Hotel

«Хотел бы я знать с уверенностью, что портреты никогда не выйдут из своих рам» Г.Ф.Лавкрафт «Ужас в музее»

      Бомгю очнулся с очень плохими новостями в голове. Во сне у него бесконтрольно дрожали руки, и всё-таки не стоило доверять тому человеку, который в кошмарах гладит его по голове. Чувство, что ночь накрыла только его одного, что на улице день, но ему приходится ходить с закрытыми глазами. Подскочив с кровати, Бомгю касается своего лица и чувствует признаки удушья. Стянув с головы маску, он видит и узнаёт часть своего жуткого чёрного костюма.       Пальцы что-то неприятно стягивало, облепило мерзкой коркой. Бомгю не пугается, когда видит на руках запёкшуюся кровь, но немного больше его волнует, что такая же корка была на его шее и подбородке. Широкая жёлтая кофта впитала в себя брызги крови, они были повсюду: на рукавах, попали на штаны, но больше было у воротника. Задумчиво рассматривая чёрную маску, Бомгю прокручивает её в руках и чувствует щекотку на ладони. Вдоль большого пальца пробегает мелкий муравей, которого Бомгю стряхивает рукой. Бросив маску на кровать, он направляется к коллекции виниловых пластинок — даже в темноте он выбрал бы ту самую, «Белый альбом», и, включив проигрыватель, ставит пластинку и садится рядом на пол, как часто любил слушать музыку. Прижавшись спиной к ножке стола, Бомгю с удивлением рассматривает комнату так, словно видит её впервые и это совсем не его место. Странно, почему-то тот угол, где должна стоять гитара, пустует.       Тэхён. Бомгю вспомнил о нём так неожиданно, эта мысль схожа с ударом по голове. Сорвавшись с места, Бомгю выбегает из комнаты, забыв закрыть дверь. Выбежал так резко, что многочисленные рисунки на огрызках блокнотных листов зашевелились, как листья деревьев от лёгкого летнего ветра.       Ровно тридцать два шага. Ни больше, ни меньше. Удовлетворив случайную мысль, Ёнджун останавливается у края могилы с лопатой в руке и смотрит сверху вниз. Дождь заливает его серую от грязи рубашку тяжёлыми каплями. То, что он хочет сделать, — торжественное венчание, и он мечтал об этом с самого начала, но не мог уловить эту ноту восторга, хотя больше это похоже на агрессивную симфонию. Не смотря на это, он улавливает признаки трагедии. Ёнджун же говорил, что любит Субина? Ну да, он любит его так и настолько. С этим у него нет проблем. Это слаще первого поцелуя, первого свидания, признания в любви; интимнее, чем ночные разговоры, признания наедине, прикосновения друг к другу; в этом больше любви, чем во взгляде, которым Ёнджун смотрел на Субина в особенные моменты; это соединяет их души даже больше, чем бракосочетание.       Он черпает лопатой мокрую землю и бросает в могилу — дождь стремится усложнить эту задачу. Ёнджун любит Субина слишком сильно и аморально, всё по-особенному и по-своему. Снова в упадке, снова неопределённость и признаки ненормальности. Когда Субин очнётся, его придавит землёй и парализует от страха. Дело в тотальном подчинении, порабощении и вечном присвоении. Только ради Субина Ёнджун пустил всё на самотёк — никогда не знаешь к какому берегу пришвартует та или иная мысль. Эта, например, и эти действия ведут к катастрофе.       Это проклятие, это была невозможность навредить Субину, это вынуждало Ёнджуна действовать нежно, когда очень хотелось быть настоящим. И даже в саду Субина забрал не он. Ёнджун всё время чувствовал себя неудовлетворенным именно по этой причине. Субин смирился, а не подчинился.       Его планы стали выше его изначальных ожиданий от этого союза. Ослабить, по ходу роста доверия выявить все его слабости; привить свои желания путём сексуальных извращений, ведь так и становятся на путь порока?       Ёнджун действовал менее осторожно с остальными. Он требовал от них только покорности, действовал путём угроз, прививал новый образ жизни и мышления, но с редкими порывами нежности, как строгий родитель. По крайней мере он таким себя видел. От Субина ему нужно было всё и сразу. Ёнджун смог, у него всё получилось, он запряг мысли Субина и почти говорил его губами, он стал его совершенством, он создал своего Франкенштейна. Всё правильно. Так и должно быть. Сейчас Субин принадлежит ему сильнее, чем когда-либо. Ёнджун так чувствует его любовь, что прикрывает глаза и выдыхает со стоном, бросая в могилу землю.       Если бы погода была благосклоннее к сегодняшней ночи, Ёнджун сейчас бы остановился и с нежностью взглянул бы на могилу. Вместо этого он убирает мокрые волосы с лица и вздыхает, воткнув лопату в землю. Субин стал для него мистическим опытом, это было так высоко и далеко от этого кладбища. Деструктивность настолько глубоко проникла Ёнджуну в его слабую личность и заполнила недостающие элементы аберрантными кусочками пазла, что теперь это срослось с ним и это нельзя заменить более приемлемым аналогом. Вот так неисправная деталь стала ведущим элементом механизма. Даже того, кого, как Ёнджуну думалось, он любил, он умудрился деперсонализировать и манипулировать его чувствами как ему заблагорассудится.       Его даже не тревожит полная луна.       Забросив лопату в багажник, Ёнджун больше не оборачивается в сторону кладбища, только думает о том, что если он переживёт эту ночь и не сойдёт с ума, то не оставит Субина без своего контроля. Он безумно хочет вернуться сюда потом, встать на колени и говорить с Субином. Дождь размыливает видимость. Приходится снова беспорядочно перебирать цифры в голове, чтобы немного успокоиться и придать себе уверенности. Ну, или хотя бы создать видимость и приспособиться к ней. Ёнджун добрался бы до отеля даже вслепую и вусмерть пьяном состоянии, если бы это только было сейчас возможно.       Он промок уже насквозь, мерзкие капли, казалось, пронизывают и его тело в том числе. Достав лопату, Ёнджун целенаправленно идёт в сад, конкретно этот маленький участок здесь он запомнил настолько, что из раза в раз даже во снах к нему возвращался. Для него это сокровище, здесь вообще растёт и зарыто всё, что принадлежит ему, — так он считает.       Первое настоящее убийство навсегда запоминается в красках. Запоминаются и каждые последующие, но первое всё равно особенное. После него в райском саду расцветают паучьи лилии, а восход больше никогда не наступает. От того, что в душе ничего не колышется, хочется восполнить эту трагедию чем-то неизведанным. Терзался ли Ёнджун после совершённого? Он содействовал следствию, чтобы снять с себя подозрения, давил из себя слёзы при виде тел и, прикрывая лицо руками, говорил, что не может на это смотреть, что это слишком страшно и отвратно. Принимая от всех и каждого соболезнования, он говорил, что справится и возьмёт себя в руки ради жестоко убитых тем человеком, которого без досконально проведённого предварительного следствия признали виновным и приговорили к смертной казни через повешение. Ёнджун вызвался посмотреть на это — он хотел, чтобы правосудие избавило этот мир от такого чудовища. В конце концов этот мерзавец жив, а где мои родные? Его смерть не вернёт мне их, но я буду спать спокойно, зная, его руки не лишат никого жизни.       Трагически отдавших жизнь тому монстру Ёнджун фиктивно похоронил в закрытом гробу на городском кладбище, ссылаясь на то, что тела выглядят изуродованными и лучше бы всем этого не видеть. Но ему хотелось, чтобы они были ближе к нему, поэтому привёз тела родных и под покровом ночи закопал в саду отеля.       Недолго его держали жандармы совести. Он чувствовал себя грязным мошенником, который убил всю семью ради того, чтобы получить всё наследство, в том числе отель. Сложилось всё таким неприятным для него образом: он совершил одно преступление умышленно, а оно коррелирует с тем, о котором у него не было мыслей при совершении прошлых злодеяний. Кто-то подошёл к нему, положив руку на плечо, и сказал: «Как же ты будешь вести дела отца?». Это очень, очень давило на Ёнджуна, вся эта бюрократия, все эти соболезнования.       Подозрений не возникло ни у кого. Внешне всё было чисто и честно, у него были документы с университета с его именем и подписью директора, — алиби было подтверждено одной бумажкой без лишних движений. Не каждый день и не каждый год, да даже не в каждое десятилетие совершаются преступления такой тяжести, для целого города это было огромным потрясением.       Теперь этот отель по документам должен был принадлежать ему. А что с ним вообще делать? Как вести здесь дела? Ёнджуна никто этому не обучал. Всё это наследство и бумаги только тяготили его, для него это было своего рода наказанием. Наверное, стоило покончить с убийствами и начать новую жизнь, разве так не проще? Найти альтернативу применению мыслям о садизме (если такая есть), оставить это в том прошлом и попытаться с новым днём.       Он уже был здесь, всего пару раз, когда приезжал к отцу, но в целом не очень хотел задерживаться. Сейчас это место принадлежит ему. Принадлежит ему, надо же, целое место, целый отель. И даже те, кто в нём?       Проходя вперёд к вестибюлю, он не задерживал взгляд на чём-то одном. Здесь непривычно холодно, наверняка стоило бы заняться этим, может развесить у входа канделябры? И пусто, здесь слишком пусто, нужно что-то придумать, как-то это заполнить, всё уныло и однообразно, как жизнь отца, стоило привнести немного эстетики. Ёнджуну на самом деле лень этим заниматься. Он рвался к учёбе, к медицине, может оставить этот отель на время? Дать отдохнуть и этому месту, и самому себе.       Он заглядывал в каждый номер, словно в каком-то из них его мог ждать сюрприз. Тревога ощущалась внутри как что-то неприятное и долгое, что нужно просто перетерпеть, — как противный ребёнок из соседнего купе, которого, к сожалению, нечем заткнуть. Кабинет оказался самым неприятным местом, ещё и потому что здесь очень много бумаг, всё очень сложно и непонятно, браться за это не хотелось. Обычно такие убийства совершаются ради наследства. В случае Ёнджуна это было сделано просто… просто… как же подобрать нужное слово? Да, это растерянность и дезориентация, грамм тревоги и небольшое переживание о том, что кто-то может что-то заподозрить. В остальном ему спалось спокойно и даже без кошмаров. Если бы он остался в доме, где была убита его семья, это было бы странно и вызвало подозрения, поэтому ему пришлось покинуть его, как бы он ни хотел остаться там, чтобы воссоздавать ту блаженную ночь в воспоминаниях.       Нужно было приступить к учёбе — думать о делах отеля и ставить крест на образовании у него не было в планах. Но просто так оставить отель нельзя, в первую очередь глупо было бы таким образом распоряжаться приобретённым имуществом. Но на кого его оставить, пока он будет на учёбе в другом городе? Первой его мыслью был Субин, его кузен, с которым они не так близки, но этот гадёныш имеет взгляды на это место, он приберёт всё к рукам. Нет, нужен кто-то глупее, но не последний идиот. Сестра, кузина, точно, она идеальный кандидат, она присмотрит за отелем, тем более у неё экономическое образование, ей не страшно временно доверить своё. Покидая отель, Ёнджун с благодарностью обнял сестру на прощание, даже пожелал ей удачи. Нужно было срочно меняться, кровожадный образ жизни запросто выдаст его, это убийство было разовым, как месть, на нём всё закончится. Он говорил это про себя, как алкоголик с похмелья, который повторял, что больше не будет пить.       Больше не будет, больше не будет, но всё равно едет на своей новой машине, приобретённой за суммы от наследства, в знакомый университет. Остановившись возле ворот общежития, Ёнджун следил за потоком студентов около часа. Это можно считать едва ли не главной целью подобных преступлений. Выжидание, выбор, выслеживание и контроль. Вся прелесть слежки в том, что ты можешь заниматься на вид обычным делом: всё видят, что ты куришь, читаешь газету, и никто не видит за этим делом преступных мыслей.       Вечер — худшее время для такого преступления, точно не в этом месте. Риск есть всегда, в данном случае он может быть оправданным, тем более когда в груди пылает уверенность, что он сможет выкрутиться из любой переделки. С прошлыми убийствами же всё обошлось, хотя Ёнджун не был так осторожен, как сейчас. Случай должен помочь больше продуманных планов. Ёнджун бросил окурок в траву возле забора и направился в здание. Он заврался настолько, что был готов запутаться в подобиях оправданий, но для него всё обошлось и на этот раз. Дело схоже с типичными случаями, когда преступник выслеживает жертву сначала через дорогу, следя за детской площадкой, затем, заприметив ту, чья мама далеко отсюда, усаживается на скамейку рядом с детской горкой. Ёнджун точно так же выцепил взглядом того парня, но тот был уже не в сером костюме. А что? Ёнджун похож на святого, который будет помогать любому нищему? Он нашёл комнату того парня и зашёл сразу следом за ним, пока тот не закрыл за собой дверь на замок изнутри. Ёнджун застал его врасплох — парень был слишком доверчивым. Дальше дело техники: нападение, почти удачная попытка придушить, но парню удалось выкрутиться из-под него, после этого Ёнджун повалил его на кровать и начал душить подушкой. Когда молодой человек почти потерял сознание, Ёнджун довёл дело до конца, придушив его руками. Не смотря на последовательность, нужно иметь способность, чтобы проделывать подобное, лишать кого-то жизни не так-то просто, на всё нужно смотреть как на орудие убийства.       Каждый звук из коридора был таким, словно там ходят полицейские. Ёнджун сбросил тело вниз и протолкнул его под кровать, забираясь туда следом. Чутью некоторых убийц можно позавидовать, для них это становится инстинктом. В комнату, по всей видимости, зашёл сосед, остановился возле своего шкафа, доставая что-то оттуда, затем по всей видимости стал смотреть на кровать своего соседа, чьё тело лежало под. Если он наклонится, Ёнджуну придётся избавиться ещё и от него. К счастью для них обоих это не случается, но наверняка соседу закрались некоторые подозрения — может быть именно сейчас эти двое должны были встретиться здесь. Пользуясь случаем, нужно было бежать. Как бы Ёнджун ни хотел взять с собой труп и увезти, это было технически невозможно, потому что, во-первых, это общежитие медицинского университета, во-вторых, сложно принять мёртвого человека за пьяного. И эта тяга к водоёмам и воде. Наверное, это потому что она сможет смыть с тела всё, что Ёнджун случайно мог на нём оставить. Ёнджун хотел бы оттащить его в ванную, но она не прилегает к комнате. Времени недостаточно. На ум пришла цитата: «Чем бесцветнее и обыденнее преступление, тем труднее его раскрыть». Ёнджун вытащил тело из-под кровати и стал первым попавшимся предметом, газовым светильником, наносить удары ему по лицу, намереваясь обезобразить до такой степени, чтобы парня никто не узнал. Он бил и по всему телу, не целясь в одно место. После этого он пошарился в его шкафах и обнаружил свои документы, от чего у него мгновенно отлегло и он смог вздохнуть с облегчением. Прихватив его часы, сняв кольцо с его среднего пальца и взяв первую попавшуюся книгу с его полки, которую зачем-то выбросил в окно, чтобы симулировать неадекватное поведение, Ёнджун завернул тело парня в одеяло, действуя так быстро, что ему чудом удавалось бегать в этой тесной комнатке. Из шкафа он достал шляпу и примерил, нашарил в кармане спички и поджёг одеяло. Как видно из его действий, преступление не было тщательно спланировано и организовано, но оно не было безосновательным, это было средством необходимости, чтобы замести следы к другому преступлению. Редкая жестокость, полиция первым делом будет опрашивать студентов, пока Ёнджун будет в другом городе, сидеть в своём отеле и читать сводки новостей из газеты по этому делу. Да, этим он и займётся, а уже потом поедет в другой город, в другой медицинский университет.       Сложности не обошли его и в учёбе. Условия казались обыкновенными, Ёнджун больше не был настроен быть затворником. Всё даже как-то просто: все считали его обычным, но всё же харизматичным, привлекающим внимание, но точно не гением медицины. Зато сам Ёнджун превозносил себя выше божественных пантеонов, вёл себя высокомерно и не считал каждого достойным внимания. Некоторые отворачивались от него, это казалось ему странным, все эти люди казались странными. Неужели так сложно признать его превосходство? Ему предстояло выработать социальную компетентность.       Странно и то, что не все врачи могут быть садистами. Это немного не укладывалось в представлении Ёнджуна, словно всю жизнь он верил в одно, а оно было совсем другим. Не смотря на всё, ему почти из жалости выдали этот диплом.       Создавалось впечатление, что отель не изменился с его отъезда. Даже слой пыли на столах не изменился, будто время здесь текло по-другому. Ёнджун не застал сестру в кабинете, поэтому стал звать её по имени, пока шёл по коридорам. Её дела не столько волновали его, сколько то, что она не встретила его, не поприветствовала, не уделила времени и не спросила как прошла учёба. Это задело Ёнджуна, только и всего. Тогда он спустился в вестибюль и проверил ключи на местах — были все, кроме трёх (один был в замке кабинета и в счёт не брался — значит, два).       По коридору он встретил женщину, на вид не очень ухоженную, горничную. Его сестра решила брать сюда кого попало? Предварительно постучавшись в один из номеров, Ёнджун не стал дожидаться и открыл дверь. Да, всё как обычно, только на полу возле кровати на животе лежала сестра, её руки были возле груди, пальцами она крепко сжимала на груди ткань своего скромного белого платья. Нет ни намека на физическое насилие, ни следов, ни синяков и порезов, ни борозды на шее, но её глаза были так широко распахнуты и смотрели под кровать, словно она увидела нечто, что убило её одним своим видом. А может у Ёнджуна просто разыгралось воображение. Он поднял ключ от номера рядом с телом и перевернул женщину на спину, осмотрел только визуально — её тело уже успело окоченеть; такое посмертное напряжение мышц начинается через несколько часов после смерти и спадает спустя тридцать шесть часов. Она мертва не больше суток, это произошло накануне перед приездом Ёнджуна. Ему бы вызвать коронера и позвонить в полицию, вместо этого он склонился над женщиной и начал собственный осмотр тела. Для него это ощущалось как домашнее задание после оконченного университета.       Что же с ней делать? Она подкинула ему ненужную работу. Если сообщить в полицию, они могут выйти на Ёнджуна, даже если он тут, казалось бы, не причастен. Он не мог так рисковать, поэтому оттащил тело в ванную и уложил её туда, затем только стал думать как быстрее можно было бы избавиться от этого недоразумения. И только он собирался выйти из ванной, как в номер кто-то (теперь уже понятно, что это была та женщина) бесцеремонно забежал и остановился на пару секунд, чтобы оценить обстановку в номере, затем начал стучаться в ванную и повторять, что это срочно. Ёнджун позволил себе растеряться на пару секунд, после взял себя в руки и сказал, что сейчас спустится, но женщина не переставала стучаться. Тогда Ёнджун резко открыл дверь так, что нарочно ударил ею женщину, которая растерянно отшатнулась назад и прижала ладонь к лицу. Он схватил её за предплечье и потянул к себе, затягивая дезориентированную жертву в ванную, затем, применив немного усилий, придавил её и несколько раз ударил затылком о пол. Он просто переволновался, испугался, всё это застало его врасплох. Когда он убедился, что женщина без сознания, но её пульс ещё прослеживался, Ёнджун встал с неё, поднял её более тяжёлую тушу, чем тело сестры, и закинул новую жертву поверх того тела, которое он по несчастью обнаружил.       А что там такое срочное было, что заставило женщину прийти и так себя вести? Ёнджун так быстро покинул ванную и закрыл за собой дверь, словно за ним сейчас кто-то гнался и пытался убить. Даже в такой ситуации ему очень быстро удалось совладать с собой и учащённым сердцебиением. Ёнджун вышел из номера, давая себе обещание разобраться с этим ближе к вечеру и ночью. Он спустился вниз по лестнице, но застопорился, когда увидел двух дожидающихся полицейских в вестибюле.       — Вы владеете этим отелем? — перед этим представился первый мужчина в шляпе, на вид лет от сорока до сорока пяти, не меньше, а то и больше.       — Владею, — спустившись, Ёнджун надел маску невозмутимости и пожал руку каждому полицейскому. — Предоставьте ваши удостоверения, — его непоколебимость и уверенность в себе и своей безнаказанности удивляли даже самого Ёнджуна.       Оба полицейских, даже не переглянувшись, достали свои удостоверения. По их виду уже можно было сказать кто они и откуда, поэтому сначала не стали тратить время на такие формальности. Ёнджун ссылался на то, что уровень преступности в последнее время настораживает и не удивился бы, если мошенники заявились бы к нему под видом полицейских.       — Не могли бы вы ответить, — первый мужчина достал из внутреннего кармана маленькую фотографию в сепии и показал Ёнджуну, — видели ли вы эту девушку?       Эту девушку Ёнджун правда не видел и знать не мог. Его пытаются обвинить в том преступлении, которое он не совершал? Это очень ударило по самолюбию, но Ёнджун не подал виду. Мужчины сообщили, что изучили имеющиеся журналы, согласно которым та девушка документально не покинула номер. Ёнджун так старательно отыгрывал, будто даже сам поверил, что настроен помогать расследованию. Сначала он высказал соболезнования, когда увидел фотографию, сказал, как должно быть тяжело её родным. Поинтересовался, что известно относительно расследования, есть ли подозреваемые, даже зная при этом, что никто ему не выдаст такую информацию. Он решил блефовать. «Весь этот отель в вашем распоряжении, можете опрашивать всех». Работников у него, по-видимому, больше не осталось, один номер занят наверняка одним человеком. Кого опрашивать? Ёнджун тут, можно сказать, один.       Он вдруг вспомнил о ключе, который поднял с пола рядом с телом сестры. Если полицейские взглянут, то поймут, что занят не один номер, а два, и отправятся на проверку. Эта мысль навевала тревогу, он собирался предпринять попытку отвертеться, как вдруг прямо возле выхода из отеля заметил кое-что странное. Мужчины тоже услышали странные звуки, но обернулись секундой позже.       На той стороне с дрожащими коленями стояла девушка с фотографии, вид её был ужасающим: короткие волосы до плеч были спутаны, словно она бродила несколько дней в лесу; руки соответственно расцарапаны и в некоторых местах обожжены, как если бы об неё тушили сигареты; лицо осунувшееся и побледневшее, губы искусаны, на вид она постарела лет на десять, а то и на пятнадцать; её ноги и ступни были в грязи, платье разорвано, плохо скрывало её наготу, оно ещё подпалено в рукавах и по длине. Кричать девушка не могла, она была оцепеневшей от ужаса. Первый полицейский, молодой и молчаливый, не преминул возможностью схватить не менее обескураженного Ёнджуна, второй мужчина, сняв по пути пиджак, направился к девушке. После такого полиция обязана была прочесать весь отель и под лупой рассмотреть в нём каждую пылинку.       Поведение девушки посчитали неадекватным, она бредила и не признавала Ёнджуна своим похитителем, говорила только что всему виной ночные кошмары. Ёнджун от этого легко откупился: «Видите? Я бы пальцем её не тронул. Я вообще только что приехал из другого города, посмотрите на время на билете». На вопрос кто присматривал за отелем в его отсутствие Ёнджун ответил, что: «Сестра, только она уехала сразу в этот день». После непродолжительного допроса его преспокойно отпустили и извинились за то, как грубо тот молодой человек схватил его, когда они увидели девушку. Её доставили в больницу, где она пробудет несколько дней, прежде чем её отправят домой к родителям. Ёнджуну непременно сообщили, что им необходимо произвести осмотр, «а вдруг тот похититель всё ещё там? Вам нужно быть осторожнее». Ёнджун сослался на важные дела, поскольку он только-только приехал, а столько всего сразу навалилось на него. До вечера у него будет время избавиться от двух тел в двести тринадцатом номере на втором этаже.       Пока он был занят в ванной телами, в номере прогремел телефонный звонок. Ёнджун замер и переглянулся с отрубленной головой горничной, как бы спрашивая не её ли это проделки. Он смыл кровь с рук, но не старался смыть с предплечья и локтей. Предварительно он снял верх, чтобы одежда не стесняла движения. Молча взяв трубку, Ёнджун услышал только протяжные гудки, будто ему никто и не звонил. Вопреки ожиданиям это не вызвало у него опасений, вместо этого он быстро положил трубку и окинул взглядом комнату. Что-то в ней Ёнджуну не нравилось; он принялся передвигать кресло в другую часть комнаты, попытался сдвинуть кровать к другому краю; остановившись, он осмотрелся вокруг себя. Спокойнее ему не стало, но нужно вернуться к телам в ванной, дело незаметно шло к закату.       Волоча ранним утром в сад мешки, на улице Ёнджун выглядел улыбчивым и даже учтивым, когда встречался взглядом с прохожими. Проезжая вдоль забора, тот полицейский, который был с ним деликатнее в общении, махнул ему рукой и спросил что там у него. «Грунт для цветов». Ёнджун предусмотрителен и внимателен. Он прибрался в том номере, уделил внимание ванной и проветриванию. Замечаний и задержаний возникнуть не должно.       Ёнджун мог показаться кому-то первым и главным подозреваемым. Без сомнений, когда наблюдаешь это со стороны, зная откровения одной и второй стороны, складывается впечатление, что в полиции работают идиоты. Идиоты есть везде, не только в полиции, но здесь не заключается их вина.       Автор — это то, что он пишет; художник — это то, что он создаёт на полотне; убийца — это то, кого, зачем и как он убивает. Всего один момент: город потрясла трагедия, юридически доказана невиновность главного подозреваемого, который направил ход расследования так, как ему нужно, однако Вы бы об этом не догадывались. Как и многие, Вы были бы рады, что преступник пойман, дело закрыто, протокол составлен, вы спите спокойно, как вдруг спустя пять лет исчезновение девушки в отеле. Цепочка подозрений приводит Вас только к одному. И опять он находит себе подтверждённое алиби. Никто не может прямо подозревать и преследовать его, хотя бы потому что стоящие выше опытные следователи уверены в его непричастности. Да-да, все мы всё понимаем, но такие дела были нонсенсом.       Забавно всё складывается, правда, очень удобно наблюдать со стороны и знать о деятельности обеих сторон, сколько было таких преступлений, когда убийца «ну вот он, посмотрите». Невидимый зритель может кричать сколько ему угодно. Представьте себя на месте обычного полицейского. Как вам кричит незримый и всезнающий, а вы позволяете себе смутиться от какой-нибудь шутки какого-нибудь маньяка, ни о чём не догадываясь.       Розовые кусты и деревья стали его сообщниками в этом деле. Ёнджун подумывал снять серебряное кольцо с пальца сестры, но посчитал это низким для себя. На данном этапе трофеи не слишком волновали его, со временем у него возникнет потребность в постоянном напоминании об убийствах, чтобы слишком часто их не совершать. Он начнёт снимать бижутерию со своих жертв, элементы одежды, и хранить в укромном месте под замком.       Ну вот, теперь он может притвориться нормальным и харизматичным владельцем отеля. В третий раз преступление сошло ему с рук. Ёнджун подумывал перестать осторожничать, однако пока рано расслабляться. Но провернуть такое, пока мимо проезжает полицейская машина? Это верх наглости.       Почему его не поймали? У него были чёрные мешки и лопата, он занимался чем-то подозрительным в саду. Почему полиция не занялась этим? Дело ещё и во времени — такое просто никому не могло прийти в голову, вся жестокость должна быть зацензурена, никто не должен думать об этом и представлять. Даже для полицейских такой расклад показался бы слишком неосторожным, никто в здравом уме не стал бы закапывать тела в саду в центре города, никто не мог даже вообразить себе такое. Кроме наивного представления об убийцах, свою роль сыграло его наигранное желание помочь следствию. После того зверского нападения на семью мало кто нашёл в себе смелость объявить его подозреваемым: «Он же пережил такой ужас, он не стал бы убивать».       Хорошо, тот преступник, который якобы убил его семью, казнён. Почерк преступлений всё равно не совпадает. Там видно, что убийство совершенно на почве мести, злости, прослеживалась ярость; здесь всего лишь пропала девушка, которая спустя пару дней сама обнаружилась. Она не была изнасилована, не присутствовали следы удерживания против воли (следы верёвок на запястьях и прочего), не было значительных физических повреждений. Разница очевидна.       В совершенно другом городе был жестоко убит молодой человек, студент медицинского факультета, которого едва удалось опознать из-за повреждений и ожогов. Просто сложно представить, насколько всё было плохо, потому что после того, как пожар был ликвидирован, большинству из присутствующих стало плохо при виде тела. Стало понятно, что главной целью был не поджог, а именно этот молодой человек. Было похоже, что подозреваемым мог быть кто-то из студентов или по крайней мере тот, кто был знаком с жертвой. Конечно же эти преступления никак не связали. Афера с поддельными документами обнаружилась, но не предавалась огласки. Тогда не было опытных психиатров, которые сложили бы это в настоящую картину. У полиции была только одна работа — ловить преступников, — а копаться в головах этих чудовищ было для них делом последним. Включая это, у них не было необходимого опыта, они не сталкивались с такими жестокими последовательными убийствами из разных мест.       А ему нужен был перерыв. Высок риск, что до него доберутся. Отель стал для него зоной комфорта, просто удобным местом для совершения злодеяний, но даже он не спрячет его от правосудия. Ёнджун только боялся быть раскрытым. Да, ему просто нужно сделать вынужденный перерыв в преступной деятельности и посвятить себя отелю и документации. Ёнджун достаточно набегался, настал период охлаждения.       Сложности возникли в самом начале. Ёнджун совершенно не был заинтересован в бумагах и в том, что там написано. «Неплохо было бы найти того, кто сделает это за меня». Кого попало он брать на работу не рисковал, почти всё он делал сам, поэтому времени на бумаги не находил. Усталость постепенно копилась и давила на его «гениальный преступный ум».       Что ему не давало спать? Может что-то заставило его применить нравственную мерку на свои злодеяния? Да вроде не было такого. Он решил ещё раз — хватит с него трупов, слишком опасно вести такой образ жизни, нужно направить свою внутреннюю злость, скажем, на работу в отеле. Нужно наладить все дела. Как же отец мог на него сбросить эту ношу? Эти документы? Эту проклятую бюрократию? В этой ситуации Ёнджун отчётливо видел себя жертвой нескольких несчастных случаев, которые вынудили его убивать. Был ли у него выбор? Сама судьба взяла его за руку и вложила нож, поставила перед ним человека и сказала: «Бей».       В беспокойных снах Ёнджун представлял себя в дорогой красной ткани, плохо скрывающей его наготу, величественно спадающей сзади. На руках золотые браслеты, скреплённые цепочками, а на голове что-то… что-то… он не мог понять что, пока не коснулся этой… шляпы? Много золота, много красного, много темноты вокруг. Он делал шаг, и что-то в ноге отзывалось болью. На лодыжке браслет со странной стеклянной ёмкостью, из открытой раны в неё лилась кровь. Почему во сне так больно? Ему становилось ясно почему вокруг темно. Он слеп. Он чувствовал за спиной чьё-то присутствие, слышал их дыхание и шёпот и понимал, что они тоже ничего не видели, но ждали. Ёнджун, слепой, должен вести за собой тех, кто тоже слеп. Но куда? Он потерянно махал руками по сторонам, пытаясь нащупать хоть что-то рядом. Где-то впереди он услышал птичье пение и проснулся. Этот сон изводил его.       Лёжа на кровати в одном из номеров, который проглотил мрак ночи, Ёнджун предавал себя мыслям о том, какой он несчастный и как к нему все несправедливы. А вдруг завтра к нему заявится ещё одна девушка, а у Ёнджуна в руках будет пистолет? Такое стечение обстоятельств не может не вынудить нажать на курок. Уже час под кроватью за изголовьем слышался странный шорох, противное шуршание, всплыла ассоциация, будто кто-то щипал стены. Ёнджуну удалось абстрагироваться, его мысли звучали громче этих звуков, тем более это наверняка мыши. Но как же это раздражало, Ёнджун со вздохом накрыл лицо подушкой. Может пойти в другой номер? А может прибить этих тварей как тогда? Ёнджун поднялся с кровати без всякой настороженности, стал медленно двигаться к выключателю в комнате, в этот же момент он стал прислушиваться к звукам. Всё это время это было не шуршание, больше похоже на то, как кто-то что-то грыз. Вроде поедания плоти, но кто-то или что-то намеренно грызло, не отрывая и не проглатывая. Откуда у Ёнджуна вообще такие ассоциации?       С щелчком выключателя звуки переместились к шкафу, стоящему напротив кровати возле угла и имеющему небольшое пространство между стеной справа. Ёнджун был готов поймать эту тварь голыми руками и сжать пальцами до такой степени, пока она не задохнётся. Он снова крадётся как к добыче, и это пробуждает в нём непроизвольные нежные воспоминания, когда он шёл в комнату младшей сестры. Вместо мыши он видит длинную, но согнутую пополам фигуру чего-то или кого-то; редкие длинные чёрные волосы скрывали лицо и падали к скрученным в обратную сторону щиколоткам. Её руки были настолько тощими, что на локтях были отчётливо видны выпирающие кости, готовые порвать кожу. Её ступни были грязными, и запах в этом месте стоял такой, словно где-то рядом только потушили пожар, при этом присутствовал запах озона. Голова этого существа была наклонена, скрывая лицо, волосы частично скрывали его, а руки что-то держали возле рта, и это был тот самый звук, это был тот самый первоисточник.       Ёнджун отшатнулся назад, удивленно выдыхая. Что это такое? Оно было здесь, пока он безуспешно пытался заснуть? Под рукой никакого оружия не находилось, наощупь схватиться не за что, но Ёнджун обернулся, чтобы взять хоть что-то для самообороны, схватил канделябр без свеч, хотел обернуться и напасть, но в углу уже никого не было. Я просто плохо сплю, я просто плохо сплю, я просто плохо сплю, я просто плохо сплю, я просто плохо сплю, я просто плохо сплю. Двенадцать, одиннадцать, четыре, пять.       Внизу послышались громкие шаги и звук, как кто-то захлопнул дверь. Никого быть не должно. В такое позднее время даже зло должно спать. Ёнджун осторожно прикрыл за собой дверь и направился по коридору, в руке всё ещё был канделябр. Не исключено, что это галлюцинации, но он не мог допустить, чтобы они навредили ему.       Прямо под ним должен быть подвал. Держась одной рукой за перила, Ёнджун медленно спустился вниз. Привыкшие к темноте глаза выискивали новую жертву. Так же делают хищники? Ёнджун успел досконально прочесать весь отель за всё время с тех пор, как ему посчастливилось владеть им. Он знал под каким номером какое место и где было бы лучше убивать, чтобы было тише. Знал, но пока не применял на практике. Этот шутник в ночи рискует оказаться первым подопытным. Видите? Да? Опять всё подталкивает к убийствам.       Дёрнув пару раз ручку двери, Ёнджун убедился, что подвал закрыт, причём именно снаружи — ключ всего один и находится в ключнице, которую почти всегда при себе держал Ёнджун. Изнутри подвал не запирался. Значит, галлюцинация. Ёнджун не менее настороженно чем впервые поднялся вверх по лестнице, стараясь обращать внимание на каждую деталь, которая могла казаться странной. А в темноте очень многое кажется странным.       Он замер на пороге номера, когда увидел, как прямо посреди комнаты то жуткое нечто уже сидело, скрутившись не вдвое, а сразу вчетверо, и в этой позе поедало чьё-то оторванное предплечье. Даже в темноте был виден серебряный ободок вокруг тонкого пальца на оторванной руке. Рядом с существом лежали, как бы так выразиться, объедки. И снова этот шум вгрызающихся в плоть зубов. У Ёнджуна перехватило дыхание от такого зрелища, хотя скорее от неожиданности, чем от страха. В этот момент существо замерло, подняло взгляд жёлтых глаз и истошно завопило, оскалив огромные острые жёлтые зубы. Его тонкие губы перепачканы чёрно-багровым, руки тряслись, сжимая крепче оторванную плоть, глаза наливались яростно-красным, а запах озона преобразовался в отвратный сладковатый и даже терроризирующий. Как запах из комнаты с гниющими в детских игрушках трупами мышей. А крик этот всё продолжался. Ёнджун не мог пошевелиться где-то минуту, никак не мог взять себя в руки и просто слушал этот дичайший вопль.       Держать врага нужно близко, поэтому Ёнджун решился разделить с ним свои обязанности. Внешне Субин был не особо в этом заинтересован — вообще-то он собирался навсегда уехать отсюда, но раз нужна помощь, то. Со своей новой должностью Ёнджун совсем не справлялся: из одной проблемы вытекала вторая, монотонность зарывала его, чем больше он думал над документами, тем больше понимал, что это полная хрень. На такое он не годился, но вот раздавать поручения он страшно любил. В то время он очень плохо спал и не верил тому, что видел. Видел он многое, это сказывалось на его внешнем виде. Перспективные владельцы отелей так не выглядят. Ёнджун был ещё больше рассеян, чем обычно, раскидывал бумаги по столу, путался в том, что у него было уже в руках, не разбирал в тексте знакомые слова. Может ли совесть облачиться в нечто омерзительное и преследовать его? Куда бы Ёнджун ни взглянул, он везде мельком находил эту безумную жёлтую искру.       Пока Субин делал вид, что снисходительно помогал ему, Ёнджун запирался в номере со стопкой чистой бумаги и выдумывал, фантазировал, рисовал, пока не создал, казалось бы, тест. Да, тест, по которому он мог бы находить сообщников, которые будут помогать ему с некоторыми грязными делами. Ёнджун весь помятый ото сна, взъерошенный, его движения резкие и дёрганные. Наверняка Субин считал, что смерть семьи сильно подкосила его, поэтому относился к нему терпеливо и покровительственно, жалел его даже когда этого не требовалось. В целом он был неплохим братом, если так посмотреть.       Вместо того чтобы организовывать такие встречи в кабинете, Ёнджун приглашал в свой номер, но только тех, кто проходил его визуальный отбор. Ёнджун отчего-то считал, что внешне способен определить своих единомышленников, а тест станет всего лишь подтверждением.       — Здесь около ста вопросов, — он садился на кровать после того, как вручал написанный от руки экземпляр своего невероятно практичного теста. — Что, на каждый ответишь честно?       Незнакомец усаживался за стол на заранее отодвинутый стул и принимался читать первый вопрос, быстро вертя карандаш в свободной руке. Результаты были неутешительными. Ёнджун не принял во внимание следующие вещи: чтобы создавать похожие тесты, нужно владеть знаниями о психологии обычных людей, а не только думать о себе; ложь — это лесть себе, это главное оружие нарциссов — Ёнджун сам не прошёл свой тест, сам обманывал то, что сам придумал. Да, дьявол любит лжецов, но только хороших. Это было бессмысленно, но, взглянув на себя в зеркало, он вспомнил о своём прошлом обаянии, харизме, умении расположить. Почему он, такой невероятный и замечательный, сидит в тёмной комнате, а не блистает в свете? Что-то другое ещё придумается, сейчас он должен был выйти из номера и в этот момент на него должен упасть божественный солнечный свет, как благословение.       Он знал, что обладал харизмой и убеждением. Это тоже могло стать оружием наравне с ножом или руками, которыми он рад был кого-нибудь придушить. Ах, ну нет, нужно чаще сублимировать. Только ради мыслей о себе великолепном Ёнджун решил привести себя в порядок, устраивал светские вечера, где познакомился со многими, действительно со многими, и почти всех очаровал своими удачными попытками мимикрировать под нормального. И если жажда к убийствам непреодолима, то хотя бы сейчас стоило залечь на дно, чтобы продолжить потом. У полиции уже были некоторые подозрения, но не к нему конкретно. Они уже начали связывать некоторые пропажи, район города, возраст пропавших. Ёнджуну просто нужно отказать себе, да, именно так и сделать, нужно переждать ураган в своём отеле с братом, который так и будет ему помогать и совсем ничего не подозревать.       Меж тем Ёнджуна опять сорвали с рабочих дел, швырнув из одной обстановки в другую. На этот раз «особенно добрые родственники», живущие в Орегоне, вдруг решили умереть и оставить ему часть наследства. Был ли Ёнджун рад? Он был возмущён и даже хотел звонить и ругаться. Он тех «родственников» вроде даже в лицо не видел, а они ему треть наследства выделили. Это почему-то возмутило его, но проклятые обстоятельства вынудили отправиться туда и, да, опять возложить обязанности на Субина. Это не зависело от него, Ёнджун хотел отказаться и залечь на дно, но Субин настоял на том, что от такого отказываться нельзя. «Тогда почему они не выделили часть тебе?». «Да кто их знает, этих дальних родственников».       К тому моменту Ёнджун сделал ещё один продолжительный перерыв после последнего убийства, хотя не то чтобы у него были установленные сроки, чтобы как по календарю. Ёнджун сам был заинтересован в том, чтобы остановить это безумие. Нет, ему хотелось на иррациональном уровне, но ему противостояла реальность, а если быть точнее бюрократия. Хватит, я уже делал это, я знаю каково это, на этом можно остановиться и начать жить дальше, — звучало в голове настолько обманчиво, что хотелось смеяться вслух. Он повторял это себе не из благих намерений — убить он успеет всегда, и повесить его тоже успеют, так что нужно выбирать подходящий день для убийства и просто ждать. Но самое важное, что он обрёл эти месяцы, — что в нём всё это время был талант первоклассно притворяться нормальным.       Ёнджун был безумно-учтивым врагом. На организованных им мероприятиях он переходил от одной небольшой компании к другой, от одного человека к другому, был приветливым и соблюдал такт с любым собеседником, с умом поддерживал беседу. При этом в нём имелось что-то женственное, он охотно обслуживал некоторых и сам подносил бокал шампанского, самостоятельно эксплуатируя себя во благо другим. В его движениях читалось изящество, он был по-женски ласковым и в меру улыбчивым, порой в разговоре мелькали нотки флирта. Ёнджун не стеснялся кокетничать с пожилыми мужчинами, но не из извращённых побуждений; он как будто случайно касался руки того мужчины, а другому по той же причине положил руку на плечо во время беседы. И никто не считал это мерзким, Ёнджуну это придавало особый шарм, он чётко видел границы дозволенного. Все это понимали, никто не предлагал ему непотребностей, а он не делал этого в ответ своим гостям. После общения с ним у гостей словно оставалось сладкое послевкусие. Такое вот противоречие: его женственность, манерность и учтивость невероятным образом гармонировали и уживались со статностью, галантностью и витающим в воздухе чувством собственного превосходства; и где-то там ни для кого не прослеживалась безумная жестокость. В своём роде Ёнджун уникален, это видели и чувствовали в том числе и присутствующие.       Таким образом он расположил к себе очень многих. Когда прокурор по секрету решился рассказать ему о непростой ситуации, в которой оказался по собственной глупости, Ёнджун изобразил искреннее сочувствие и предложил помощь, он же врач. Дело обстояло так: любовница прокурора забеременела и настаивала на том, что мужчина должен быть с ней и бросить жену и дочь. Признаваться семье он не был намерен, чтобы не опорочить себя, он выпросил у молодой любовницы отсрочку для принятия непростого решения. Ёнджун нашёл для него выход так быстро, что мужчина стал на радостях сжимать его руку в своей и нервно трясти в знак благодарности. Ёнджун всего-то предложил поговорить с девушкой и организовать в подвале отеля подпольный аборт. Он был уверен, что девушка согласится. «Ты всегда можешь ко мне обратиться, я это так, к слову, ты же всё понимаешь», мужчина добавил, что в свою очередь организует им встречу в отеле и ещё спросил нужно ли здесь его присутствие. «Моя единственная просьба к вам — будьте в тот день дома со своей семьёй», Ёнджун отыгрывал добросердечность лучше джентльменов из чёрно-белых фильмов. Таким образом ему дали зелёный свет. Вот так, делай что хочешь, мы прикроем, только до тех пор, пока ты нам полезен. Ёнджун уже предвкушал, как просьбы к нему будут становиться серьёзнее, как, прикрывая их, они прикрывали его.       Наследство. Умершие родственники. Ёнджун собрался ехать налегке. Какое наследство? Он с этим-то ещё управиться до конца не мог. На выезде из города он встретил девушку, которая замахала руками и попросила его остановиться. На ней было только великоватое ей по плечам чёрное пальто и кремовом платье свободного кроя с короткими рукавами, с синей ленточкой над грудью. Как всё совпало, звёзды опять сошлись: девушка стала его благодарить и сказала, что сбежала из дома, потому что не хотела выходить замуж за какого-то офицера, поэтому была согласна сбежать с первым встречным. Это была мечтательная особа, но её планам не суждено сбыться, потому что Ёнджун знал с самого начала, что убьёт её, ещё до того, как она села к нему в машину.       Вначале Ёнджун играл в учтивость, но стоило выехать дальше за город и оказаться на приличном от него расстоянии, он остановился и схватил болтающую без умолку девушку за шею. С трупом в багажнике ему всё остальное время ездилось легко и спокойно, а когда он проезжал мимо города, через который пролегал его путь, Ёнджун даже улыбнулся патрульному и завёл с ним разговор об исчезновениях людей. Уверенности у него было не занимать. Покинув этот город, Ёнджун сбросил тело девушки в реку, отъехал немного дальше и стал осматривать салон на наличие недавнего присутствия той дамы.       Ёнджун уговорил Субина ещё немного остаться в отеле, на всякий случай, я просто боюсь остаться один, а так и будет когда ты уедешь. В ту же ночь он решил реализовать задуманное, на этот раз менее ужасное. Впервые оказавшись в борделе, он был немного поражён существованием отвратного слоя общества и мысленно он превосходил всё это сборище. Он обратился к первой встретившейся женщине и поинтересовался за наличием того, что он здесь собирался найти. Что о его сексуальных фантазиях, они долгое время оставались нереализованными. Ёнджуну нужна невысокая полная женщина с зелёными глазами, которую он хотел бы избить и унизить. Только, опасаясь быть сданным в полицию за такие предпочтения, он объяснялся с затруднением, завуалированно, с какими-то неподходящими сравнениями.       Женщина взглянула ему через плечо, затем кивком указала на винтовую лестницу, ведущую наверх. То ли для таких как он у них были свои невербальные способы общения, то ли было что-то ещё, о чём Ёнджун не мог знать. Остановившись у какой-то двери, женщина потребовала с него деньги, и это очень напомнило Ёнджуну «Сто двадцать дней Содома», ситуация начинала забавлять его. Узкий коридор с несколькими дверями впитывал в себя смешанные порочные звуки из разных комнат, смешиваясь в какофонию разврата. Ёнджун почти ничего не чувствовал, но неведение слегка касалось его души. Пересчитав купюры, женщина сама открыла дверь, делая всё так быстро, словно боялась быть кем-то замеченной, словно так было нельзя. А будет ли кто-то следить за ним?       Та комната оказалась пустой, причём почти буквально, кроме кровати здесь ничего не было, окна зашторены, горел только желтоватый свет одинокой лампочки. Простыни на кровати засалены, матрас просел. Да как-то совсем никакого удовольствия, Ёнджун не понимал, что заставляло некоторых возвращаться сюда. А может отказаться от этой идеи? Он только успел расстегнуть свой пиджак, задумчиво изучая комнату, пока на пороге не появился какой-то смазливый парень без верха. Его волосы влажные, на брюках видны недвусмысленные следы. Ёнджуну стало так мерзко, что он хотел извиниться за потраченное время и уйти. Плевать уже на эти деньги, только бы его никто не трогал тут своими грязными руками.       Внешний вид незнакомца с лёгкостью ввёл в заблуждение. Ёнджун попытался улыбнуться и сказал, что ему уже это неинтересно и он хотел бы уйти. Это сработало в обратном направлении — парень устремился к нему и притянул к себе за талию, так резко, что Ёнджун удивлённо выдохнул. Заминка произошла на треть секунды, только тогда он попытался выставить руки вперёд и отстранить от себя молодого человека, но именно здесь его внешность его обманула. Он оказался гораздо, гораздо сильнее, чем выглядел. Повалив Ёнджуна на кровать, он навис сверху. Мерзкий, отвратный скрип кровати звучал как насмешка.       В первую очередь это больно и унизительно. Ёнджун уже не отдавал отчёт своему сопротивлению, но при этом старался не шуметь. Просто чтобы никто больше не был свидетелем его унижений. Почему… почему он нашёл в этом какое-то удовольствие? Просто чудовищно, Ёнджун никогда ещё настолько ненавидел себя и своё тело.       Это самый верх абсурдности: в борделе он оказался в поисках желаний и там же его изнасиловал какой-то парень. Обстоятельства без определений любят губить Ёнджуна. Всё снова так странно складывается, причём именно так, чтобы Ёнджун всегда оказывался жертвой.       — Ну как? — этот парень выглядел довольным, словно такое он вытворял по нескольку раз в день.       С болезненным видом перевернувшись на спину, Ёнджун сосредоточил пустой взгляд на закоптившийся потолок. Пусто, как в этой комнате.       — Что-то не так? — решил уточнить незнакомец.       В более абсурдную ситуацию попасть сложно. Та женщина всё не так поняла. Да его вообще никто не понял, никто и не пытался. То, что здесь, — это для тех, кто хотел бы почувствовать себя изнасилованным, как бы страшно это не звучало, но и такие извращенцы на дне водятся. Видимо Ёнджун неправильно объяснился тогда перед ней, видимо от него прямо-таки несло мазохизмом. Это только увеличило его багаж комплексов и травм. Но Ёнджун не нашёл в себе смелости убить парня. Пора замкнуть круг насилия и порочности, и без этого он жил в этом очень долго. Он же не убийца. Вернее, убийца, но не на регулярной основе. Ёнджуну просто не нужно соваться в такие места, ему бы сидеть в комфорте, в своём отеле, делать свои дела, меньше думать о внешнем мире и никогда, ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не думать о сексе с кем-то. Да вообще об этом не думать. Забыть бы этот отвратительный опыт. Но думалось ему, что его убогость будет рождать стыд каждую ночь, стоит ему остаться наедине с собой. Женщины, мужчины — Ёнджун ненавидел всех одинаково.       Прямо сейчас он не вспомнил бы как оказался в том номере с тем мужчиной. В один момент Ёнджун поднял стул за спинку и с яростью швырнул его в того мужчину, чудом успевшего увернуться. Что он там ему сказал такого, что это в момент вывело его из себя? Может он вообще молчал? Этот момент был как бы зацензурен в воспоминаниях. Ёнджун первым набросился на него, но физически у него не было преимуществ перед тем мужчиной. Не прошло и минуты как он придавил Ёнджуна к полу, держа его запястья в одной своей руке. Обезоружил, полностью. У Ёнджуна с собой ничего не было, он не планировал никого убивать, он даже не понял по какому поводу сорвался. Когда он понял, что шансов нет, что выбраться невозможно, что мужчина намерен отвести его в полицию, Ёнджун стал нервно смеяться и кокетничать.       — Это так странно, правда? Но проникнитесь моими страданиями, вы не представляете с каким недугом я борюсь. Даже сейчас. Нет, не нужно в полицию, мне нужно показаться врачу, — Ёнджун пытался вяло сопротивляться, когда мужчина поднял его на ноги. — Вы такой сильный, как хорошо что вы меня остановили. Постойте, — он с обидой дёрнул руками и отпирался, не собираясь покидать номер, — мне нужно принять мои таблетки, — он вздохнул и изобразил будто ему больно. — Кажется у меня снова жар, — он специально отшатнулся назад и споткнулся о свою ногу, — опять эта горячка, — от падения его спас мужчина, продолжавший удерживать его руки. — Чувствую, я уже никуда не доеду, лучше вызвать полицию сюда.       — Я отведу тебя вниз. Там присмотрят за тобой, пока не прибудет полиция, — мужчина не выглядел обманутым. Его шея ещё немного саднила от царапин, когда Ёнджун пытался придушить его и царапал ногтями, на щеке от его удара появится синяк. Ёнджун дрался как-то нечестно и по-детски: бил не кулаком, а ладонью; слишком сильно замахивался, хватал его лицо и обеими руками пытался отстранить от себя, когда понял, что попытка нападения не увенчается успехом.       Ёнджун снова вздохнул и кивнул, покорно следуя вместе с ним. Мужчина не набрался смелости отпустить его и делал всё вроде правильно. Ёнджун только притворился смиренным, чтобы у порога быстро высвободиться и неожиданно схватить небольшую раму с картиной и опять очень удачно нанести удар мужчине по голове деревянным углом. Да не просто голове, — Ёнджун только осознал это после этой опьяняющей вспышки, — а ударил в висок. Ну вот, он же обещал себе, что больше так не будет. И что теперь делать? Через десять минут он запланировал встречу в кабинете, хотел поговорить с Субином о том, что созрел для всей этой рутины и готов двигаться дальше без него. Кажется, что нет, но не приходить на встречу, которую сам запланировал, дурной тон. Ёнджун сам терпеть не мог, когда кто-то пренебрегал законами вежливости, он так ненавидел людей, ненавидел таких; как вообще можно держать в себе столько ярости и обиды? Это просится на выход только в таком виде, в каком лежал на полу тот мужчина, который был в шаге от того, чтобы остановить все зверства, которые мог совершить Ёнджун. Зря он расслабился.       Даже в момент лжи Ёнджун представлял себя жертвой, чувствовал себя униженным, когда мужчина навис над ним. Он не спешил извиниться или оправдаться. Теперь он чувствовал себя как тогда, когда сестра и женщина, чьё имя он так и не узнал, подставили его своими смертями. Сейчас его подставил этот старый идиот. И куда его теперь? Ёнджун перекатил его на спину и потащил за ноги в ванную. Хорошо хоть без крови. А если во главе сейчас Субин, даже если условно, как незаметно вытащить тело из номера и зарыть в саду? Даже если не в сад — нужно затащить его в машину, но с такой комплектацией он не влезет в багажник. Только на заднее сидение.       — Кому кроме тебя я бы доверил своё место? — Ёнджун ещё с порога начал усыплять Субина лестью.       — Что на этот раз?       Субин самую малость устал от него. Ладно, может не малость. Ёнджун доставлял слишком много хлопот, вёл разгульный образ жизни, припадал от одной зависимости к другой. Он пережил кошмар наяву, но всё, пора взять себя в руки, иначе это может продолжаться долго. Нужно как-то донести это; о чём бы ни был этот разговор, Субин не упустил бы возможности бросить хотя бы небрежный намек.       — Я бы хотел уединиться в номере. И я буду не один, — опершись руками на стол, захламлённый документами, Ёнджун подался вперёд, почти нависая над Субином. — Буду очень благодарен, если за моё отсутствие эта стопка уменьшится, — он немного задумался, глядя на Субина, уже смирившегося с бессмысленностью их разговора. — Я должен идти, я не платил за ожидание.       — Иди, раз заплатил, — со вздохом притянув к себе эту стопку бумаг, Субин вот так просто собрался отпустить Ёнджуна. А зачем? Если он спешит, то устроит тут истерику, если не окажется там, где хотел. Сколько сложностей с этим человеком.       Вот в следующий раз Субин точно поговорит с ним. Для этого нужна располагающая обстановка. Ёнджун в другой не заговорит.       Быстро отделавшись от него, воодушевлённый Ёнджун быстрым шагом направился в номер, где его будто должен ждать сюрприз, а не труп. Закрыв за собой дверь, Ёнджун медленно подошёл к ванной, словно оттуда нечто напрыгнет на него. Это, естественно, не случается — он оттаскивает тело за руки и оставляет на полу возле кровати, где замертво упал этот мужчина. Начало положено, а что дальше? Что с этим делать? Жизненно необходимо ужиться на двух разных плоскостях: если будут случаться такие «непреднамеренные» убийства, то нужно сохранять себя в сознании и научиться избавляться от тел так, чтобы все думали, что он очень хороший садовник; при этом оставаться строгим и усидчивым, но общительным владельцем отеля. Звучит вроде бы несложно, Ёнджун мог бы начать прямо сейчас, с этого момента. Когда он избавится от тела, пойдёт к Субину и скажет, что он более чем самостоятельный.       Опустившись возле тела, Ёнджун на всякий случай уточнил отсутствие пульса на его шее. Ну а вдруг он его просто оглушил? Пришлось бы добивать. Он поймал себя на мысли, что оставить жертву в живых, это как включить газовую духовку и уйти из дома. Одолевает беспокойство и желание вернуться и доделать начатое.       Он сидел вот так рядом с телом, выстраивая в голове этапы избавления от него. Отсутствие совести, страдание от собственной неполноценности, попытка взять под контроль всё, до чего бы добрались руки, при этом сам пускал отель по рукам, — но вот сейчас это достигло крещендо. Мысль из серии «а что, если?», как, например, «а что, если убить свою семью?». Ёнджун обернулся и взглянул на дверь, после чего, на девяносто процентов уверенный в том, что делает, расстегнул пуговицы на манжетах рубашки, закатал рукава и нетерпеливо склонился над телом, глядя сверху вниз. «Что я должен с тобой сделать? А ты точно хочешь этого?». Где-то в пустом взгляде Ёнджун увидел согласие. Он проецирует себя. Но какое предвкушение — он совсем не был растерян, потому что никто его не осудит, не сделает замечание, не будет жаловаться на боль, — самое просторное поле для экспериментов. Подумать только, этот человек не так давно держал его руки в одной своей и выглядел строгим и злым. Ёнджуну польстило, что он забрал его последний момент, стал его свидетелем и проводником. Только вначале его коснулись сомнение и неловкость. Он был достаточно смел, чтобы сделать с этим телом всё, что он хотел, но решил начать с малого, поэтому предпочёл самоудовлетворение, просто блуждая свободной рукой по телу мужчины.       Это началось со слов, которые без контекста можно было счесть за комплименты, и закончилось тем, что Ёнджун улёгся спиной на пол, пытаясь восстановить дыхание, и говорил этому телу гадости.       Теперь с этим нужно было что-то делать. Такие вспышки гнева могут привести к разоблачению. Хорошо, что сейчас время, близкое к закату. Ёнджун включил радио, выкрутил его на среднюю громкость и, взяв мужчину за руки чуть ниже локтей, неуклюже поволок его, здорового и тяжёлого, в ванную. Он был занят им до полуночи, на такое обычно уходит много времени.       Так и нужно делать: если что-то идёт тяжело и трудно справляться, то стоит разбить большое дело на несколько мелких и сделать их быстрее. За этим Ёнджун почувствовал своё преимущество. В плохо освещённом коридоре он дотащил мешки до лестницы и вздохнул. Зато сейчас ему больно не будет. Ёнджун не хороший, а замечательный садовник, занимается розам даже ночью. А что делать ещё, если бессонница? Тем более его хорошо скрывали высокие розовые кусты и деревья, растущие вдоль забора за территорией.       Воспоминания об этом были такими тёплыми, в них он черпал вдохновение для дальнейшего существования. Вместе с этим он горел желанием совершить что-то такое ещё раз, это всё было так сладостно, он продолжал сгорать в этих воспоминаниях снова и снова.       — Плохо спится? — перед этим Субин постучался и, не дождавшись ответа, зашёл в кабинет. Кто-то тоже не спал в тот день и решил тихонько рассказать об этом Субину, как из окна видел Ёнджуна ночью в саду.       — Бывает, — признался Ёнджун, даже не вздрогнув, словно его не застали за мечтанием об изобилии мерзостей, которое водилось в его голове.       — Как ты себя чувствуешь? — Субин выдавил из себя дружелюбие, подойдя к столу, чтобы взглянуть, не нужна ли Ёнджуну помощь.       — Обычно, — но Ёнджун не уточнил, что садистские мысли это и есть его «обычно». — Давай ты зайдёшь позже? Я немного занят, — Ёнджун раздражённо попытался отделаться от его присутствия. Не потому что занят, а для того, чтобы восстановить внезапно разорванную нить мечтаний и приятных воспоминаний.       Субин в свою очередь хотел убедиться, что Ёнджун справится со всем сам и ему не потребуется его помощь впредь. То есть совсем, чтобы Субин наконец смог наладить свои дела с предстоящим переездом, который ему пришлось отложить из-за Ёнджуна. Кажется, что всё постепенно налаживалось, Ёнджун вроде справлялся со всем сам и способен единолично исполнять свои обязанности. Это Субина утешало. Он поговорит с ним об этом чуть позже. Ситуация скоро принудит их обоих к неизбежному разговору.       Отель выглядел пустым и не привлекающим внимания, как сам Ёнджун в своём упадке. Поэтому он решил развесить качественные копии известных и малоизвестных картин, этому ещё и способствовало то наследство из трети облигаций. Первый этаж будет зазывать, в нём будет всё то, что поймут практически все. Как безобидная на вид реклама дьявола. Второй обманет набирающим популярность футуризмом, заставит задуматься, кто-то совсем ничего не поймёт, кто-то будет строить умников. Третий этаж либо только заинтересует, либо только оттолкнет — ни капли замешательства. Полотна, пропитанные редкостной мерзостью, Ёнджун захотел оставить в своём скромном мрачном номере. Не подальше от чужих глаз, а потому что это слишком привлекало его, чтобы оно было в его личной коллекции. Так и вышло: всё, что ему страшно нравилось, страшно не нравилось другим.       После этого Ёнджун вернулся в свой номер, закрыл за собой дверь и позволил мраку овладеть телом. Он забрался на кровать прямо в обуви и накрыл себя тёплым зимним одеялом, улёгся на край и свесил вниз руку, как бы говоря: «Делай что хочешь, монстр, мне терять нечего».       Той же ночью он покинул свой номер, спустился в подвал и порылся в медицинских инструментах, нервно бросил в стену ланцет и достал молоток. Это был настоящий, не медицинский. Ёнджун невозмутимо поднялся по лестнице на третий этаж, остановился у первого попавшегося номера, достал связку ключей и, стараясь минимизировать шум, открыл дверь, напирая на неё плечом. На кровати на спине спал мужчина в преклонном возрасте, так что не удивительно почему он ничего не услышал. Ёнджун со спокойствием на лице замахнулся на него молотком. Оттащив тело в ванную и забросив его туда, Ёнджун расстегнул пуговицы на своей запачканной рубашке и сбросил её на пол. Вся эта грязь уже мало волновала его. Он взял молоток и преспокойно покинул номер, когда в коридоре заметил силуэт полной женщины невысокого роста в белой сорочке.       — Слава богу, — вздохнула она. — Я слышала какие-то звуки. Что-то упало?       Ёнджун спрятал за спиной молоток и подошёл к ней так, словно она не стоила его внимания, словно он мог пройти мимо, темнота удачно скрывала его мотивы; он привычно замахнулся молотком, когда она только заметила что-то в его руке и хотела развернуться и побежать. После пары таких ударов по голове Ёнджун встал на колено рядом с лежащей женщиной и вытер руки и молоток об её сорочку. Вода всё смоет, поэтому он взял её за запястье, держа в свободной руке молоток, и потащил тело в номер, в ванную.