочены деревянными досками. Она раз за разом повторяла Тэхёну, что у неё чуткий сон и она без сомнений услышала бы это. В тот раз Тэхён пожал плечами как-то менее определённо.       Это, конечно, случается не так часто; чтобы много не думать, Тэхён предпочитает склоняться к наиболее безобидному, оттого глупому объяснению этой аномалии; пока кто-то смотрел на него недовольно и высказывал о возмутительности произошедшего, Тэхён умело переводил стрелки на них самих. Некоторые особо наивные иногда думали, что действительно начали ходить во сне. Тэхён это подкреплял тем, что во время сомнамбулизма люди могут обладать большей физической силой и передвигать тяжёлые предметы, вот, так написано в научном журнале.       Всё вроде неплохо, пока это не стало касаться его. Отличная память, аккуратность и пунктуальность здесь бессильны. Склонившись над администраторской стойкой, Тэхён заглядывал под журнал, наклонялся вниз и рылся там в попытках найти запропастившийся черновик. Шуршание бумаг иногда перебивалось музыкой из проигрывателя.       А может он по случайности захватил его с собой в номер? Тэхён вздыхает и собирается уходить, чтобы заняться этим завтра под утро, сейчас как-никак далеко за полночь. Он не вздрагивает, не изображает удивления и не успевает встревожиться, когда в нескольких шагах у себя за спиной замечает Бомгю. Он мрачен и больше похож на тень. Он покачивается из стороны в сторону, переминаясь с ноги на ногу, он вышел прямо так в своей жёлтой пижаме босыми ногами, прямо как когда Тэхён меньше часа назад укладывал его в кровать. То ли цвет волос Бомгю стал заметно чернее, то ли его кожа так побледнела, обычно нормально сидящая на нём пижама чуть ли не свисает, как с вешалки.       Как только он замечает на себе взгляд Тэхёна, он начинает мычать под нос какую-то незнакомую Тэхёну унылую мелодию, всё так же покачиваясь из стороны в сторону.       — Отнеси меня в кровать, — глухим и безжизненным голосом произносит Бомгю, очень скоро перестав напевать тусклую мелодию.       Тут же Тэхён сокращает расстояние между ними, но вместо того, чтобы позволить себя увести, Бомгю кладёт ладони ему на плечи и негласно настаивает на том, чтобы Тэхён подхватил его на руки. Он почти не ощущает веса Бомгю, взяв его на руки, пока тот прижимается к его груди, делая вид, что засыпает.       Уложив его на кровать, Тэхён накрывает его одеялом, подминая края ему под бок, и это, можно сказать, выглядит как утеплённая смирительная рубашка.       — Сегодня будет дождь, — произносит Бомгю, не обращаясь ни к кому.       Может будет, а может нет — Тэхёну без разницы; он забыл каково это — свободно ходить по улице. Может Бомгю где-то это подслушал или посмотрел по телевизору, а может, просто взял из головы только ради того, чтобы что-то сказать. Тэхён сразу укладывается рядом — так Бомгю будет гораздо спокойнее и он заснёт быстрее. Но вот уже проходит десять минут, а он ворочается, пятнадцать и он выпутался из одеяла, двадцать и он практически на краю кровати, свесив ногу, медленно засыпает. Только Тэхён хочет встать, как Бомгю снова начинает говорить, услышав шорох простыни и тихий скрип кровати.       — Помоги разобрать что они говорят, — не открывая глаз и притворяясь спящим, Бомгю шепчет будто пьяным голосом. — Или там только он. А, нет, смотри, смотри, там что-то светится. Светится, как звезда. О нет, лови меня, — и в этот момент с улыбкой Бомгю срывается с края и падает вниз вместе с одеялом. — Она хочет утащить меня под кровать, — снизу хихикает он, не предпринимая попытки самостоятельно подняться.       На бред можно ответить только большим бредом, поэтому Тэхён не силится подобрать подходящие слова для него. Перебравшись через кровать, он берёт Бомгю за руки и тянет обратно на кровать, на этот раз укладывая его на середину. Тэхёну придётся тесниться на краю, но это не так страшно, чем просыпаться от глухих звуков падения с кровати посреди ночи.       — Я чувствую себя очень мокрым здесь, — Бомгю переворачивается на бок лицом к Тэхёну и легонько стучит кулаком себе по груди через пижаму. — Там так мокро, я не понимаю жарко мне или холодно, — зажмурившись, он начинает царапать себе грудь обеими руками, но Тэхён успевает остановить его. — А может ты сделаешь это для меня? — без сопротивления сдаётся Бомгю, позволяя Тэхёну ещё некоторое время держать его руки. — Может ты меня очистишь?       Постепенно Тэхён начинает ослаблять хватку, когда перестаёт ощущать попытку членовредительства. Пользуясь утерянной бдительностью, Бомгю высвобождает руки и тянется за поцелуем, делая это быстро и невинно.       — Смой с меня всё это, — просит Бомгю, седлая его бёдра и наклоняясь к нему ещё раз, целуя смазанно и неловкими движениями, словно никогда этого не делал, — спрячь меня подальше от того шкафа, — он намекает на тот шкаф, в котором он постоянно якобы видел чьи-то серые силуэты, — сделай меня лучше, — Бомгю накрывает ладони Тэхёна своими, позволяя немного задрать края жёлтой пижамной кофты, — а потом можешь трахнуть меня и завернуть в одеяло. Вдруг тогда я научусь правильно спать?       Сложно уследить за потоком его мыслей, поэтому Тэхён предпочитает не предаваться лишним раздумьям. Ему вдруг начинает казаться, что всё складывается лучше, чем правильно. Кажется, это называется «мышление поверх кривой». Бомгю не становится лучше и уже никогда не станет, он обречён без профессиональной помощи, что там эта любовь вообще может? Что она ему даст? Они так и будут страдать вместе, пока и Тэхён вместе с ним не сойдёт с ума. Не то чтобы эта мысль не навещала его, но сейчас она ощущается как озарение, и горькое, как лекарство, предчувствие, что скоро всё закончится. Ещё одна ночь, когда всё хочется пустить на самотёк. Так что если Бомгю хочет, то сегодня и сейчас получит его.       Тэхён уже начал сомневаться в его сумасшествии. Но как всё сложилось: Бомгю всегда страдает, Тэхён всегда помогает, но не симулирует ли он ради его внимания? Нет, это бред, все эти годы Бомгю просто не мог, эта мысль бессмысленное сомнение.       Сфокусировав взгляд на краю подушки снизу, Бомгю от ужаса увиденного меняется, даже внешне, он как будто бледнеет и ему становится плохо. Тэхён хочет взглянуть что же там такое, но Бомгю тянет его за плечи и впивается с новым поцелуем. Тэхён ли всё это время его защищал, или Бомгю Тэхёна? Тогда от чего, если второй вариант?       К концу первой половины апреля погода стала ухудшаться. Унылое монохромное небо спрятало всю лазурь и золото, оно добралось бы и до настроения, но сегодняшняя поездка настолько воодушевила Субина, что он смог прогнать эту хворь.       — Хотел тебя спросить, — когда Субин покидает отель, сегодняшний вечер встречает его нетипичной прохладой и запахом озона, — что ты сделал с тем договором, или что там было? Там, где я оставил подпись.       — С каким? — Ёнджун открывает для него калитку, пропуская вперёд. Он задумывается или делает вид, что задумывается, отводит взгляд, затем закрывает за собой калитку и притворяется, что что-то вспомнил. — А, кажется, припоминаю. Нет, я ничего с ним не делал, не переживай. Не знал что ты ещё помнишь об этом, — ускорив шаг, Ёнджун обгоняет его и открывает дверь на водительское место, приглашая жестом руки.       — Не боишься, что я разнесу твою машину? — недоверчиво спрашивает Субин, исполняя немое поручение.       — Это последнее, чего я боюсь, — произносит Ёнджун, сразу после того как захлопывает дверь.       Субин так ждал эту поездку, он ждал её ещё до того, как знал, что всё это произойдёт. И, казалось бы, даже Ёнджуну не под силу это испортить. Поездка ничего не изменит, он не вернётся к прежней жизни, не вернётся домой, не сможет забыть всё, что с ним произошло, но она, наверное, даст надежду. Или что-то случится, но какая-то мысль из тени не перестаёт что-то подсказывать. Там, где темно и ничего нет, приходится следовать за тем единственным, что тут осталось, даже если это предварительно кажется чем-то плохим.       Ёнджун говорит ему, что научит всему, чтобы он не переживал. Значит, либо это будет незабываемое путешествие, либо Субин сам себе всё испортит и Ёнджун даже не приложит к этому руку. Что ж, это повторяется, Ёнджун снова на шаг впереди всех мыслей, которые ещё не возникли. А может он предугадывает будущее? Субин готов поверить в любую, даже самую бредовую теорию.       Выходит нечто смешанное. Ёнджун что-то рассказывает ему, параллельно пытаясь объяснить управление, одной рукой держит его за предплечье, помогая управлять рулевым колесом, второй держа сигарету и время от времени затягиваясь. Субин как-то пытается отмахнуться от дыма рукой, вспоминает про управление и старается сосредоточиться.       Когда Субин был в младших классах, к ним на лето целых два года подряд приезжал его дядя, брат отца, на своём Додже Челенджере. На нём-то он и учил вождению Субина, который едва дотягивался до педалей, поэтому дядя усаживал его себе на колени, давал управление рулём и что-то шутил о гонках. Для впечатлительного маленького Субина его чувство юмора блистало остроумием. Они катались на небольшой скорости, может даже слишком низкой, под зенитом солнца возле сквера под песенки на укулеле из магнитолы. Кто знает где сейчас дядя, он давно не приезжал в гости, может он продал свой серый Додж и купил новомодный красный Мустанг? Играют ли из его магнитолы песни на струнных инструментах или он давно изменил себе?       Да… только сейчас Ёнджун нарочно выдыхает дым рядом с Субином и мешает, резко дёргает его за руку, тогда машину ведёт в сторону. Ёнджун смеётся и ещё раз толкает его в плечо.       — Ладно, — вздыхает он, словно Субин всё это время чем-то донимал его, — что там есть, — тише произносит Ёнджун, быстро переключая радио.       — Оставь, — громко просит Субин, услышав среди быстро сменяющихся звуков гитару.       — Что оставить? — переспрашивает Ёнджун, перестав быстро нажимать кнопку. — Это? — он переключает назад на какое-то дорожное радио со странными шутками ведущих.       — Назад, — командует Субин, не сосредотачивая внимание на дороге и вслушиваясь в радио. — Ещё. Стоп, — он с улыбкой вздыхает, смягчив тон.       Ёнджун, будто бы всё это время делал ему одолжение, закидывает ногу на ногу и отворачивается к окну, по привычке затягиваясь.       А может Субину всё это кажется? Может нет и не было никакого отеля, никакого Ёнджуна, никаких издевательств и грязных привычек? Пожалуйста, пусть это будет большим тревожным сном. Вдруг он допился до комы и это сон? Тогда всё складывается — это объясняет невозможность умереть, но сейчас можно попытаться сделать это самостоятельно. Избавить от этого себя и свою отвратительную галлюцинацию, сидящую рядом.       Субин увеличивает скорость, как его недавно научил Ёнджун. Он вжимается в спинку кресла, будто бы держа руль на расстоянии от себя, и смотрит не на дорогу, а сквозь неё. Ёнджуна это в раз веселит, он подхватывает мысль Субина в одно мгновение и начинает смеяться, подталкивая его за предплечье и приближая аварию. Но почему так страшно по-настоящему? Субин постепенно сбрасывает скорость, осознавая абсурдность происходящего. Ёнджун приподнимается с места и отбирает у него управление, правда останавливая машину почти посередине дороги.       — Значит ты думаешь, что это нереально, — он щелчком отбрасывает окурок в окно и поворачивается к Субину, смотрит сверху вниз, даже когда они, казалось бы, наравне. — Хорошо, — придвинувшись немного ближе, он замахивается и звонко ударяет Субина по щеке. — Ну как? — Ёнджун поддевает пальцами его подбородок, заставляя смотреть прямо. — Ещё остались сомнения? — Субин мотает головой, и только тогда Ёнджун отпускает его, достаёт из внутреннего кармана пальто пачку сигарет и, не задумываясь, выбрасывает в окно.       Ёнджун отвечает на зло ещё большим злом. Он подавляет до невозможности оправиться. И кажется, что только ему под силу привести Субина в чувства, что если он заблудится в себе, Ёнджун нещадными ударами выведет его на свет. Как тогда. Субин всё ещё питает странную надежду и теплит чувства к этой поездке.       Но он думает слишком много и никто ему не может помочь. Он близок к безумию этого отеля, он близок к тому, чтобы оказаться на месте Карины. Интересно, что сделает Ёнджун, убьёт ли, если Субин сейчас.       Он останавливает машину, выходит и вытягивает Ёнджуна на улицу, толкает в грудь обеими руками, затем, набрав в грудь больше воздуха, замахивается и ударяет его по лицу. Ёнджуну это должно нравиться, Субину так кажется, а в следующее мгновение у него пропадают всякие сомнения. Как давно у Ёнджуна этот талант так притворяться жертвой? При этом он бездействует, спуская Субину всё с рук. Как же так? Теперь Субин не лучше него, если не стал сейчас хуже.       Повалив его на землю, Субин забирается на него сверху, обхватывает пальцами его шею и что есть сил давит. Может именно этого он и ждал от поездки? Что там дальше по сценарию в этом театре запутанных действий?       Его сердце готово сорваться с цепи, бешеная пульсация — этот звук осаждает голову страшными видениями. И дыхание, такое шумное, сбивчивое, а к щекам приливает розоватый оттенок. Щека ещё саднит от удара, и это ощущается так по-живому, словно он и не умирал, словно они оба живы, и нет и не было этих ужасов, этого отеля, его проклятия, смертей, крови. Даже холод ощущается по-родному, как будто так и должно быть, но лучше бы они оба умерли и вообще не встречались. Придавливая Ёнджуна к пыльному холодному асфальту, Субин прижимается к его груди, устало прикрывая глаза, пока Ёнджун со своей ненужной заботой проводит ладонью по его волосам. От такого простого жеста Субина снова пробивает на эмоции, на этот раз это уже не гнев, это были долго копившаяся усталость и истощение.       — Ты же всё знаешь, — умоляюще произносит он, цепляясь пальцами за его чёрное пальто и слушая его быстро приходящее в нормальный ритм сердцебиение, — скажи, — и слёзы как-то невольно начинают литься, — как это закончить?       Вместо ответа Ёнджун обнимает его обеими руками, тогда Субин уже не может удержать свои эмоции и полностью отдаётся им, содрогаясь от рыданий в его объятиях. Он всё ещё шепчет, как сильно он измучен, как хотел бы, чтобы всё закончилось на этом, но он ещё не в таком отчаянии, чтобы говорить правду о том, что он ненавидит Ёнджуна и всё, что с ним связано.       Понемногу ему удаётся успокоиться, но не от мнимой поддержки Ёнджуна, а от опустошения, выгорания. На этом он сможет прожить ещё какое-то время без укора совести и бесконечных войн в голове. Поднявшись, Субин протягивает Ёнджуну руку, помогая подняться с асфальта. Тогда он осознаёт, что вообще-то всё это время они были не одни, его застилает дымка стыда, которая быстро рассеивается, когда Ёнджун поправляет воротник на его пальто, получше запахивая. На непонятно откуда выработанных инстинктах Субин прижимает его к себе за талию и снова спрашивает, на этот раз шёпотом, что ему сделать, чтобы окончательно уйти из такой невыносимой жизни. Ёнджун отвечает просто, словно не было сотни убийств на его совести, что во всём нужно искать плюсы, и тянется к его губам. Субин терпеть его не может, но отвечает на поцелуй, всё так же прижимая его к себе ближе и ненавидя ещё и самого себя. Впрочем, к себе у него претензий всегда было больше.       Ёнджун не добивается его откровенности, не пытается действовать ему на нервы или разговорить. Он проводит ладонями по своей шее и страшно резким движением вправляет её. Какой же он жуткий, как Субин этого не замечал раньше?       Разочаровавшись в себе ещё сильнее, Субин не спеша направляется вперёд вдоль асфальтированной дорожки, сунув руки в карманы. Никто уже не обращает на них внимания, сцена жестокости закончилась так же внезапно, как началась, и теперь занавес уже точно опустился. Субин садится на лавочку, сгорбившись и рассматривая свои руки, побитые костяшки пальцев и смазанные следы крови. Мимо проезжает на роликах девочка лет тринадцати или четырнадцати, её длинные русые волосы развеваются на ветру из-под шапки, сама она мчится вперёд, зовёт кого-то по имени и смеётся, когда наезжает на ямку и едва не падает. Почему-то сейчас Субину становится больнее всего.       Ёнджун достаёт из внутреннего кармана фляжку, пару секунд вертит её в руках, затем молча протягивает Субину. Не взглянув на него Субин молча, проигнорировав законы вежливости, принимает фляжку и делает пару крупных глотков. Что бы там ни было, ни легче, ни лучше и ни хуже от этого не становится, но какие-то глубоко расположенные установки чудом начинают меняться.       Усталость уже проникла в мысли, а любовь, вернее то, что от неё осталось, делает только хуже. Субину от неё с каждым днём хуже и хуже, он постепенно увядает с каждым новым рассветом. Эта весна сделалась невыносимой. Он снова здесь, пришёл туда, откуда его вытащил Ёнджун. Тогда в оперном зале ему стоило найти в себе силы и уйти, когда он был на пике перед падением.       Его не навещает мысль прикоснуться к Ёнджуну. Субин устало поднимается с места, надеясь остаться в одиночестве хотя бы на пару минут, и идёт к машине. Откуда у него эти мысли? Он садится на водительское кресло и, зарываясь руками в волосы, бессмысленно пытается обдумать то, что пришло ему в голову. Это же было так давно, что он не может вспомнить.       Ёнджун начинает рассуждать вслух о всём что видит, напоминает Субину про лето, говорит так много и быстро, словно его словесно лихорадит. Это стремительно превращается в бред, от которого сам Ёнджун начинает смеяться. Всё так странно и спонтанно, Ёнджун всё больше пугает его своим неадекватным поведением. Субин едет куда-то по памяти, но не по своей. В очередном приступе смеха Ёнджун крепко хватает его за руку и просит не останавливаться.       Словно небесное проклятие моросящими каплями пошёл дождь, отбивая по стеклу азбуку Морзе, возможно что-то о спасении. Субину всё это кажется смутно знакомым, но такой безумный ужас он бы несомненно запомнил и увековечил ночными кошмарами. Он останавливается где-то в пустоши за городом и выходит из машины. Смех Ёнджуна заразителен в своём сумасшествии. Обойдя машину, Субин хватает его за руку и только после оглядывается. По правую сторону от них кладбище, в котором тесно могильным камням.       — С возвращением, милый, — продолжая нести свой бессвязный бред, Ёнджун плетётся за ним, едва не спотыкаясь от того, как быстро Субин туда устремляется. Он так же быстро вёл его за руку на пляже.       Дождь сделался отвратительным, скользким, даже большей мерзостью, чем можно себе представить. Его капли свинцовые и тяжёлые, отскакивающие от земли брызги ядовиты как ртуть. Субин замедляет шаг возле безымянного захоронения с краю, но не заставляет себя над этим задуматься и идёт дальше. На первой трети от правого края вырыта могила. Как предусмотрительно, а может это тоже часть плана?       — Я не знаю зачем мы здесь, — признаётся Субин, не выпуская его руку и стоя страшно близко к могиле.       — Всё ты знаешь, Субин, — Ёнджун выдёргивает руку, чувствуя, как стремительно намокает пальто от дождя.       Ничего он, естественно, не знает, но зато чувствует слишком много. Субин расстёгивает пуговицы на своём пальто и бросает рядом, расстёгивает пиджак, не отводя взгляда от мокрой могильной земли на дне. Сев на край и свесив ноги, Субин спрыгивает туда, оглядывается, затем поднимает взгляд на Ёнджуна.       — Идёшь? — спрашивает Субин, протягивая ему руку.       Зачем-то оглянувшись назад, Ёнджун снимает пальто и, вытянув руку, кидает его Субину. Снимает пиджак, бросает рядом с могилой и закатывает рукава белой рубашки. Без намека на смех, как это было раньше. Но что-то сумасшедшее всё равно осталось.       Спустившись вниз, Ёнджун подходит к нему, но Субин думает, что он хочет его поцеловать, поэтому делает небольшой шаг назад.       — Сегодня холодно, — Ёнджун забирает из его рук пальто и, расправив его, накидывает Субину на плечи.       Всё было будто бы подготовлено заранее, тщательно спланировано, у Ёнджуна вроде как всегда так. Они опускаются вдвоём и, словно по только одному известному исходу событий, укладываются на сырую землю. И так должно стать спокойнее. Ёнджун загребает немного влажной земли и кладёт эту горсть Субину на голову, затем смахивает, словно сделал что-то не так. От этого появляется фантомная лёгкость — и вот этот долгий путь пройден, Субин уже согласен оставаться мучеником, только бы этот дьявол был рядом и терзал только его. Субин совсем не герой, он ещё многого боится, возможно он очень скоро пожалеет об этом, но пока порыв альтруизма и смелости нечем заглушить.       Одному дьяволу известно, о чём думает Ёнджун. Даже Субину не всегда удаётся его прочесть. А может и вовсе он никогда не мог этого сделать, даже когда узнал о нём больше остальных, и даже это ещё не всё. Чтобы понимать его, нужно быть как он, а у Субина с этим проблемы. Он прижимается к Ёнджуну немного ближе и закидывает на него руку, прижимая к себе в ответ. Прикрыв глаза, Субин пытается прислушаться к чему-то, но не слышит ничего, кроме шума дождя.       Ёнджун всегда справедливо считал, что человек даже по своему анатомическому строению рецидивист. Природа оказывается сильнее, чем воспитание и принципы. В этом каждый и слаб, совершая повторный проступок, он как бы говорит, что самому себе не хозяин.       Дождь прекратился, после него стало холодно, земля остывает с каждой утекающей в неизвестность минутой, обдаёт с низов мертвецким холодом. Стараясь его не разбудить, Ёнджун поднимается и смотрит на звёздное небо, частично скрытое тяжёлыми облаками, откуда летят редкие снежинки. Он переводит взгляд на край могилы и видит её. Она поджидала с самого начала, уродливо и в жуткой позиции улегшись на живот и вытянув ему серую костлявую когтистую руку. Её лицо искажено серым уродством и ужасом, кажется, что материализовавшийся призрак боится Ёнджуна, но это далеко не так, всего лишь игра воображения в ночи. Её волосы свисают, тянутся ко дну могилы, такие же чёрные, как эта земля. Ёнджун хватается за её руку, с помощью которой поднимается наверх, цепляясь за край, и, оказавшись тут, стряхивает с брюк отпечатавшуюся могильную землю. Оглянувшись, он уже никого рядом не видит, но замечает знакомую пристройку неподалёку. Прихрамывая на одну ногу, он направляется прямо к ней. У него ничего не болит, боль для него патология, он не может её чувствовать ни в каком проявлении, по крайней мере Ёнджун в этом убеждён. Он даже не замечает как сворачивает спящему сторожу шею, хотя он совсем не мешал ему. Взяв в руки лопату, он прихрамывает обратно, в сумерках вглядывается именно в то место, где недавно находилась его ужасающая спасительница.       Стоп. Заново. Ёнджун возвращается к порогу пристройки, в одной руке держа лопату, второй заново открывая дверь с несмазанными скрипучими петлями. К этому моменту снег прекратился, на земле и тропинке не осталось даже бледного слоя. Может так быстро растаял? Погода сегодня привередлива, как по проклятому прогнозу начал идти дождь, стремительно сменяющий морось на град. Дьявольский этот месяц, апрель.       Ёнджун ошибся, но только в том, что не начал считать свои шаги. Его сознание подбрасывает ему случайное число и теперь он должен в ровно тридцать два шага дойти до могилы. Как же это проблематично. Перед этим его начала поедать тревога, поэтому Ёнджун устремился к сторожу, проверил пульс на шее и на всякий случай принялся сдавливать пальцами его шею, всё так озлобленно, напряжённо, но всё как тогда. Он душил его ровно до того момента, пока не убедился, что мужчина мёртв.       А вдруг это самообман? А вдруг это тело обманывает его? Почему именно сейчас Ёнджун так не организован?       Очень часто воспоминания скрывают за настоящим что-то страшное, что тогда вроде казалось обычным. За долгими годами были и те времена, когда Ёнджун, будучи совсем маленьким, воображал миры, в которых держал всё под контролем, манипулировал выдуманными ситуациями и был выше над теми, кого придумал. Так он пришёл к выводу, что Бог тот ещё садист и нарцисс. Почему бы не брать пример с того, кого все возводят в идеал, кому строят храмы и сами строят из себя идолопоклонников?       В возрасте от четырёх до шести лет его часто таскали в церковь, как какую-то игрушку, которую просто можно захватить с собой. Он был вроде маминой подвески, которую она могла иногда забыть и надевала практически перед выходом или на улице. Тем более все эти походы были её инициативой. Ёнджуну было очень скучно там сидеть, ну а какому ребёнку было бы весело слушать проповеди? Сначала он совестно пытался быть послушным, но ближе к десятой минуте нахождения он во время пения уже дёргал маму за руку и просил уйти, жаловался на всё что можно и говорил, что опозорит её. Ёнджун не вставал на колено перед дарохранительницей, перед входом и выходом не совершал крестное знамение, окунув пальцы в кропильницу; зато ставил ноги на генуфлекторий, дразнил детишек с воскресной школы, не слушался сестёр, нарочно фальшивил во время пения и громко зевал на проповедях. Так продолжалось около года, может чуть меньше, и мама перестала брать его с собой и ходила одна.       Он бегал в палисаднике перед домом с сачком для бабочек и ловил их, пока мама в поту занималась стиркой. Пока никто не видел он ложился на землю, зажимая двумя пальцами крылышки бабочки, отчего отпечатывалась белая пыльца на подушечках пальцев. Сначала Ёнджун закрывал насекомое руками, чтобы там в темноте оно щекотно билось о ладони, затем, не желая отпускать, он обрывал крылышки и пускал на землю, наблюдая за тем, как измученная бабочка пытается ползти по земле, еле-еле перебирая лапками.       Когда Ёнджун приносил безвкусный букет из полевых цветов и сорняков, мама сажала его на диван рядом с собой, пока на столике рядом звучало на очень тихой громкости радио. Она выглядела почти всегда одинокой и разбитой, Ёнджун не догадывался об этом и даже не хотел думать на этот счёт: он просто видел однажды, как кто-то дарит кому-то цветы, запечатлел реакцию и решил, что маме тоже должно быть приятно. Перед тем как начать говорить, она брала с него слово, что он никому об этом не расскажет. Ёнджун не из болтливых, он уверял, что будет не громче покойника, и тогда она начинала. Он, семилетний мальчик, был кем-то вроде её домашнего слушателя, он выслушивал каждое её переживание с таким видом, словно что-то мыслил в этом. Он ещё и словесный способ разрядить нервное напряжение.       Но очень часто она мешала серьёзные разговоры и свои выдумки в неравных пропорциях, отдавая предпочтение фантазиям. Мама как-то рассказала ему, что всё, что она говорит, обязательно сбывается; как, если бы сейчас в её руках оказались карты, она бы пересказала его будущее по ним; она говорила много чего другого, но то ли эти воспоминания по-прежнему заблокированы, то ли это было что-то слишком взрослое и сложное, недоступное для его понимания.       Она думала, что всё происходило втайне, когда она не до конца прикрывала дверь в ванной и доставала свои лекарства. Ёнджун тогда терзался догадками от чего они, один раз даже, обронив сомнения по пути в родительскую спальню, спросил у мамы, когда она была одна, что это за таблетки и всё ли с ней хорошо. Она с улыбкой пригладила его растрёпанные волосы и сказала, что это для того, чтобы быть хорошей мамой, но, к сожалению, она иногда забывает их принимать. Она также попросила молчать об их разговоре и ни в коем случае ничего не говорить отцу. Уж что, а секреты Ёнджун страшно любил, а быть их хранителем так вообще обожал. Уже во взрослом возрасте он поймёт, что секрет становится таковым, если у него один хранитель. Легче всего секрет может превратиться в гадкую сплетню.       Ещё до сознательного возраста он часто наблюдался у врачей, тогда ещё не понимая что с ним могло быть не так. Они говорили так сложно и быстро, что Ёнджун не успевал ухватиться за смысл их слов и просто загнанно смотрел на них и иногда кивал, словно перед ними не умел говорить. Мама как-то нервно улыбалась, приобнимая его за плечи и говорила, что он просто стесняется, с ним всё хорошо, больше с ним ничего не происходит. Что она подразумевала под «ничего не происходит», Ёнджун тем более не понимал, но когда спросил об этом маму, она отвечала скучающе уклончиво, затем и наверняка наврала, чтобы он от неё отстал с расспросами, что он просто родился больным мальчиком и что она должна его беречь.       Ёнджун страдал кратковременной потерей памяти. Это случалось очень редко, таких случаев за его детство можно было посчитать на пальцах, но когда это случалось, он делал что-то наверняка странное, чем пугал родителей, даже отца. После таких необычных приступов Ёнджун находил себя в кровати, где-то неподалёку обычно ругались мама с отцом, но, когда он звал их, мама мчалась к нему и спрашивала как он себя чувствует. Отец в коридоре проходил мимо и говорил «только попробуй это сделать, я заберу его и уйду от тебя, я тебе обещаю». К полудню, когда он уезжал на работу в тот отель, мама брала Ёнджуна с собой, как необходимый атрибут на каком-то мероприятии, и шла в церковь, о чём-то переговаривала с настоятелем, и тот беседовал уже с Ёнджуном в исповедальне подальше от людских глаз, которые смотрели на него и на маму с презрением.       Настоятель задавал, как казалось, самые обычные вопросы, вроде: «Слушаешься дома родителей?», «Есть ли любимая игрушка и как её зовут?», «Не преследуют ли страшные тени?». Они приходили сюда с мамой каждый вторник, когда отец был на работе весь день по своему графику, и каждый раз начинался знакомый допрос. Сначала Ёнджун отвечал честно и настоятель был доволен его ответами, но с каждой неделей мальчик начинал путаться в знакомых вопросах. Он отвечал на: «Говорят ли тебе что-то те голоса? Ты слушаешь их? Ты делаешь то, что они говорят?» спутанным: «Да, у меня есть любимая игрушка, это старый кот, я уже не помню, откуда он у меня. Вроде мама купила». В дальнейшем его ответы ещё больше настораживали настоятеля, после недолгого расспроса он подзывал маму, которая попросила Ёнджуна посидеть на скамье и подождать его, и около пяти минут уже переговаривал с ней. Ёнджун в это время не мог отвести взгляда от оловянного креста на белой стене.       По какому-то стечению обстоятельств, о котором Ёнджуну не было известно, отец узнал обо всём. Ёнджун никогда не видел его таким рассерженным. Перед этим отец молча заглянул в комнату Ёнджуна, в которой он в одиночестве отбивал ракеткой маленький мячик от стены, в тот момент он прислушался к звуку из коридора, и тогда мячик отразился от стены и прилетел мальчику в лоб. Держа ракетку в одной руке и задумчиво потирая лоб, Ёнджун продолжал прислушиваться, пока на пороге вновь не появился отец и молча с грозным видом не захлопнул дверь в комнату и закрыл снаружи. Так он обычно делал, когда Ёнджун провинился в чём-то. А что сейчас он сделал? Он не помнил за собой никаких грехов.       Внезапно родители начали очень сильно, страшно и с проклятиями ругаться. Кто в чём виноват Ёнджун так и не понял, но он понял почему его закрыли в комнате. Он устроился возле двери, затем припадал к стене, когда родители переходили в другую комнату и кричали друг на друга уже там. Всё, что Ёнджуну удалось разобрать, это то, что отец её предупреждал, что так было делать нельзя, что теперь из-за её неразумности они все будут нести ответственность, что она будет тогда говорить врачам и как им теперь быть. Мама плакала, громко кричала что уйдёт и больше так не может, что это выше её сил. В какой-то момент отец уже тихо добавил кое-что, что Ёнджун почти услышал бы, если бы кровать, на которой он стоял в момент подслушивания, не скрипнула. Отец сказал что-то вроде: «Не надо было… во время…». Что там было Ёнджун не разобрал, а спустя пару минут тишины щёлкнул замок в двери снаружи, и Ёнджун мог выскользнуть из комнаты и побежать жалеть маму. Отец никогда её не бил, но был страшен в гневе и мог накричать так, что недолго было ждать слёз. Раньше он был другим.       Десять. Такое число выбрало его сознание. Летним днём на кухне он должен был сделать ровно десять глотков воды, иначе кто-то из родителей сильно пострадает. Эту мысль тоже ему что-то внушило, поэтому он охотно следовал за ней и выполнял иррациональные поручения. Кто-то из прислуги привёз из города такие вкусные печенья, но Ёнджун мог съесть только два, потому что так опять загадало его воображение.       До четырнадцати лет он не ходил в школу и обучался только дома. К нему приходили учителя, которых Ёнджун не слушался, передразнивал, подшучивал над ними, редко выполнял домашнее задание. Если по коридору проходил отец, то делал Ёнджуну замечание и вот тогда он, отчитанный, принимался за обучение. Правда сосредоточиться у него получалось слабо, с математикой всё было очень плохо. Если имеется в виду «очень плохо», это означало что учитель по математике хотел отказаться от него и, пытаясь не называть вещи своими именами, говорил, что в этой науке Ёнджун успехов не добьётся. Зато он был очень хорош в иностранных языках и в ботанике, впрочём и это едва переваливало с «удовлетворительно» на «хорошо». В остальном он был безнадёжен. Учительница по ботанике просила родителей отправить его в настоящую школу, настаивала на том, что это профессиональная рекомендация. Мама помотала головой, скрестив руки на груди, и категорически отказалась, сказав, чтобы учительница не лезла не в свои дела. Тем вечером Ёнджун опять проник в её комнату, да, они с отцом разъехались и после той ссоры говорили друг с другом только коротко и по делу, поэтому мама поселилась в комнате по соседству с Ёнджуном. Он спросил почему не может ходить в школу. Не то что бы он хотел, просто было любопытно. Мама ответила, что он особенный, что ему не место среди тех детей невежд. Ёнджун не мог с этим поспорить, потому что во-первых, такая особенность страшно льстила, во-вторых, не очень-то хотелось вылезать из уютной комнаты, чтобы каждый день куда-то ехать и слушать непонятно кого и непонятно зачем.       Спустя меньше недели после этого разговора в начале июля он нашел её повешенной в ванной. Вероятно, так она провисела всю ночь. Ёнджун, оставив всё как есть, побежал вниз за прислугой, попросил горничную помочь спустить её. Та не поняла сначала в чём дело, кого куда спустить, поэтому Ёнджун грубо взял её за руку и повёл наверх. А дальше как по сценарию: крики, паника, врачи и полиция.       Всё оказалось как нельзя прозаично: мама чем-то очень долго страдала, через раз лечилась, затем совсем забросила это дело и вот результат. Отец никогда не говорил об этом с Ёнджуном и, он уверен, этот разговор никогда не состоится, потому что все страдания нужно научиться переживать в одиночку.       Но тогда случилась и новая трагедия, последовавшая следом за первой. Полгода ему придётся ходить в обычную школу. А что же там такое вообще происходит? Как он будет разговаривать с этими детьми? Он же особенный, он не скажет им ни слова приветствия и будет молчать даже с преподавателями — он серьёзно настроен бойкотировать всю эту жизнь.       Как и ожидалось, навыки общения со сверстниками у него нулевые, он выглядел и считал себя выше всех остальных, при этом иногда во время урока он мог неожиданно заплакать, но быстро успокаивался, когда все начинали обращать на него внимание и перешёптываться. Он то ходил, задрав подбородок и смиряя всех надменным взглядом, то ходил чуть ли не скрутившись, чтобы спрятаться от остальных, и не знал к какой из крайностей лучше прибиться. Ёнджун прогуливал школу, чтобы не видеть эти противные лица одноклассников. Его оценки были хуже худших. Если бы учителям разрешалось ставить минусы, они бы непременно это сделали в его случае.       Затем Ёнджун начал приспосабливаться к новой обстановке, но пока только мысленно. Он считал себя безобидным новичком, попавшим в тюрьму к страшным преступникам. Громоздкое и серое на вид здание из кирпича, ограждённое средним в высоту забором, для пущей уверенности не хватало только колючей проволоки.       К нему пытался втереться в доверие странный одноклассник в очках с выпуклыми линзами и светло-русыми сальными волосами. Ёнджун относился к нему настороженно, потому что одноклассник сам бегал за ним по коридорам, пытался выведать у него что-то, говорил как здорово было бы сидеть на домашнем обучении. Ёнджун нехотя с ним соглашался и продолжал разговор без энтузиазма, пытаясь просто отделаться от приставучего одноклассника. Понемногу Ёнджун начал понимать ход его мыслей: он сам одиночка, этот парень одиночка, вместе у них больше шансов социализироваться, абстрагироваться от учёбы и выстроить друг между другом диалог. В конце концов, главная цель школы заключается далеко не в обучении.       Оказалось, что этот парень совершенно бесполезен, когда они порознь. Он относился к падальщикам, бегал за сильными и доедал за ними остатки. Начав общение со странным новеньким, у него была возможность малость самоутвердиться. Странный одноклассник имел одну не менее странную привычку — его распухшее лицо было кладезем человеческих эмоций, он всегда ярко реагировал на что-либо. Стоя ночью перед зеркалом, Ёнджун напрягал память, чтобы примерить ту или иную эмоцию. Удивление? Разве это оно? Больше похоже на недоумение.       Заранее проставив варианты ответов наугад в своём бланке, Ёнджун решил расслабиться на последней парте. Его не больше умный, чем он, одноклассник списывал у него все ответы, даже если с высокой вероятностью это всё неверно. Вырвав из конца школьной тетради лист, Ёнджун задумчиво выводил карандашом линии, пока они не преобразовали абстрактное изображение удушения одним нарисованным человечком другого такого же. Заметив взгляд одноклассника, Ёнджун сложил рисунок пополам и положил в карман, встречая его заинтересованный взгляд своим, полным брезгливости. Тогда он применил неуместную эмоцию, ему следовало тренироваться усерднее.       Учительница предупредила о том, что через пять минут начнёт собирать бланки и чтобы все начали поторапливаться. Тишина прерывалась только секундной стрелкой на настенных часах, это выглядело как попытка гипноза; было слышно противное жужжание мухи где-то рядом, поэтому Ёнджун постоянно пытался выцепить мерзкое насекомое взглядом. Когда муха опустилась на стол, Ёнджун замер всего на секунду, чтобы слиться с неподвижностью, затем со всей силы ударил по столу так, что все присутствующие невольно обернулись. Это внимание, может оно заострит его интерес к непредсказуемости? Такого громкого шума от него никто не ожидал, даже сам Ёнджун был потрясён неожиданностью, но остался молчать и не спешил оправдываться. Он рисковал показаться странным и даже ненормальным, дети могут быть очень жестокими и эта выходка может ему стоить насмешек, но им с их детской жестокостью не потягаться с его мыслями.       — Смотри, — он соскрёб пальцем со стола расплющенное насекомое.       — Ну, муха, — озадаченно выдал парень. — И что мне с ней сделать? Выкинуть за тебя?       — Съешь, — предложил альтернативу Ёнджун. Он протянул палец, издевательски потянулся к лицу одноклассника. — Давай, иначе мы перестанем общаться, — и вот тогда парень, нахмурившись, пальцами пытался снять дохлое насекомое, но Ёнджун не прекращал давить. — Нет, ешь так. Я должен убедиться, что она окажется у тебя во рту.       Для него это было неловко, а для Ёнджуна это как дополнительный заряд энергии. Одноклассник наклонился к нему сам и обхватил палец губами, затем отстранился и высунул язык, демонстрируя на нём муху. Ёнджун взял карандаш и слабо тыкнул кончиком парню в горло.       — Глотай, — продолжая давить повелительным тоном, Ёнджун заворожённо смотрел на его шею, наблюдал, как дёрнулся его кадык, и только тогда со вздохом отвёл взгляд. Положив карандаш на сгиб тетради, Ёнджун снова потянулся к однокласснику, только в этот раз парень никак не мог предвидеть этого. Ёнджун надавил пальцами ему на пухлые красные щеки и пытался высмотреть у него во рту насекомое, не обманул ли он его.       — Что вы там делаете? — громко спросила учительница, от чего на её голос все подняли головы и устремили взгляды туда, куда смотрела она.       — Ничего, — Ёнджун покорно вернулся на своё место, смерив своего друга одобрительным взглядом и «правильной» улыбкой. — Ты прямо как лягушка, — шёпотом добавил он так, чтобы услышал только одноклассник.       В один из дней, минувших этот, Ёнджун предложил ему незатейливую идею, которой горел последние дни. Всего-то каким-то образом отпугнуть кошку, которая постоянно лезла на участок к тётушке, с которой Ёнджун временно жил. Эта кошка топталась в красивых лилиях, бродила и распространяла свой мерзкий кошачий запах, метила территорию где хотела. Чем только пожилая тётушка не пыталась её прогнать, всё бесполезно. Это шанс Ёнджуна предстать перед ней героем, а перед другом — храбрым лидером.       Но не эффективнее ли было бы создать видимость и не тратить время на построение репутации? Ёнджун взял мусорные мешки из кладовой, нож с кухни, лопату из пристройки возле дома. Понимая, что одноклассник будет неудобен и нелеп в таких делах, при этом в себе Ёнджун ощущал уверенность в успехе их миссии, он предложил ему быть приманкой: казаться расположенным, попытаться подозвать кошку, пригладить и поймать. Чем проще план, тем легче его будет реализовать. За Ёнджуном оставались только контроль и манипуляция. Начало плана было отработано так же превосходно, как в теории, когда одноклассник шагал Ёнджуну навстречу, держа кошку в руках наподобие младенца. Животное подозрительно быстро расслабилось в его руках, лишь поджало хвост и упиралось лапкой парню в грудь. Ёнджун грубо выхватил её у него из рук и, прижав кошку животом к земле, стал наносить удары ножом не задумываясь и не целясь. Вот ещё кое-что: ничто так не сближает, как соучастие в убийстве. Ёнджун всё делал как в мысленных репетициях: он попросил шокированного друга подержать мешок, куда бросил избитый труп кошки, следом туда нож, притопал место убийства, затем попросил завязать мешок, потому что его руки были окровавленными, после чего оставил свой «трофей» и отправился в дом мыть руки.       — Та кошка больше тебя не потревожит, тётушка, — громко позвал её Ёнджун, смывая кровь с рук в ванной.       Это было что-то вроде репетиции перед основным действием. Вот, значит, как оно, быть безнаказанным. Это всего лишь бродячее животное, кто его будет искать и кто им заинтересуется? Кто начнёт уголовное дело и станет преследовать преступника? После того случая друг как соучастник был рядом, когда Ёнджун вытаскивал из мышеловки мышь. Через дорогу перед домом они очень неумело изучали внутренности грызуна.       Ах да, тот самый револьвер, который ему подарил дедушка. Ёнджун прятал его от всех, держал в самом надёжном месте, вытащил патроны и хранил их отдельно, как и полагается. В один из школьных дней он рассказал о нём другу, которому теперь мог чуть больше доверять. Он и предложил принести оружие в школу и показать ему. Значит, их мысли всё-таки пересекаются, значит, в этом нет ничего страшного. На следующий день, сидя на задней парте, Ёнджун поставил портфель на колени и попросил одноклассника наклониться, чтобы он мог увидеть оружие в белом свёртке.       — Заряжен? — осторожно поинтересовался он.       — Как бы я принёс револьвер незаряженным? — шёпотом возмутился Ёнджун, закрывая портфель.       Открыто доставать его в школе Ёнджун по понятным причинам не решился. Он предложил пойти за школу и пострелять в дерево, а может в белок или какую-нибудь мелкую дичь, которую там найдут. За школой был небольшой озеленённый стадион, он же был и футбольным полем в одном виде, к нему напрямую прилегал парк. С редким профессионализмом для четырнадцатилетнего школьника Ёнджун, держа ствол двумя руками, нацелился в дерево. Расстояние составляло около двадцати метров, шанс попасть с каждым шагом назад падал на пять процентов.       — Что вы делаете? — выкрикнул мужчина с конца стадиона.       Ёнджун от страха вздрогнул и выстрелил, револьвер резко дёрнулся в руках от отдачи. Перед этим он попросил же следить за тем, чтобы их не поймали, а этот идиот не спускал глаз с оружия, пока Ёнджун был сосредоточен. Казалось, пожилого преподавателя не испугал выстрел. Он широким шагом направился прямо к ним, Ёнджун готовился бежать, но одноклассник задержал его.       — Нас поймают, — шикнул Ёнджун, безуспешно пытаясь выдернуть руку.       — Это директор. Нас уже поймали.       Стоит ли упомянуть, что после этого инцидента отец, до этого не знавший об оружии, забрал его и строго сказал, что отдаст его на его совершеннолетие?       Он думал так много — никто не мог ему помочь и никто в этом не видел проблему. Мысли заводили в такие дебри сознания, что выбраться оттуда, много раз перед этим не увязнув, невозможно.       Что если отец убил маму, чтобы уйти к другой женщине? Они так часто ругались раньше, затем этот период жуткой тишины и неприятной атмосферы. Отец не будет с ним об этом говорить. А может он не хочет говорить, потому что причастен к её смерти?       Ещё эта Паулина, которая совсем его невзлюбила с первой встречи, словно она ещё до их знакомства знала как будет к нему относиться. Спустя полгода отец забрал его в новый дом, с новой семьёй, незнакомыми людьми, но была в этом схожесть с прошлым проданным домом — оба находились за городом, здесь было очень тихо. На следующий день после встречи, на которой Паулина бросала на него взгляд, полный пренебрежения, она шепталась ещё с отцом, поглядывая на Ёнджуна; тогда после встречи вечером он прогуливался у небольшого пруда в сотне метрах через дорогу от дома, он от скуки поймал лягушку и, держа её за бока пальцами, недолго всматривался на скользкую на вид мордочку, после чего решил взять её с собой в дом. Пряча квакающую и барахтающуюся лягушку за спиной, Ёнджун подбросил её в спальню Паулины и отца. Он ходил по коридору, не отходя далеко от спальни, чтобы можно было услышать вопли Паулины. И это случается, женщина выбегает из комнаты и встречается взглядом с Ёнджуном, после чего произносит с ядом:       — Я всё расскажу отцу.       Тем вечером Ёнджун ужинал у себя в комнате в одиночестве. Хотя не совсем, он посадил возле себя свои старые детские игрушки, которые не решился выбросить при переезде. Хоть ему уже четырнадцать, но с этими игрушками у него связано слишком много приятных воспоминаний. Отказаться от них означало отказаться от себя.       Замыслы Паулины ему были понятны с самого начала, жаль, конечно, что только ему одному. Следующим вечером Ёнджун поймал на том же месте ещё одну лягушку, но перед тем как подкинуть в комнату умертвил её.       Кажется, что с новой жизнью сделался и новым отец. Да, он как был душнилой, придурком, слепой мышью, так и остался, но после смерти мамы за ним сохранилось что-то безжизненное и пустое, как будто он утратил радость и его улыбка впредь выходила страдальческой. Ёнджун отдалённо помнил, как в очень раннем детстве отец любил маленьких детей и играл вместе с ним, играл с его кузеном Субином, но сейчас это был совсем другой человек. Его подменили, Ёнджун в силу возраста не мог ни знать ни помнить об этой причине, а отец даже под пытками не признался бы в том, что же у него произошло. Его изменения можно разделить на три этапа: самый ранний, радостный, воодушевлённый рождением сына, можно сказать праздничный; второй, переходный, редкие моменты улыбки, восемьдесят процентов его настроения составляли аскетичность, пренебрежение своим больным ребёнком, убитость серыми рабочими буднями в отеле; третий — пустая оболочка. Если второй и третий переходы можно скрепить страшной утратой, несмотря на то, что к тому моменту отец наверняка уже не любил маму, но всё равно это стало трагедией для всей семьи; то между первым и вторым произошло что-то наверняка очень страшное, раз он так стремительно утратил себя, веру, любовь и всякую надежду.       Он не верил ни в одну выходку Ёнджуна, не видел в этом ни своей вины, ни чьей-либо ещё, и принимал во внимание только тот факт, что Ёнджуну просто нужно внимание, которое он добивался таким образом. Отец придумал для него новый вид наказания — вместо того, чтобы сидеть в комнате без дела, Ёнджун должен помогать прислуге ухаживать за большим полем клубники, помогать высаживать по весне, полоть и поливать. Не всегда, конечно, а только в моменты наказания, а таких оказалось предостаточно, чтобы Ёнджун смог практически самостоятельно вырастить своё клубничное поле.       Будучи беспокойным, Ёнджун любил тревожить ещё и других. Он подкрадывался к прислуге со спины, ему страшно нравилось это дело, затем хватал их со спины и пугал. Сидя на корточках, в шляпе, потому что панамки у него не было, прикрываясь ею от жаркого солнца, Ёнджун срывал мелкие сорняки. Он сдерживал себя, чтобы не командовать над прислугой, потому что в такие моменты он временно был к ней причислен. Отсутствие власти и контроля раздражало. Рядом сидела хорошенькая на вид девушка, Ёнджун от кого-то узнал или где-то услышал, что ей двадцать восемь, но на вид ей не дашь больше двадцати одного.       — Смотрите, — девушка отодвинула листья и показала крупную ягоду с красным градиентом и бледно-зелёным цветом у основания. Может быть, ей хотелось просто поговорить, она в саду часто проводила время в одиночестве. Ёнджун ответил ей отстранённо и без всякой заинтересованности — в его интересах было поскорее закончить с этим, уйти от этой противной жары, этого мерзкого солнца и заняться своими делами в своей мрачной комнате. Поняв это, девушка стушевалась и замолчала, больше не собираясь развивать разговор с этим ребёнком.       Возможно, здесь он неправ, а может у него случился странный солнечный удар. Ёнджун решил сам пойти на диалог с ней, потому что так будет проще потратить время. Он сорвал ту самую клубнику, потёр о свою рубашку и протянул девушке.       Уже тогда ему было видно где проходит водораздел между тем, какую составляющую вывели расчёты в его голове, если прямо сейчас он совершит нападение, и тем, что наказанием ему за это будет отнюдь не уход за клубникой. С преступной точки зрения такая локация нападения неудобна для него: отец знает, что он здесь, прислуга знает, что девушка здесь, а значит сопоставить эти два факта им не составит труда. Нужно выждать, он обязательно предпримет попытку первого нападения, но необходимо, чтобы она была удачной.       Девушка вытерла свои ладони о широкий рабочий комбинезон и протянула обе руки за ягодой, но Ёнджун настоял, чтобы она съела её у него с рук. Это происходило неловко, девушка без рук обхватила губами ягоду, затем начала медленно жевать и мягко улыбаться, как бы даже благодарно. Осторожным движением Ёнджун поддел указательным пальцем её подбородок и посмотрел прямо в глаза, пытаясь запечатлеть этот волнительный момент.       — Скажешь отцу, что я всё отработал, — повелительным тоном произнёс он, затем поднялся с места, ещё раз протёр ладони о рубашку, словно испачкался после прикосновения к девушке.       Ёнджун был очень вредным, с ним было сложно договориться. Когда он был в невыгодном положении, он умудрялся ставить свои условия, чем выводил из себя разговаривавшего с ним. С ним было сложно выстроить диалог, он смотрел на всех свысока и говорил высокомерно, словно все вокруг ему должны.       Иногда Ёнджун от скуки заходил в комнату младшей сестры, пока её там не было, и отрывал головы и ноги некоторым из её кукол. По возвращении девочка всё замечала и начинала ябедничать, а Ёнджун оскорблялся её поведением и угрожал ей тем, что в следующий раз она придёт к себе в комнату и не найдёт ни одну игрушку, потому что все окажутся на свалке.       К пятнадцати годам жизни можно было бы избавиться от игрушек, под этим словом не имелось в виду выкинуть их в мусор или сложить в коробку и выставить куда-нибудь. Можно было бы отдать их кому-то помладше, например. Для Ёнджуна сама эта мысль была оскорбительной, это его игрушки, его собственность, предметы его владения. Он оставил все игрушки у себя, контролировал каждую, знал где какая находится, чтобы, вернувшись домой однажды, обнаружив потерю одной, он мог со злостью ворваться в комнаты других детей и устроить истерику.       Потом он начал задумываться — а может выбросить их? Они портили интерьер, делали его комнату слишком детской. Эту мысль очень скоро сменила другая, подразумевающая способ целесообразного использования старых игрушек.       В один из дней, когда отец был дома, а не занят своим отелем, который очень сильно отрывал его от семьи, Ёнджун тихо постучался к нему в кабинет. Так тихо, что если бы он там спал, то ничего не услышал. Не дождавшись приглашения, он заглянул в кабинет и сказал, что хочет сам отвечать за мышеловки в гараже. Отец, не отрываясь от документов, махнул на него рукой, и тогда Ёнджун, получивший согласие, с радостью побежал вниз по лестнице, от восторга споткнувшись на втором пролёте и едва не полетев вниз. В гараже он замедлил шаг, словно мог спугнуть маленьких противных грызунов, находившихся в роли жертв. Захламлённый гараж был больше похож на свалку вокруг старой и давно неработающей Литл Мидленд, до которой ни у кого не доходят руки. В наиболее забитом хламом месте, в дальнем левом углу Ёнджун рано утром заготовил мышеловку, и, какая удача, она сработала на одну из постоянно бегающих тут мышей. Прежде чем вытащить придавленную мышь, Ёнджун убедился в том, что она мертва, затем двумя пальцами на всякий случай свернул маленькую хрупкую шейку, достал грызуна и, спрятав в ладони, скорым шагом направился в дом.       Распоров брюхо игрушечному коту, Ёнджун поймал себя на мысли, что с теплотой вспоминает, как когда-то заколол настоящую кошку. Вынув часть наполнения, он поместил труп мыши в подготовленное для этого место и принялся зашивать брюхо кота. Немного нестандартный способ захоронения, но теперь Ёнджун питался идеей, что пойманные и убитые мыши принадлежат ему, что игрушки, в которых они зашиты, принадлежат ему, что тому, кто тронет его произведение искусства, очень сильно от него достанется.       Как-то раз во время уборки прислуга почувствовала жуткий запах из его комнаты и по несчастью набрела на его коллекцию. Пугающую находку женщина бегом понесла к Паулине, которая отругала её за то, что та без стука вошла к ней в комнату. Женщина пару раз поклонилась, извинилась, а после: «Вы должны на это взглянуть», продемонстрировала плюшевого зайца, на брюхе которого женщина разрезала ножницами нитки. Внутри лежал почерневший комочек, мало походящий на мышь. Различить это в ней позволило одно уцелевшее закруглённое ушко.       — Как я устала от него, — вздохнула Паулина, брезгливо отвернувшись от игрушки. — Выкинь это. Выкинь остальные, если такие имеются.       Злость и негодование топили Ёнджуна в растерянности и мыслях, что контроль потерян, что на большее он не способен. Его просто лишили достоинства. Он перерыл всю свою комнату, едва не разгромив её в порыве ярости, и пришёл к выводу, что во всём виновата она. А ещё он очень глупо попался, ему стоило тогда что-то сделать с этим жутким запахом. Вместо того, чтобы больше не совершать такую мерзость, Ёнджун мог думать только о том, как в следующий раз остаться безнаказанным.       Он следил за Паулиной, но так, чтобы это было скрытно. Признаться, получалось с трудом. То, что ему снилось — верх мерзостей, которые он мог бы сотворить. Это не убийства, не причинение телесного вреда, всё не то, всё перечисленное какое-то жалкое в сопоставлении с этим. Это были жуткие эротические фантазии с Паулиной, оттого и хотелось их воплотить, чтобы превзойти себя и как бы доказать, что всё, что сознание может подкинуть, для него не пустой звук. Значит, это не просто так, идеи просто так не приходят в голову, к этому следует прислушаться.       Одновременно он хотел Паулину, и вместе с этим её шея будто нуждалась в его сильных руках. В эти представления врезались реальные воспоминания о той борозде от плотной веревки на шее мамы. Ёнджун жалеет только о том, что не прикоснулся к этим следам.       — Что ты делаешь? — спросил Лионель, катая розовую деревянную коляску младшей сестры. Похоже, что она его об этом попросила, либо они вместе играли и почему-то Лионель ушёл слишком далеко от детской.       Ёнджун вздрогнул, отпрянув от двери в спальню. Как же он хотел треснуть по голове этому противному ребёнку.       — Ничего, — вместо этого он оправдался, после чего прошёл мимо с немного пристыженным видом, опустив взгляд в пол.       И вот закончилась школа, подошло к концу домашнее обучение, пришло время выбирать кем стать. Ёнджун не придал этому особенного значения, он давно хотел быть врачом, но лишь затем, чтобы копаться во внутренностях, но к счастью или, к сожалению, он успел покопаться только в органах мёртвого голубя, которого Ёнджун незаметно подобрал и закинул в портфель, когда он был в городе. Конечно же, профессия врача престижна, Ёнджун хранил и прятал ото всех мысль, что сможет добиться признания в этой семье, частью которой он давно перестал себя считать.