Всё началось с железной дороги

      Понедельник. Школа.       Эдуард видел, как та самая Алиса из «богатой» тусовки прилипла к Елисею на перемене. Она что-то говорила, кокетливо касалась его руки, а он вежливо улыбался и отстранялся. Сначала Эдуард лишь пожал плечами.       «Ну и что? Его дело.»       Но к концу дня внутри зашевелилось какое-то неприятное, сосущее чувство. Он ловил себя на том, что хмуро смотрит на них из другого конца коридора. Особенный укол внутри он почувствовал, когда девушка без разрешения поцеловала Елисея прямо в губы.       Дорога домой.       Елисей, как обычно, нашёл Эдуарда после уроков. Он был оживлён, рассказывал о какой-то контрольной, о глупом анекдоте от учителя. Эдуард шёл молча, вставляя лишь короткие «ага» и «понятно».       — В общем, день так себе, — закончил Елисей, и только тогда заметил его странное настроение. — Ты чего такой тихий?       Эдуард пожал плечами, глядя себе под ноги.       — У тебя появилась девушка. Я рад.       Елисей остановился как вкопанный.       — Чего? Какая девушка?       — Ну та, что тебя поцеловала. В коридоре.       Елисей вздохнул, снова тронулся с места, но его веселье куда-то испарилось.       — Это не моя девушка. Ей нужны мои деньги, а не я. Она всем парням из нашей «стаи» так же строит глазки.       Эдуард удивился, впервые глядя на него прямо.              — Правда? Но как у такого красавчика нет девушки? — он произнёс это без намёка на лесть, скорее с искренним недоумением.       Елисей усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень грусти.       — А, может, моё сердце занято уже. Вот и не может туда никто проникнуть.       Эдуард закатил глаза, стараясь сохранить небрежный тон.       — Занято, а отношений нет? Странная занятость какая-то, ха-ха.       — Просто боюсь, этот человек ещё не готов, — тихо сказал Елисей, и его взгляд на секунду задержался на Эдуарде.       Тот почувствовал, как по щекам разливается жар, и поспешил сменить тему.       — Ты это... прости за Арсения вчера. Ещё раз.       — Да, конечно, бывает. Я понимаю его. И не собираюсь вредить тебе, — Елисей произнёс это так искренне, что у Эдуарда сжалось сердце.       — Не сомневаюсь, — пробормотал он. Они прошли ещё немного молча, и вдруг Эдуард улыбнулся, а потом начал тихо смеяться. — Это было на самом деле так неловко. Я тебя как будто с моими родителями познакомил. Арсений охраняет и меня, и Антона от опасностей, обеспечивает, а Антон заряжает добром и любовью. Порой так ванильно, что меня тошнит, но Арсений всё контрастирует.       Елисей смотрел на него, на эту редкую, открытую улыбку, и его собственное лицо озарилось в ответ.       — Да. Они у тебя интересные. Я бы хотел жить в такой обстановке.       — Я приглашу тебя как-то, чтобы в плойку поиграть и, конечно, Арсения побесить. Хех, — Эдуард вдруг оживился. — Кстати! О приставке! Ты...       Елисей ухмыльнулся и, не говоря ни слова, достал из рюкзака аккуратную коробку с заветной игровой консолью.       — Купил. Повод побыть у вас дома. Хаха.       Эдуард широко улыбнулся, его глаза засияли по-настоящему, по-детски.       — Знаешь, у Арсения два дома. В одном он живёт вместе с Антоном. А во втором только я. Так что... думаю, их там не будет.       — Хорошо, — Елисей кивнул, сжимая коробку в руках. — Тогда установлю и протестируем.       — Даа! Жду не дождусь!       И в этот момент, глядя на сияющее лицо Эдуарда, Елисей понял, что любая сумма, заплаченная за эту приставку, — это лучшая инвестиция в его жизни. Потому что она купила ему не игру, а вот это — его счастливый смех и обещание новой встречи.       Они вошли в пустой, тихий дом. Эдуард сразу почувствовал себя свободнее — здесь не было осуждающего взгляда Арсения. Пока Елисей, достав приставку, сосредоточенно возился с проводами у телевизора, Эдуард хлопотал на кухне: достал недоеденные вчера сладости, поставил чайник, украдкой наблюдая за действиями Елисея.       — А откуда ты знаешь, как устанавливать всё правильно? — спросил он, разламывая хрустящий шоколадный шарик.       — Практика, — не отрываясь от экрана, ответил Елисей. — Когда тебе не с кем поговорить, остаются технологии. Приходится осваивать.       Эдуард принёс два стакана чая и сел на пол рядом, наблюдая, как ловкие пальцы Елисея подключают кабели.       — А были ли у тебя уже отношения? — спросил он, глядя в свой чай. — Хочешь ли их вообще?       Елисей на секунду замер, потом продолжил работу.       — Были. Закончились плохо. В пятнадцать лет познакомились, у обоих богатые родители, год скрывались, а когда родители узнали, то даже были за. Мы любили друг друга нежно. Я заваливал её подарками, а в ответ получал тоже очень много дорогих вещей, но главное — её улыбку. А дальше... я не знаю, что пошло не так. Уехала без объяснений, сказала, нам нужно расстаться. Тогда было тяжело, но я справился. Знаю, что она сейчас учится в престижном вузе и находится в отношениях. Рад за неё. Просто чувства — это одно, а вот жизнь вместе, деление быта, чего и хотели мои родители, то есть женитьбы, — другое. Любовь, конечно, важная вещь, но ещё важнее уважение. Любовь пройдёт, а уважение останется. Мы с ней любили друг друга, но вряд ли бы ужились в одном доме.       Эдуард слушал, широко раскрыв глаза.       — Ахуеть, — выдохнул он. — Я и не думал, что у богатого сына такая интересная история. А каково это, встречаться в таком раннем возрасте?       — Опасно, странно, но как-то и приятно, — Елисей отложил пульт и повернулся к нему, облокотившись на диван. — Пробуешь новое, многого не знаешь, можешь глупостей наделать.       — Каких глупостей? — с детским, невинным любопытством спросил Эдуард.       Елисей усмехнулся, глядя куда-то в сторону.       — Ну знаешь... гормоны, желание... всё это сильнее мешается, когда видишь любимого человека.       — Ого, — прошептал Эдуард. — Так у тебя... было?       Елисей слегка покраснел, но не стал отводить взгляд.       — Было.       Эдуард ухмыльнулся, в его глазах заплясали озорные огоньки.       — Опытный, значит?       Елисей повернулся к нему полностью, поймав это игривое настроение. Воздух между ними сгустился.       — А что, для тебя это имеет значение?       — Да, — с вызовом ответил Эдуард, его смех стал немного нервным. — А что же, в восемнадцать у тебя не такие гормоны, как в пятнадцать?       — Такие же, — парировал Елисей, его голос стал тише и приобрел бархатистые, опасные нотки. — Всё дело в контроле и желании. Ну знаешь... как Алиса сегодня меня поцеловала. Это не вызвало во мне ничего, хотя по инерции хотелось ответить.       — Ого! — воскликнул Эдуард, всё ещё пытаясь сохранить лёгкость. — Так значит, есть та, при которой у тебя всё зашкаливает? — он рассмеялся. — Интересно, как ты выглядишь в этот момент.       Елисей медленно улыбнулся. Его взгляд, тёплый и тяжёлый, скользнул по лицу Эдуарда, по его губам, по его внезапно вспыхнувшим щекам.       — Я даже мысли такой не могу себе допускать о ней, — тихо, почти шёпотом, признался он. — Слишком она хрупкая. Тронешь — кусается.       Эдуард замер. Его улыбка постепенно сошла с лица, уступив место лёгкому, ошеломлённому недоумению. В голове защелкали шестерёнки, складывая пазл из всех этих намёков, взглядов и странных фраз.       — А я... знаю её? — сдавленно спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, жгучая заинтересованность.       Слова повисли в воздухе, густые и сладкие, как мёд. Эдуард замер, его взгляд — полный недоумения и зарождающейся догадки — был прикован к Елисею.       — Не знаешь, — холодно, почти отстранённо бросил Елисей. Его лицо стало маской безразличия. Он резко развернулся к телевизору и схватил контроллер. — Я всё поставил. Можем тестировать.       Удар был не физический, но от него у Эдуарда на секунду перехватило дыхание. Эта ледяная стена, возникшая из ниоткуда, обожгла сильнее любой грубости. Он почувствовал себя глупо, обманутым в своих ожиданиях.       — Ага, — буркнул он, сжавшись. — Отлично.       Первые минуты игры прошли в гнетущем молчании. Они сидели рядом, но между ними была пропасть. Эдуард машинально нажимал кнопки, проигрывая из-за невнимательности. Елисей упрямо смотрел в экран, но его плечи были напряжены.       И всё же игра, великий объединитель, сделала своё дело.       — Дай павер-ап! — вдруг выкрикнул Елисей, когда их персонажи оказались на одной арене.       — Сам добудь! — огрызнулся Эдуард, но его персонаж уже бежал к заветному бонусу.       — Жадина! — Елисей толкнул его плечом.       — Реалист! — парировал Эдуард, толкая его в ответ, но в его голосе уже слышалась сдавленная улыбка.       Лёд треснул. Следующий толчок вызвал короткий смех. Елисей попытался выхватить у него контроллер, Эдуард отбивался, и через минуту они уже хохотали, споря о том, кто был более неуклюжим в виртуальной драке.       Напряжение ушло, сменившись привычной лёгкостью. Но что-то изменилось. Теперь, когда их плечи соприкасались, когда они переглядывались после удачной шутки, в воздухе витало осознание того невысказанного, что прозвучало минуту назад. И когда Елисей, смеясь, снова толкнул его, его рука задержалась на плече Эдуарда на секунду дольше, чем было нужно. И Эдуард не отстранился.                                           *****       Кухня была залита тёплым вечерним светом. Антон, в одних коротких шортах и старой футболке, не спеша мыл посуду. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Вода стекала по его предплечьям, и каждая мышца спины играла под тонкой тканью.       Арсений сидел за столом и смотрел. Сначала просто наблюдал, потом его взгляд стал тяжёлым, собственническим. Он видел изгиб позвоночника, упругость бёдер в этих шортах. Дыхание Арсения стало глубже. Терпение, которое он так тщательно выстраивал, треснуло.       Он встал. Его шаги были бесшумными. Он подошёл сзади, как тень, и его руки, сильные и твёрдые, легли на талию Антона, прижимая его к себе. Его тело, горячее и напряжённое, вплотную прильнуло к Антону сзади. Он опустил голову, уткнувшись лицом в его шею, вдохнул знакомый запах мыла и чего-то неуловимого, что было просто... Антоном.       — Э-эй... — голос Антона дрогнул, но в нём не было испуга, скорее — смущённая улыбка. Он выпрямился, прекратив мытьё. — Что это ты делаешь?       Голос Арсения прозвучал прямо у его уха, низкий, срывающийся, полный давно сдерживаемой ярости желания.       — Я уже не могу сдерживаться. Эдуард в другом доме, сейчас мы только вдвоём.       Антон медленно откинул голову назад, положив затылок на его плечо. Его руки поднялись и легли поверх рук Арсения, на его талии. Это был не жест отталкивания, а скорее... принятие близости, но на своих условиях. Он улыбался, глядя в потолок.       — Нет. Не трогай меня.       — Ну, Антон... — Арсений прижался губами к его шее, к тому чувствительному месту за ухом, от которого у того по спине пробежали мурашки. — Прошу. Я хочу тебя. Сильно.       И тогда Антон, всё так же улыбаясь, слегка, почти неуловимо потёрся задом о его возбуждение. Это была чистейшей воды провокация, вызов.       — Я же сказал нет, — повторил он, и в его шёпоте звенела сталь и озорство.       Этот тихий, твёрдый отказ, подкреплённый этим вызывающим движением, снёс Арсению крышу. Вся его выдержка, весь контроль рухнули в одно мгновение. Он не просто хотел его. Он хотел сломать это внезапное непослушание, превратить его в стон, в мольбу, в полную капитуляцию.       Прежде чем Антон успел понять что-либо, железная хватка на его подбородке резко развернула его, заставив смотреть в глаза, в которых бушевала неподдельная, тёмная буря. Взгляд длился мгновение — и этого хватило, чтобы Антон почувствовал ледяной укол страха и огненную искру возбуждения одновременно.       — Ты сейчас не отказываешься, — прошипел Арсений.       Его руки вцепились в воротник футболки. Резкий, сухой звук рвущейся ткани оглушил тишину кухни. Антон вздрогнул, инстинктивно пытаясь прикрыться, но Арсений грубо отвёл его руки, срывая с него лоскутья ткани. Его ладони, шершавые и горячие, прижались к обнажённой коже груди, живота, бесстыдно ощупывая, заставляя каждый нерв трепетать от шока и стыда.       — Прекрати... — попытался сказать Антон, но его голос был слабым.       В ответ Арсений накрыл его губы своим ртом. Это был не поцелуй, а захват. Грубый, властный, почти удушающий. Губы Арсения давили, зубы царапали, язык требовал подчинения. Антон захлёбывался, пытаясь оттолкнуть его, но его запястья были зажаты, как в тисках. Воздуха не хватало, в глазах потемнело.       Потом его снова резко развернули, прижав к краю стола. Холодная поверхность впилась в голый живот. Прежде чем он успел опомниться, по его обнажённой плоти раздался звонкий, обжигающий шлепок. Боль, острая и унизительная, заставила его вскрикнуть. Второй удар последовал незамедлительно.       — Арсений! — его голос сорвался на крик.       — Молчи, — он приказал прямо у его уха, и в тот же миг Антон почувствовал, как губы Арсения прижимаются к его шее, а затем — резкую боль укуса. Следом — влажный, обжигающий поцелуй на том же месте. Это было смесью наказания и ласки, сбивающей с толку.       И тогда он почувствовал это. Холодное, скользкое прикосновение у самого входа, а затем — резкое, разрывающее вторжение.       — А-а-ах!       Стон, высокий и звонкий, сорвался с его губ против воли. Боль была острой, непривычной, огненной волной прокатившейся по всему телу. Ноги его подкосились, и он бы рухнул, если бы не железная хватка Арсения, державшего его на весу.       — Тихо, — его голос был хриплым у самого уха.       Антон жалобно заскулил, пытаясь вырваться, но его руки были грубо заведены за спину и зажаты одной рукой Арсения. Он был полностью обездвижен, беспомощен. А тем временем внутри него появилось новое, ещё более невыносимое ощущение — движение. Медленное, выверенное, растягивающее его изнутри. Арсений добавил второй палец.       — Ах... хватит... — Антон попытался молить, но слова выходили обрывками. Слёзы, которые он пытался сдержать, наконец выступили и потекли по вискам. — Прошу... больно... Арсений... остановись...       Он чувствовал, как его тело разрывают, а Арсений лишь глубже вводил палец, его дыхание стало тяжёлым и прерывистым.       — У меня... это первый раз... — выдохнул Антон, и в его голосе была уже не злость, а настоящая мольба. — Прошу... нежнее... хоть капельку... ыгх... больно...       Эта мольба, полная абсолютной уязвимости и доверия, казалось, на секунду пронзила броню Арсения. Его движения не остановились, но стали... другими. Медленнее. Не такими разрывающими. Его рука, зажимавшая Антону запястья, ослабела, сменясь на почти ласковое прикосновение.       Это была не нежность. Это была передышка. Его пальцы внутри Антона не просто двигались — они изгибались, с намеренной, выверенной точностью находили ту самую точку, от которой тело Антона вздрагивало совсем по-другому. Не от боли, а от шквала непривычного, щемящего удовольствия, которое заставляло его бессознательно выгибаться навстречу.       — А-ах... ч-что... — он не мог даже выговорить, когда волна горячей тяжести разлилась по низу его живота.       В это же время ладонь Арсения легла на его пах, сжимая и стимулируя его собственный член. А потом губы и влажный, горячий язык Арсения коснулись его шеи, ключицы. Это было не просто облизывание — это был тщательный, почти исследовательский ритуал, заставляющий нервы петь от переизбытка ощущений. Боль от растяжения всё ещё была острой, но теперь она тонула в море нового, пугающего и пьянящего наслаждения.       И когда Арсений, почувствовав, как тело под ним начинает поддаваться, замедлился почти до полной остановки, Антон прошептал, захлёбываясь собственным дыханием:       — Нет. Не жалей меня.       Арсений замер, его взгляд был тяжёлым и изучающим.       — Точно выдержишь? Может быть больно.       — Я выдержу, — выдохнул Антон, глядя в потолок. — Но если не выдержу... ничего страшного.       — Смотри, я тебя за язык не тянул, — с лёгкой, опасной усмешкой сказал Арсений.       Он медленно, с мучительной театральностью, снял с себя одежду. И когда с него упали брюки, Антон невольно ахнул. Его инстинкты кричали об опасности. Он попытался отодвинуться по столу, но железная хватка на его бёдрах притянула его обратно, грубо раздвинув ноги ещё шире.       — Ах... прошу, только аккуратнее, — прошептал Антон, закрывая глаза, как перед казнью.       Арсений не спешил. Он лишь провокационно, медленно поводил своим членом у самого входа, смазывая его собственной смазкой и той, что осталась от пальцев. Каждое прикосновение заставляло Антона вздрагивать и сдерживать всхлип.       И вот началось проникновение. Очень медленное. Неумолимое. Антон извивался, его пальцы впились в края стола, он прикрывал рот ладонью, пытаясь заглушить стон.       — Сука... как же б-больно... — слёзы снова потекли по его вискам. — Почему без смазки? Ах... Арсений... я тебя ненавижу.       На этой фразе Арсений вошёл в него чуть резче и на долю сантиметра глубже. Антон вскрикнул, дёрнулся, его тело попыталось сбежать, но Арсений снова прижал его к столу, как булавкой бабочку.       — Следи за языком, Антон, — его голос прозвучал прямо над его лицом, низко и спокойно. — Это всё, что сейчас в твоей власти.       И тогда Арсений наклонился и поцеловал его. Это был шокирующий контраст с тем, что творилось ниже. Поцелуй был нежным, мягким, почти ласковым. В то время как его таз продолжал своё медленное, беспощадное вторжение.       И с Антоном произошёл перелом. Его тело, сжатое от боли, начало меняться. Он почувствовал, как плоть внутри него притирается к чему-то, отчего по всему телу побежали огненные искры. Наполненность перестала быть просто болью, она стала... всем. Его ноги, которые пытались оттолкнуть, теперь инстинктивно обвили бёдра Арсения, притягивая его ближе. Его руки отпустили стол и впились в его мощные плечи, уже не отталкивая, а цепляясь, ища опоры в этом водовороте.       Он отдался поцелую, отвечая на него с той же жадностью, с какой ненавидел секунду назад. Боль не ушла, но она растворилась в чём-то большем — в шоке, в унижении, в невероятной близости и в том тлеющем огне глубоко внутри, который Арсений методично раздувал в пламя.       Слова Антона, его сдавленное «да... вот так... ещё...», стали тем разрешением, того самого «нет», которое он говорил раньше. Оно снесло последние преграды в голове у Арсения. Его контроль, и так висящий на волоске, лопнул.       Он вошёл глубже. И ещё глубже. Пока, наконец, не упёрся самым основанием в плоть Антона, заполнив его до предела. Оба замерли на секунду, объятые одним ощущением — шокирующей, невыносимой полноты.       Арсений тяжело дышал, его лоб покрылся испариной. Теснота была невероятной, обжигающей, и он чувствовал, как каждый мускул внутри Антона судорожно пульсирует вокруг его члена. Он видел, как у того закатываются глаза, как слёзы беззвучно текут из-под сомкнутых ресниц, как всё его тело мелко и часто дрожит, не в силах вместить эту новую, всепоглощающую реальность.       Затем он начал двигаться. Медленно. С невыносимым, выверенным терпением. Полностью выходя и полностью входя, давая Антону прочувствовать каждый миллиметр, каждое исчезновение и возвращение своей плоти. Это была уже не боль, а нечто иное — навязчивое, щемящее чувство присутствия, от которого перехватывало дух.       Ритм ускорялся. С каждым толчком — сильнее, увереннее. Арсений наклонился вперёд, грубо закинув ноги Антона себе на плечи, открывая его ещё больше, меняя угол. И вот тогда он попал туда, куда целился. Прямо в ту самую точку.       Антон издал звук, похожий на захлёбывающийся всхлип. Его тело инстинктивно дёрнулось навстречу, его спина оторвалась от стола в неестественном, красивом изгибе. Он больше не мог говорить. Он мог только смотреть на Арсения снизу вверх — подчинённым, сонным, абсолютно пустым взглядом, в котором не осталось ни мыслей, ни воли, только животная реакция на каждый толчок.       Воздух разрывали громкие, влажные хлопки их тел. Антон, пытаясь заглушить свои звуки, прижал ладонь ко рту, но это не помогало. Его грудь вздымалась в попытке поймать воздух, а в глазах стоял шок от нарастающей, неконтролируемой волны удовольствия, которая поднималась из самого низа живота, сметая всё на своём пути.       И когда Арсений вошёл в него с особенно сокрушительной силой, эта волна накрыла его с головой. Его тело затряслось в немой судороге, из горла вырвался высокий, пронзительный, почти птичий скулеж. Он кончил, абсолютно непроизвольно, а его сознание на мгновение уплыло.       Арсений видел это. Видел, как он разбивается в его руках, и, наконец, позволил и себе сорваться в финальном, глубоком толчке, с низким стоном изливаясь в него, заполняя его собой до краёв.       Отголоски оргазма ещё пульсировали в теле Антона, затуманивая сознание приятной тяжестью, когда Арсений без предупреждения выскользнул из него. Прежде чем опустошение и стыд успели накрыть с головой, сильные руки грубо перевернули его на живот. Грудь и лицо с силой прижались к холодной, липкой от пота столешнице.       — Нет... хватит... — попытался протестовать Антон, но его голос был слабым и разбитым.       Ответом был новый, ещё более глубокий вход. В этой позе всё ощущалось по-другому — более унизительно, более пронзительно. Арсений накрыл его собой всей тяжестью, его грудь прилипла к вспотевшей спине Антона, а руки обхватили его за талию, полностью контролируя каждое движение.       И началась новая игра.       Сначала он двигался медленно, почти нежно, прижимаясь всем телом, и его губы касались затылка Антона, его шеи. Казалось, вот сейчас... сейчас будет хоть капля пощады. Антон даже начал непроизвольно расслабляться под этим обманчивым ритмом.       Но затем, ровно через три секунды, следовал один-единственный, резкий и сокрушительный толчок, который вбивал его в стол и вырывал из горла короткий, обрывающийся вскрик.       — А-ах! Прекрати!       Руки Антона инстинктивно потянулись назад, пытаясь оттолкнуть бёдра Арсения, остановить этот мучительный перепад. Но его хватка была слабой, беспомощной. Арсений лишь усмехнулся у него над ухом, поймал его запястья и прижал к столу по бокам от головы.       — Ты кому это говоришь? — его голос был густым от наслаждения.       И ритм снова сменился. Теперь он двигался быстро, яростно, почти бешено. Сплошной поток грубых, влажных толчков, от которых стол скрипел и сдвигался, а по телу Антона пробегали судороги. Он уже не вскрикивал, он стонал — громко, неприлично, надрывно, полностью забыв о стыде. Его попытки сопротивляться превратились в бессильное сжимание кулаков под ладонями Арсения.       В этом была своя, извращённая правда. Боль смешалась с остатками удовольствия, унижение — с порочным восторгом от того, что его доводят до такого состояния. Его границы были не просто пересечены — они были стёрты в порошок.       Сила, с которой Арсений оторвал его от стола, была такова, что Антон на мгновение повис в воздухе, удерживаемый лишь стальными руками на его бёдрах. Инстинкт самосохранения заставил его вцепиться в единственную опору — его руки взметнулись и сомкнулись на затылке Арсения, впиваясь в влажные от пота волосы.       И в этой новой, невесомой и абсолютно беззащитной позе началось самое пронзительное.       Арсений не просто входил в него. Он вбивался. Каждый толчок был резким, коротким и невероятно глубоким, достигая таких внутренних пределов, о которых Антон и не подозревал. Его тело болталось, как тряпичная кукла, насаженная на этот каменный стержень, с каждым ударом издавая приглушённый, влажный звук.       Воздух вырывался из лёгких Антона короткими, хриплыми выдохами. Он пытался кричать, но из его открытого рта не доносилось ни звука — лишь беззвучная, испуганная гримаса, застывшая в немом крике. Его глаза были широко распахнуты, в них читался шок, переходящий в нечто запредельное.       — А... а... — это были уже даже не стоны, а какие-то доречевые, животные звуки, вырывающиеся из самой глубины гортани. Слюна тонкой струйкой потекла по его подбородку, он ничего не мог с этим поделать. Его сознание сузилось до одной точки — точки чудовищного трения и заполненности внутри.       — Сли... ммм... — его язык заплетался, мозг отказывался формировать слова. Это был конец. Абсолютная капитуляция. Он уже не сопротивлялся, не просил, не умолял.       Его пальцы, вцепившиеся в затылок Арсения, не отталкивали, а притягивали. Это был жест не сопротивления, а мольбы о том, чтобы это не прекращалось, чтобы этот безумный, сокрушающий мир ритм нёс его дальше, в небытие.       Арсений видел это лицо, искажённое экстазом и страданием, этот немой крик, эту полную потерю контроля. И в его собственном низком рычании, когда он достиг нового, ещё более мощного пика, заполняя его собой, было не просто удовлетворение, а тёмное, бездонное торжество.       Ритм резко оборвался. Арсений, всё ещё держа Антона на весу, замер, его дыхание было тяжёлым и хриплым. Он отстранился достаточно, чтобы увидеть лицо под ним.       И это зрелище заставило что-то дрогнуть в его ледяной уверенности. Антон был... разобран. Его глаза были стеклянными и пустыми, слёзы и слюна размазаны по лицу, всё тело обвисло в его руках, мелко подрагивая от пережитого шока. Он был воплощением использованности и слома.       Внезапная тень тревоги скользнула по лицу Арсения. Он аккуратно, почти бережно, опустил его на ноги, но Антон тут же подогнулся, его ноги отказались держать.       — Антон, — голос Арсения прозвучал неожиданно тихо, с непривычной толикой волнения. — Ты в порядке?       Антон медленно поднял на него взгляд. В его пустых глазах зажглась одна-единственная, но яростная искра.       — Да... д-да... конечно... — его голос был хриплым, разбитым, но в нём не было сожаления. — Я в порядке.       — Точнее? — Арсений провёл рукой по его мокрым от пота волосам, и этот жест был почти нежным. — Мне кажется, тебе нужен отдых.       — Нет! — это был не крик, а сдавленный, отчаянный вопль. Антон ухватился за его плечи, впиваясь пальцами. — Нет, Арсений, стой, мне не нужен отдых. Продолжай... пожалуйста...       В его мольбе была такая голая, животная потребность, что Арсений не смог отказать. Он молча поднял его, отнёс к большому креслу в гостиной и опустился в него сам. Затем он посадил Антона прямо на себя, спиной к своей груди.       На этот раз он двигался осторожно, почти с покаянной нежностью, помогая ему опускаться, контролируя каждое миллиметровое движение. Но Антону этого было мало. Слабость, которая была в нём секунду назад, куда-то испарилась, сменившись лихорадочной, нетерпеливой энергией.       — Д-да... вот так... — он закинул голову на плечо Арсения, его горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу. Он сам начал двигаться, сначала неуверенно, потом всё быстрее и отчаяннее, находя свой собственный, неистовый ритм.       Его стоны стали тихими, но навязчивыми, они вибрировали прямо в ухе Арсения, смешиваясь с тяжёлым дыханием. Он дрожал, его спина терлась о грудь Арсения, его руки скользили по его бёдрам, подгоняя, поощряя.       — Арсений... — его шёпот был влажным и соблазнительным. — Сильнее...       И в этой полной, добровольной капитуляции, в этом активном, требовательном подчинении была новая, ещё более опасная форма власти. Арсений обхватил его за талию, позволив ему двигаться, и закрыл глаза, слушая этот разбитый, жаждущий шёпот у своего уха.       Но осторожность Арсения длилась недолго. Чувствуя, как Антон теряет остатки сил в этом неистовом танце, он снова взял инициативу. Он слегка приподнял его, оторвав спину от своей груди, и зафиксировал в более открытой позе. Это изменило всё.       Теперь каждый толчок достигал прямо, без преград, ударяя в самое сокровенное, самое чувствительное место. Антон взвыл — громко, протяжно, так, как ещё не кричал за весь вечер.       — А-а-а-ах! Стой!       Его тело инстинктивно попыталось защититься: ноги судорожно сомкнулись, мышцы живота напряглись, он попытался подняться, вырваться. Но Арсений был неумолим. Его руки, как стальные обручи, сжимали его бёдра, полностью контролируя каждое движение. Ноги Антона бессильно дрожали, всё его тело сотрясали мелкие, беспорядочные судороги наслаждения, смешанного с перегрузкой.       — Слишком... слишком... — лепетал он, захлёбываясь, его голос был поломанным и мокрым от слёз. — Стой, прошу...       Но было уже поздно. Арсений, чувствуя, как закипает внутри, издал низкий, гулкий стон, похожий на рык раненого зверя, и вогнал свой член в него в последний, самый глубокий раз, заполняя его пульсирующим теплом.       Он не отпустил его сразу. Несколько секунд они так и сидели, слившись воедино, тяжело дыша. Потом Арсений медленно выскользнул из него и, не говоря ни слова, поднял Антона на руки. Тот обвис, его голова беспомощно упала на плечо Арсения, сознание плавало где-то между шоком и полным опустошением.       Арсений отнёс его в спальню и швырнул на мягкую, прохладную простыню. Антон ахнул от неожиданности и инстинктивно отполз к изголовью, его широкие, испуганные глаза следили за каждым движением Арсения.       И вот тогда произошёл разрыв шаблона.       Вместо новой атаки Арсений медленно подошёл к кровати, опустился рядом и... начал целовать его. Нежно. Почти благоговейно. Его губы касались лба, век, щёк, смывая следы слёз. Его руки, ещё минуту назад сковывающие как тиски, теперь мягко гладили волосы, шею, плечи.       — Тише, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли прежней жестокости. — Всё кончено. Всё хорошо.       Антон замер, не в силах понять этот резкий переход. Он позволил себя целовать, его тело постепенно переставало дрожать. И когда Арсений, продолжая эти ласковые поцелуи, мягко раздвинул его усталые ноги и снова, уже медленно и осторожно, начал входить в него, Антон лишь слабо вздохнул.       Оторвался он от поцелуя только тогда, когда Арсений, набравшись терпения, одним плавным, но решительным движением вошёл в него полностью. Боль была уже знакомой. Арсений прильнул губами к его шее, оставляя нежные, почти исследующие поцелуи, а его бёдра начали задавать новый, медленный, гипнотический ритм.       И Антон, разбитый, опустошённый, сдался окончательно. Он обнял Арсения за шею и, закрыв глаза, начал тихо стонать ему прямо в ухо — уже не от боли или протеста, а от этой новой, странной, всеобъемлющей близости.       Нежность была лишь передышкой, сладким обманом для измотанных нервов. Спустя несколько минут этого медленного, почти ленивого ритма, Арсений почувствовал, как в нём снова закипает та же тёмная, ненасытная волна. Его поцелуи стали жаднее, дыхание — тяжелее.       И он сорвался снова.       Его движения резко ускорились, превратившись из ласковых покачиваний в грубые, требовательные толчки. Потом, одним мощным движением, он перевернул Антона, прижав его лицом к простыне, и навалился на него всем весом, запер в этой беспомощной позе.       — Арсений... — попытался протестовать Антон, но его голос был приглушён тканью.       Он попытался вывернуться, упереться руками, оттолкнуть Арсения — привычный жест отчаявшегося сопротивления. Но его силы были на исходе, а хватка Арсения — железной. Его борьба была тщетной, и оба это понимали.       И тогда начался последний акт. Арсений, не сбавляя яростного темпа, снова стал тем хищником, каким был вначале. Его зубы впились в шею Антона, оставляя новые отметины поверх старых. Ладонь звонко шлёпнула по его бедру, затем сжала его, оставляя белые отпечатки пальцев на красной коже. Он лапал его, ощупывал, как будто заново проверяя, не кажется ли ему.       И сквозь эту бурю грубости прорывались поцелуи — не нежные, а властные, жаждущие, отмечающие его.       Антону ничего не оставалось. Его сопротивление испарилось, оставив лишь способность чувствовать. Он лежал, зажатый между телом Арсения и кроватью, и принимал. Принимал каждый толчок, отдающийся эхом в его самом нутре. Принимал боль от укусов и шлепков, смешивающуюся с волнами глухого, постыдного удовольствия. Он стонал — тихо, прерывисто, уже почти беззвучно, его стоны тонули в подушке.       Его веки тяжелели, сознание уплывало на границу сна, но Арсений не давал ему отключиться. Каждое новое резкое движение, каждый укус возвращали его в реальность.       Буря постепенно утихла. Последние, беспорядочные толчки сменились глубокой, финальной полнотой, а затем — полной неподвижностью. Тяжёлое дыхание Арсения постепенно выравнивалось, его железная хватка ослабла, превратившись в простое объятие.       Он медленно вышел из Антона и откатился на бок, но не отпустил его. Его рука, ещё минуту назад оставлявшая синяки, теперь легла на его талию, притягивая к себе спиной к груди. Другая рука мягко провела по его мокрым от слёз и пота вискам, откидывая вымокшие пряди волос.       Антон не сопротивлялся. Он был пуст. Его тело, разбитое и болезненное, казалось, растворялось в тепле, идущем от Арсения. Дрожь, которая не прекращалась всё это время, наконец утихла, сменившись глубокой, всепоглощающей усталостью.       Арсений накрыл их обоих скомканным одеялом, которое валялось рядом. Он притянул Антона ещё ближе, так, чтобы их тела соприкасались по всей длине, и опустил лицо ему в волосы, вдыхая его запах, теперь смешанный с запахом секса, пота и чего-то своего, личного.       — Спи, — прошептал он, и его голос был настолько тихим и мягким, что Антон едва расслышал.       И Антон послушался. Его веки, которые он с таким трудом держал открытыми, наконец сомкнулись. Сознание уплывало, но на этот раз не в шоковую пустоту, а в тёплые, тёмные волны истощения и... безопасности. Странной, извращённой безопасности, которую давало это железное объятие и знание, что буря миновала.       Последнее, что он успел почувствовать, прежде чем сон накрыл его с головой, — это как боль в теле начинает смягчаться, превращаясь в просто глубокую, приятную ломоту, а сердцебиение Арсения за его спиной стало медленным, ровным и убаюкивающим стуком.       И они наконец заснули в свете большой луны, подглядывавшей через окно.                                           *****       За окном второго дома Арсения давно стемнело. На экране телевизора замер побеждённый босс, музыка победы отзвучала, и в комнате воцарилась уютная, немного уставшая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Они сидели на полу, прислонившись спиной к дивану, плечом к плечу, объеденные пустые пачки от сладостей валялись вокруг.       — Знаешь, у нас, «золотой молодёжи», есть свои неписаные законы, — тихо, глядя в потолок, начал Елисей. Его голос звучал немного отстранённо, как будто он перебирал старые, ненужные архивы. Эдуард, согревая ладони о чашку с остывшим чаем, лишь повернул к нему голову, давая понять, что слушает. — Первое: не дружить с нищими. То есть с теми, у кого у родителей средний доход, — Елисей произнёс это без эмоций, как констатацию абсурдного факта. — Смешно, правда? Как будто кошелёк родителей определяет, может ли человек быть интересным. Второе: делиться деньгами. Звучит благородно, да? — он горько усмехнулся. — На деле это яркое проявление меркантильности. Ты даришь дорогой подарок не потому, что хочешь порадовать, а потому что ждёшь, что твой «статус» вырастет в глазах других. Или чтобы потом что-то потребовать. Всё — сделка.       Он перечислил остальное тем же ровным, усталым тоном: о власти денег, о скучных «важных проектах» для галочки, о том, как деньги становятся отмычкой для любой двери, от кабинета директора до... более тёмных мест.       — Но мне всегда было плевать на эти законы, — закончил он, наконец повернувшись к Эдуарду. В его глазах не было гордости, лишь глубокая усталость от притворства. — Я как-то и без них всегда в центре внимания. Правда, внимания не того, какого хотелось бы.       Эдуард слушал, и его привычная хмурая маска сползала, обнажая понимание. Он кивнул в сторону коробки от приставки.       — А это? — спросил он просто. — Это по какому закону? «Делиться деньгами»?       Елисей резко встряхнул головой.       — Нет. Это... вне законов. Это потому что я видел, как твои глаза загорелись. — Он сделал паузу, подбирая слова. — У меня есть всё, что можно купить. Но купить это — чей-то настоящий, некупленный восторг... вот это бесценно. Это как... создать своё собственное исключение из правил.       Они замолчали. Тишина снова стала насыщенной, но на этот раз она была наполнена не игрой, а чем-то гораздо более важным — взаимным признанием в том, что они оба живут в чужих, навязанных им системах, и нашли друг в друге того, кто эти системы видит насквозь.       Эдуард протянул Елисею последнее пирожное с шоколадной начинкой.       — На, доедай. Одному мне не осилить.       Елисей мягко отстранил его руку.       — Не стоит. Я же тебе покупал.       Эдуард широко улыбнулся, и в его глазах вспыхнули озорные огоньки.       — Не вредничай, Лисёнок. — Это прозвище вырвалось само собой, и от его звука в груди у Елисея ёкнуло что-то тёплое. — Ты ведь потом ещё купить сможешь. Бери.       Елисей сдался, взяв пирожное.       — Знаешь, я не ярый фанат сладкого, но... — он поднял на Эдуарда взгляд, — рядом с тобой хочется пробовать всё. В смысле... думаю, в этом и есть смысл... дружбы. Когда люди открываются друг другу с разных сторон. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Когда я впервые увидел тебя, ты был угрюмый и закрытый, а сейчас так улыбаешься, смеёшься, и я даже у тебя дома.       Эдуард покраснел и потупил взгляд.       — Ну... да... Как-то слишком близко я тебя подпу...       — Нет, — мягко, но настойчиво перебил его Елисей. — Всё в порядке. Даже не думай об этом.       — Ладно, — с облегчением выдохнул Эдуард.       Они доели сладости в тишине, за окном уже давно сгустилась ночь, окрасив город в тёмно-синие тона. Эдуард взглянул на часы и нахмурился.       — Елисей. Поздно уже.       — Да, что-то я засиделся, — Елисей потянулся. — Пойд...       — С ума сошёл? — Эдуард перебил его с такой искренней, почти братской суровостью, что Елисей замер. — Поздно. Остаёшься.       — Не волнуйся, я могу пойти по тёмной улице. Ничего со мной не случится, — попытался возразить Елисей, но в его голосе не было убедительности.       — А я не спрашивал, — парировал Эдуард, скрестив руки на груди. — Это воспитанность. Ты же меня не отпустил одного в тёмную ночь. Вот и я.       Елисей замялся, поискав отговорку.       — А как я сделаю домашнее задание?       — У меня есть все принадлежности, — невозмутимо ответил Эдуард. — Завтра с утра зайдём к тебе домой, перепишешь.       Елисей сдался, с лёгким, покаянным вздохом.       — Ладно. Уговорил.       Уголки губ Эдуарда дрогнули в улыбке.       — Послушный мальчик.       Елисей тихо рассмеялся, встал и огляделся.       — Тогда мне нужны от тебя телефон, ручка и лист бумаги. Повторение этих синусоидов...       — Чего-о-о-о? — Эдуард искренне удивился.       — Да красота на графике, — с деланной важностью пояснил Елисей, и они оба рассмеялись.              Эдуард вручил ему свой телефон, и Елисей, найдя электронный учебник за одиннадцатый класс, устроился за столом, погрузившись в мир формул и графиков. Его поза была сосредоточенной, брови слегка сдвинуты.       Эдуард постоял минуту, молча наблюдая за ним. Не говоря ни слова, чтобы не отвлекать, он встал и на цыпочках вышел из комнаты, направляясь в ванную. А на лице у Елисея проявлялась слабая улыбка, он знал, что в кармане лежит собственный гаджет, но если Эдуард доверил ему свой — отказывать нельзя. Тем более такому яркому признаку доверия. Поэтому он сидел и несколько секунд пялился в телефон, осторожно обхватив его руками и чувствуя его тепло.       Он заставил себя сосредоточиться. Синус, косинус, значения для таблицы... Ручка скрипела по бумаге, выстраивая стройные ряды цифр. Но затем его отвлёк звук — мерное, убаюкивающее падение капель из-под двери ванной. Он поднял голову.       Его взгляд прилип к той самой двери, за которой лилась вода и за которой был Эдуард. Его мозг, предательски отключившись от тригонометрии, нарисовал яркую, запретную картину: он встаёт, подходит, толкает дверь... И что потом?       Он резко тряхнул головой, как бы отгоняя назойливую муху.       «Идиот. Кто так делает?» — прошипел он себе мысленно, чувствуя, как по щекам разливается жар.       Но взгляд снова и снова уплывал от тетради к двери. От цифр — к воображаемому пару. В конце концов, почти против своей воли, он медленно поднялся. Его ноги сами понесли его через комнату. Он остановился у самой двери, затаив дыхание, и просто... слушал. Приглушённый шум воды, скрип полок — обычные бытовые звуки, которые сейчас казались самыми интимными в мире.       И тут дверь резко открылась.       Эдуард, в одном только халате, с мокрыми волосами и запахом чистого тела, дёрнулся от неожиданности, увидев Елисея прямо перед собой. Его глаза расширились.       — Ты чего? — вырвалось у него.       Елисей стоял, серьёзный как никогда, его мозг лихорадочно искал оправдание.       — Я тоже хочу... — он сглотнул. — Можно?       Эдуард, всё ещё ошеломлённый, лишь кивнул, отступив от порога.       — Конечно! Но у меня второго халата нет, только полотенце.       — В самый раз, — выдавил Елисей, и его голос прозвучал хрипло.       Эдуард прошёл мимо него в гостиную, оставляя за собой шлейф тепла и пара.       — С лёгким... паром, кстати, — бросил Елисей ему вдогонку, пытаясь шуткой скрыть дрожь в коленях.       — Спасибо, — донёсся уже смущённый ответ.       Елисей зашёл внутрь ванной, где воздух был густым, влажным и пахло Эдуардом. Он медленно начал раздеваться, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале, и снова мысленно ударил себя по лбу.       «Какой же я больной извращенец... Это ж надо... стоял, слушал, как он моется... Хаха...»       Но, несмотря на всю самокритику, внутри бушевала странная смесь стыда, волнения и какой-то невероятной, щемящей нежности.