Hotel

£&•32 +>*=}[: }]\.)))))’()9|4. ###’()90*»?» (!)’()941’()9]\ +>^? ’()90*! , }|14. *=(!)|4.)))))~6 |4(!)»?» 0*.)))))[[‘()9}[[[.)))))0*.)))))8314//.)))))+>.)))))[[! , }41*=(!)|4.*=6\+>’()9]\41|\|! -\|\8314//.)))))###.)))))0*! }41.)))))’()914.*=41|4*=]*=###|4.41’()9]\[[»?»|4. »?»

      Спустя столько лет от плоти мало что осталось, останки выглядят настолько ужасно, что пора бы убедить свою ненависть в том, что дальше уже некуда, но это должно быть грандиозным безумием, — будучи таким садистом сложно сознательно отказаться от этой затеи. Ёнджун достаёт останки лопатой прямо вместе с землёй, не заботясь об их целостности. Он сам зарыт глубже любого мертвеца, он сам больше жертва. В таких случаях потенциал жестокого поведения раскрывается даже больше, чем в момент совершения убийства. И ничто, даже сейчас, не имеет значения, кроме настроения, с которым Ёнджун выгребает останки из земли. Всё ему собрать не под силу за отсутствием терпения, поэтому он довольствуется тем малым, что имеет.       Он сгрёб это руками, прижав к себе, как единственное, что у него осталось. Звуки дождя кажутся смехом, издевательством, осуждением. Он спешит в отель и захлопывает за собой дверь, пряча себя от невыносимости снаружи. Где его собранность и выдержка, которые он копил в себе все эти годы? Ничто не имеет значения, кроме настроения.       На лестнице он встречает Жизель. Эта ночь отняла что-то у каждого, кто имел отношение к этому месту. Жизель быстро спускалась вниз, не обратив внимания на Ёнджуна, выглядела донимаемой чем-то. Поэтому Ёнджун перехватил её за руку.       — Давайте потом, прошу вас, давайте потом, — начинает она. Её голос никогда так не дрожал, она готова сейчас разрыдаться. — Я нигде не могу её найти, — тише добавляет она, чтобы не дать волю слезам.       — Сегодня ты будешь за неё, — спокойно говорит Ёнджун, делая вид, что не слышал того, что сказала Жизель. Он же в свою очередь озабочен только своим делом, его не интересуют отговорки и наивные попытки обмануть его. Вручив ей собранные кости, перепачканные в земле, и подтолкнув Жизель в спину, он противно делает так несколько раз, пока она поднимается вверх по лестнице.       Его обычный голос уже много лет звучит в приказном тоне, он разучился просить и привык только отнимать. Ещё раз толкнув Жизель вперёд, просто потому что она идёт «слишком медленно», Ёнджун думает, что просто просит, но в его словах и интонации прослеживается угроза, когда он приказывает ей ждать его в кабинете.       В своём номере он впервые ощущает дискомфорт. Всё хочется передвинуть и поменять местами, вернуть спрятанный в темноте уют и запереть дверь изнутри. Распахнув дверцы шкафа, Ёнджун замирает, не позволяя себе отвести взгляд от того, что ему открылось. Внутри, поджав ноги, сидит фигура в чёрном костюме, руки безвольно свисают, а в стянутом кожей лице Ёнджун узнает отца. На его голове сидит что-то настолько тёмное, что в темноте сложно выцепить взглядом силуэт, который тут же начинает противно шипеть, а его глаза разгораются жёлтым, как два вспыхнувших огонька. Кошка спрыгивает с головы отца и устремляется к выходу из комнаты, когда дверь сама перед ней приоткрывается.       Из угла комнаты доносятся знакомые скребущие и царапающие звуки, на которые Ёнджун оборачивается. В это же мгновение они прекращаются, и когда он оборачивается, отца в шкафу уже не было. Не позволяя себе снова отвлечься, Ёнджун начинает перебирать вещи, разрушая собственный порядок. Хоть он и знал где она лежит, ему необходимо было всё там перевернуть, чтобы достать чёрную судейскую мантию. На улице сегодня так холодно, кажется, что вот-вот начнёт сыпать градом. Настроение отчаянно-беспомощное. Не хочется, чтобы завтрашний день наступил. Противные насекомые.       Ёнджун накидывает мантию, когда в этот же момент слышит быстрые топающие звуки в коридоре за дверью. Топот маленьких ножек и детский смех. Ёнджун жалеет, что его пистолет сейчас не рядом с ним. По стеклу за окном слышится противный скрип. Когда Ёнджун обращает на него внимание, то видит скрюченную ветку, похожую на чью-то тощую руку, скребущую тонким пальцем по стеклу. Дерево, растущее за территорией сада, тянется к окну. Топот устремляется по коридору, в сторону кабинета. Будто сегодняшняя ночь часть исполинского кошмара душевнобольного.       Со стороны слышится неприятное жужжание, которое хочется прекратить одним ударом. Но сколько бы Ёнджун ни пытался рассмотреть насекомое в темноте, ничего не видно. А этот звук не прекращается и изводит до последнего, от него мысли в голове начинают кровоточить.       Под подошвой ощущается что-то неестественно мягкое; Ёнджун не успевает коснуться ручки двери. Брезгливо подняв ногу, он морщится, увидев раздавленную лягушку и лужицу крови под ней. Это место просто играет с его воображением. Ёнджун прикрывает за собой дверь, оглядываясь в коридоре по сторонам.       По левую сторону от него пытаются вытянуть свои лапы, измазанные в краске, чудовища из картин. Их лица и конечности обезображены, из абстракции они сложились в нечто, отдалённо напоминающее человеческий силуэт. Ёнджун выдёргивает руку, когда одно из существ цепляется тонкими пальцами в его мантию. Кто-то зовёт сзади; Ёнджун уже взведён и больше не в силах стойко терпеть эти издевательства воображения, поэтому оборачивается и хочет замахнуться, даже если рассечёт рукой воздух и покажется дураком.       Бомгю хватается за его руку и невнятно что-то повторяет, будто разучился говорить и полностью перешёл на свой воображаемый язык.       — Но ты же знаешь где он? — между выдуманными словами спрашивает Бомгю, по-прежнему не отпуская его.       Его слабость, безвольность, подавленность вызывают у Ёнджуна прилив нежности. Эти ужасные руки из картин уже не имеют значения, когда рядом его сломленный маленький мальчик с привилегиями. Ёнджун испытывает к нему тёплые отцовские чувства в этот момент, к этому ребёнку, потерявшему любимую игрушку, наверное поэтому Ёнджун касается ладонью его щёки и наклоняется, накрывая его губы своими.       Он помнит Бомгю ещё ребёнком. Ещё тогда этот хрупкий мальчик много болел, до встречи с ним Ёнджун предполагал, что он жертва талидомида. Как ни странно, изначально его целью был не ребёнок, Ёнджуну нужно было укрепить некоторые связи, сейчас не играющие роли, но того мальчика он запомнил очень хорошо, как Бомгю не опасаясь подошёл к нему и показал свои детские рисунки. На тот момент ему было около трёх или четырех лет, но как же он въелся в память Ёнджуна. Словно ни один взрослый больше не мог его заинтересовать, Ёнджун приходил исключительно к Бомгю под видом решения каких-то деловых вопросов с его родителями, садился рядом с ним и рассказывал выдуманные и немного жуткие истории, которые преподносил как сказку с моралью. Он приходил к Бомгю всё чаще и чаще, оставляя неразрешёнными важные вопросы в отеле. Они удивительно быстро стали друзьями — Ёнджун считал Бомгю даже большим другом, чем того школьного приятеля.       Не прошло и года, как Ёнджун стал внушать ему действительно ужасные для ребёнка вещи. Нет, он не пытался его совратить, не принуждал к гнусным вещам и не оставлял никаких двусмысленных намёков, — он же не чудовище какое-то. Просто с Бомгю ему было комфортно, и он считал, что он может быть с ним наравне. Ёнджун показывал ему фотографии ужасающего содержания, рассказывал, что убить свою семью не такая плохая идея, что он сам так сделал и совсем не жалеет. У Бомгю не было друзей, он учился на дому, потому что был перманентно бледен и болен, с родителями он это не обсуждал, поэтому внимательно выслушивал всё, что говорил ему его новый друг. Когда Бомгю было семь, Ёнджун пришёл к нему в то самое обычное мартовское утро и, пока Бомгю спал, пошёл против себя и решил использовать самый нечестный способ убийства, как сам считал. Он подготовил цианистый калий, всё как по плану, Ёнджун выглядел доброжелательным, когда предложил главе семейства его для очистки оловянных крестов на стенах. Так будет меньше шума и грязи, дело оставалось за малым — остаться незамеченным. Все произошло тихо и быстро. Когда царапанье вилок о керамику стихло, женщина упала лицом в тарелку, а мужчина безвольно повалился со стула, Ёнджун поднялся к Бомгю и обнаружил его спящим. Тогда он легонько стал трясти его за плечо и сказал, что Бомгю во сне убил свою семью. Легко внушаемый Бомгю сразу в это поверил и стал плакать и просить, чтобы Ёнджун забрал его с собой, но тот покачал головой и сказал, что Бомгю придётся отдать в приют. Сделать-то то, что Ёнджун хотел, сделал, но взять под опеку маленького ребёнка, которого нужно обучать, затруднительно, несмотря на то, что он якобы его лучший друг. Но Ёнджун предложил альтернативу: когда Бомгю вырастет, Ёнджун обязательно его заберёт к себе и будет присматривать за ним. За годы после травмирующего события Бомгю по каким-то причинам всё забыл, и Ёнджуна, и семью, но в приюте он совершил своё первое настоящее преступление. Ёнджун помнит тот день, как сидя на лавочке в саду с газетой в руках он с упоением читал заголовок о тех убийствах и поджоге в приюте. Он не спешил искать Бомгю, он наблюдал сверху за его побегами в лабиринте вплоть до того дня, пока не решился напомнить о себе, но Бомгю даже так не вспомнил его. Может быть, если бы с ним работал специалист, Бомгю удалось бы вспомнить своё детство, но пока оно безжалостно украдено Ёнджуном и бережно хранится в его воспоминаниях.       — Скажи, где он, пожалуйста, я не смогу без него, — не унимается Бомгю, отстраняясь, но не выпуская его руки из своей.       — Идём со мной, — предлагает Ёнджун, взяв его дрожащие руки в свои.       Бомгю верит. Ему невольно хочется подчиниться, его ведёт по этому коридору желание довериться Ёнджуну. А больше некому.       Кажется, что луна не на одном участке ночного неба, а повсюду. Её серебряный свет проникает из каждого окна и медленно растекается по полу, как патока. Но её свет, как блики на водной глади, почему-то блестит чем-то синим.       Жизель не выглядела сильно шокированной, но было видно, что ей неприятно держать чьи-то уже разложившиеся и иссохшие останки. Она стояла возле книжного шкафа, задумчиво глядя перед собой, когда Ёнджун вошёл в кабинет, держа Бомгю за руку. Жизель услышала шаги ещё в коридоре, поэтому заранее обернулась и не выглядела так, будто её застали врасплох.       Сегодня справедливость должна направлять любое действие по принципу талиона. Ёнджун чувствует, как сама Фемида поднимает его руку и руководит его движениями. Бомгю растерян не меньше Жизель, но сейчас его пробирает дрожь от недосказанности, словно кто-то очень не хочет отдавать ему желаемое. В кабинете стремительно становится холодно, такого холода в середине весны ещё никогда не было. Бомгю переминается с ноги на ногу, словно он босыми ногами на зимнем асфальте. Решая ничего не обдумывать, он садится на стол, за которым уже сидел Ёнджун, и поджимает к себе колени, обнимая их обеими руками. Все остальные по всей видимости не чувствуют этого холода, но Бомгю уже начинает знобить сильнее.       Останки в руках Жизель предстают перед Ёнджуном по всем пунктам обвинения. Он никак не обращает внимания на Бомгю, предпочитая потратить пару секунд на рассмотрение костей в чужих руках. Ёнджун всегда уверен в том, что делает, сегодня особенная ночь, она требует от него большего.       — Сколько ещё мне нужно собрать цветов? — внезапно начинает он, от чего Жизель вздрагивает, словно он обращается к ней. — Подойди, — используя неожиданность как своё главное оружие, на этот раз Ёнджун подзывает к себе Жизель. Когда она, преодолевая неприятное волнение, заставляет себя подойти ближе, Ёнджун тянется к ней через стол. — Запоминай, — он берёт уже оторванное и не уцелевшее запястье, захватывает оторванные пальцы и безуспешно соединяет их, как какой-то конструктор; Жизель приходится приложить усилия, чтобы продолжать стоять на месте. Внутри мечется страх от того, что в руках у неё чьи-то настоящие останки, и именно сейчас это стало для неё осознанием и шоком.       Стараясь сохранять беспристрастность, Ёнджун подавляет вспыльчивость и отодвигает от кисти пальцы, которые и без этого бы все рассыпались. За то, что она делала этими грязными пальцами. Череп уже был отделён от тела, нужды в удушении больше нет. За то, что мерзкие звуки раздавались из её горла. И дело должно привести Ёнджуна к вердикту, но, взглянув на Жизель, он позволяет себе засомневаться. Впервые. Руки Жизель ухожены и красивы, она заворожена садом и проводит в нём большую часть своего времени, вместо того, чтобы, как все, искать успокоение в убийствах. Не так уж она невинна, есть в ней что-то, какое-то бесконечное спокойствие, как океан, не засыпанный песком. Над её небом вместо солнца всходит смирение, а закат — усталость от невыносимого дня. Не ткут ли эти ручки по ночам паутину?       Первой мыслью было вырвать у нее эти пальцы, чтобы никакого сада, никакой паутины. Ёнджун приподнимается с места и тянется к ней, но внезапно его прерывает сильная боль в ладонях, от которой он стонет и хмурится. Его руки дрожат, когда он с ужасом понимает, что чувствует боль, а на ладонях уже колотые раны, причём каждая удивительно одинакового размера. В это же жуткое мгновение новый очаг боли возникает в ступнях, всё те же колотые раны, которые приносят ужаснейшую невыносимую боль, граничащую на грани потери сознания и заставляющую закричать. Будто что-то невидимое вонзает в него колышки, последний входит между рёбер, боль стоит такая, словно Ёнджун по-настоящему прикован к кресту. Кажется, что стигматы — это единственная справедливая мера наказания для него, которая не оставит его без страданий.       Ёнджун валится на стол и поджимает губы, пытаясь заглушить свои крики, и в этот момент в кабинет забегает Кай. По его виду можно сделать вывод, что он мчался с другого конца отеля, чтобы известить о чём-то неотложном и важном. Он хочет что-то сказать, пытаясь отдышаться, шёпотом ругая себя за ненормальную страсть к сигаретам, в это же время Бомгю замечает странное свечение за окном. Его пробирает такой холод, что его ресницы и кончики волос покрылись инеем, но никто по-прежнему не ощущает этого мороза. Бомгю слезает со стола и, обнимая себя обеими руками и не переставая дрожать, подходит к окну и видит столпившихся людей возле ворот отеля, одетых в средневековые кафтаны, с факелами и вилами в руках, пришедших разгромить здешний ужас. Бомгю удивлённо оборачивается и хочет что-то сказать, однако его губы уже посинели, и ничего, кроме нечленораздельных звуков он уже не может из себя выдавить. А может дело не в холоде? Может он попросту разучился говорить?       Жизель наиболее мужественно выдерживает это безумие. Крики Ёнджуна немного подбили её равновесие, поэтому она уронила кости на пол и сделала пару шагов назад, после чего обратила внимание на только что прибежавшего Кая.       — Там, — хочет начать он, но его прерывает громкий ритмичный стук из коридора, который неведомым образом наполнил весь кабинет. В дверь номера триста четырнадцать Карина снова стучится головой, на этот раз гораздо громче, чем обычно.       Ёнджун начал немного привыкать к боли, но она всё ещё не уменьшается. Он прикрывает глаза, думая о том, что сейчас самый подходящий момент, чтобы принять или вколоть себе какой-нибудь яд, который поможет расслабиться.       На стуки из коридора Жизель реагирует быстро. Она искала её и ужасно боялась за Карину, мало ли куда её заведёт её повреждённый мозг? Она нашлась сама, целая и почти невредимая. Она и будет невредимой, если Жизель прямо сейчас побежит к ней и предотвратит её сотрясение. Кай перехватывает Жизель за локоть, больно сдавливая.       — Лучше не надо, — предупреждает он.       — Отпусти, — произносит Жизель, вкладывая в одно слово и злость, и недовольство, и предупреждение.       С коридора раздаётся высокий крик Карины. От этого Жизель становится очень больно в груди, она старается выкрутить руку, чтобы выбраться из чужой хватки, второй заносит руку для удара и разъярённо бьёт Кая по лицу, и после этого крик преображается и превращается в уродство. Услышав этот вопль, Ёнджун невольно представляет эти горящие в темноте жёлтые глаза и длинные серые конечности. Крик продолжает расти и приобретает истошное кошачье мяуканье, от которого Ёнджуна стремительно покидают силы. Он пытается держаться, хватается руками за стол и хочет подняться, но всё, на что его хватает, — это принять положение сидя, пока обессиленный Бомгю падает на пол.       Тогда Лос-Анджелес ещё был потрясён преступлениями Гордона Норткота. Прямо накануне его поимки Ёнджун залёг на дно, вместо этого он посвятил себя документации в отеле. Задумчиво перебирая многочисленные бумажки, он мог думать о том, как заставить играть целую бюрократию по его правилам. Параллельно его раздирала гордость за совершённые им убийства, он был рад этим мыслям и воспоминаниям, которые привносили в его душу частичку восторга. Ёнджуну просто необходимо было с кем-то поговорить об этом и повысить свой авторитет преступной иконы. И кто, если не Субин подходит больше всех на роль главного слушателя? В конце концов, Ёнджун может похлопать его по плечу и сказать, что это всего лишь шутка. А ещё может убить его и этим возгордиться ещё сильнее. Честно говоря, оба варианта его удовлетворяли одинаково, но этим убийством он рисковал навлечь на себя нежелательное внимание.       — Я не верю, что тебе всё так просто сходило с рук, — поправив шляпу, Субин следовал за Ёнджуном в сад. Ещё во время монолога Ёнджуна Субин был настроен скептически, мысленно отвергая эти глупые истории.       — Я тоже не до конца в это верил, — признался Ёнджун, переместив лейку для поливки цветов из одной руки в другую. — Но, кажется, дело не во мне, а в отеле. Думаю, что он прячет меня от правосудия.       — Это бред, — мотнул головой Субин, на ходу расстёгивая пуговицу на пиджаке, который был ему великоват и явно не по размеру, — как и то, что ты говоришь. Сам посуди, это просто здание, — нащупав во внутреннем кармане портсигар, Субин вынул сигарету, но решил не закуривать. Он был настроен бросить курить, поэтому держал незажжённую сигарету во рту по привычке. — Может тебе показаться врачу? Специалисту по психоанализу? Ты слышал про нововведение в лечебной практике? Лечение электрическим током.       — Да, я бы перенял эту практику. Она кажется эффективной. А насчёт психоанализа, — Ёнджун снова переместил лейку в правую руку и остановился возле куста роз вдоль металлического забора из тонких прутьев. Субин совершенно спокойно опустился на лавочку рядом, словно не они с Ёнджуном только что обсуждали совершённые им убийства. Субин по-прежнему отказывался верить ему, — к нему обращаются только неудовлетворенные женщины. Я полностью здоров, мне просто иногда хочется с кем-то поговорить.       — Но не обязательно врать, — Субин закинул ногу на ногу и начал стучать пальцами по колену, превозмогая желание достать зажигалку. И на кой чёрт он вообще её с собой носил, если собирался завязывать?       — Я предполагаю, — Ёнджун шагул влево, поливая соседний куст, — что здесь живёт зло. И прежде чем ты настойчиво вручишь мне номер врача и предложишь госпитализацию, я хочу, чтобы ты выслушал меня. Я думаю, что у меня есть все шансы подчинить это зло. Наши пути с ним пересекаются, оно может стать моим покровителем. Или я его.       — Хочешь сказать, что ты убивал из-за него? — пренебрежительно спросил Субин.       — Нет, конечно нет, — усмехнулся Ёнджун. Он понял, что Субин не воспримет его слова без доказательств, но вместо того, чтобы проводить его в подвал или на его глазах продемонстрировать процесс расчленения тела, Ёнджун поставил лейку на землю и сорвал стебель розы.       Он поднес её Субину, вручая ему, пока тот был рад тому, что сейчас ему выпадет шанс отвлечься от соблазнительных мыслей о сигаретах. Он принимает розу, вертит шероховатый стебель между пальцев, пока не заглядывает в сердцевину цветка, откуда на него из тёмно-синей глубины смотрел чей-то глаз с диким жёлтым зрачком. Уронив розу на землю, Субин вскочил с места и сделал пару шагов назад.       — Я говорил тебе, говорил, — радостно воскликнул Ёнджун.       Субин подумал, что ему стало дурно от этих историй. Он решил покинуть сад ради своего же блага, ускоряя шаг и всё дальше отдаляясь от Ёнджуна, который продолжал ему что-то маниакально разъяснять.       Субин замер на месте, продолжая придерживать дверь, пока в шаге от него стояло высокое и тощее нечто с длинными чёрными волосами, которые были как часть одежды; но эти жуткие жёлтые глаза, — они отпечатались у Субина в душе. Мало ли кем или чем это могло быть. Оно подошло ближе и ласковым женским голосом просило помочь. Субину совсем не хотелось помогать, не хотелось слушать, хотелось закрыть глаза и убежать, вернуться к Ёнджуну и спросить, что всё это значит. В спину толкнул ветер, поэтому Субин сделал шаг, ступая за порог, но случайно споткнулся, а когда поднял взгляд, никого уже не было.       Здесь спокойно, но после того разговора в саду внутри всё было объято ужасом. В коридоре Субин специально обронил зажигалку, чтобы больше не тянуться к ней и не теребить её пальцами в кармане. Его завлекла одна картина — ужасная, вызывающая внутри что-то такое, что с трудом поддаётся описанию. На ней изображено серое небо, раскачивающиеся деревья, этот сад и кто-то обессиленный, с его лицом, с лицом Субина. Его обхватили грязные руки из земли, собираясь унести с собой. Субин обернулся, нервно сглатывая, и снял картину, от которой у него пробуждалось желание избавиться поскорее, забыть и сжечь. Гиперболизированная злость на одну картину. Откуда она здесь? Что это вообще?       Он собрался убрать её подальше, но в номере его схватил кто-то или что-то; Субин не мог сразу сообразить, что происходит. Это был человек в чёрной маске. Прижав Субина к стене, он принялся обеими руками сдавливать его шею. Субин обронил картину ещё в дверях, когда его внезапно схватили и придавили так сильно, что сложно было пошевелиться. Хватаясь за его руки, спрятанные в чёрной ткани, Субин безуспешно пытался поцарапать его, затем потянулся к его лицу, пытаясь отстранить от себя. Тогда человек в маске бросил его на пол, шляпа упала, и подошёл со спины, пока Субин поднимался с пола, собираясь развернуться и бежать. Его снова схватили за воротник со спины.       — Хочешь уйти? — спросил Ёнджун, притянув его к себе.       Субин всё ещё в саду. Он смотрел на траву, розы, и все больше ему казалось, что откуда-то к нему потянутся руки и заберут его. Неужели никто за забором не видит, что здесь происходит?       — Я стану твоим ночным кошмаром, если ты сейчас уйдёшь, — Ёнджун отпустил и отстранился от него. Субин наконец мог развернуться и увидеть, как Ёнджун подошёл к одному из кустов и поднял с земли садовые ножницы. — Или останешься?       После разговора с Субином Ёнджуну стало гораздо легче, словно не он один всё это время убивал. Держа в одной руке садовые ножницы, он обратил внимание на наручные часы, после чего выслеживал взглядом, как Субин поднялся с травы, устремился прочь и сел в свой новый чёрный Понтиак. Где-то рядом Ёнджун услышал шёпот. Как оказалось, он доносился откуда-то снизу. Наклонившись, он убедился, что ему что-то нашёптывают розы.