Мак в поисках Аркаши

Поначалу Маку хотелось остаться на паркетной ёлочке, и пусть мама найдёт его такого: скрюченного, несчастного, избитого. Но здравомыслие подсказывало, что лежать на полу несколько часов по меньшей мере глупо, и Мак поднялся, осторожно натянул трусы и перебрался на тахту, оказавшись перед очередным трудным выбором. Хотелось отвернуться носом к стенке, но тогда же получается, что снова подставляешь врагу тыл… А вдруг ему стукнет в голову добавить? Этого Мак категорически не желал допускать, он и так чувствовал себя растоптанным и униженным. В конце концов он повернулся к стенке спиной и стал ждать. Пётр Степаныч куда-то ушёл, Мак не совсем разобрался, потому что сам сосредотачивался на том, чтобы выжить. Сейчас в квартире было тихо, но Пётр Степаныч запросто мог затаиться. Вон и дверь в спальню закрыта. Мак ждал и ждал, но ничего не происходило. Он тихонько встал, взял со стола пресс-папье и снова лёг с ним в обнимку, представляя, как в случае необходимости обрушивает шар на блестящую лысину. Вот треску-то будет! Эта мысль не радовала и не удовлетворяла. Мак подозревал, что мама будет горевать. А как она отнесётся к тому, что её сын — убийца? Одно дело — спонтанно стукнуть по башке неизвестного бандюгу, спасая Аркашу, и совсем другое — замышлять нехорошее в отношении маминого жениха. Но пресс-папье Мак по-прежнему баюкал, прижимая к животу. Так ему было спокойнее. Петра Степаныча всё не было видно. Сначала Мак перестал всхлипывать, потом проголодался — удивительно ли, он же даже не завтракал! — а потом как-то незаметно уснул. Проснулся он от поворота ключа в замке. — Мама! Мак сел, прижимая к груди пресс-папье, и тахта больно шоркнула обивкой прямо сквозь простыню, напоминая о недавней трагедии. — Маковка, Пётр Степаныч мне всё рассказал. — Мама прошла в комнату, не разуваясь, и её каблуки звонко застучали по паркету. — Это правда? По маминому лицу Мак понял, что Пётр Степаныч рассказал всё как-то не так. Она же не может злиться на него, на своего Маковку? Ведь это он пострадал, его избили, да ещё так мерзко, так унизительно! Мама сурово хмурилась. — Мам, я только… — Как ты мог, Мак? Мак почувствовал, что сейчас расплачется, и попытался снова: — Мам, я просто хотел… — Ограбить человека, который столько… который столько для нас… — Мама тоже всхлипывала, спотыкалась на словах. — Мам, но я же!.. Я не грабил! — воскликнул Мак, но голос его неуверенно дрогнул. А рыться в чужих вещах — это не ограбление? А подбирать и присваивать случайно выроненную записку? — Он всё врёт! — Мак, — сказала мама и присела на тахту, взяла Мака за руку. Пресс-папье пришлось положить на колени. — Честное слово! — Мак. — Пальцы сжали запястье, голос зазвучал строже. — Зачем ты взял облигации? — Кого? — испугался Мак. — Облигации. Ценные бумаги, которые были в чемодане у Петра Степаныча. Ты понимаешь, что ты натворил?! — Я не брал! — воскликнул Мак. — Там не было никаких бумаг, только шпионская газета и шкатулка. Мама отшвырнула его руку, вскочила. Мака вдруг озарила ужасная догадка, и он полез в кофр, достал из книги бумажку с цифрами. — Вот. Это они, да? Облигации? Мама на бумажку едва глянула, отмахнулась, ушла на кухню и яростно загремела чайником. Мак высидел три минуты, потом пошёл крадучись, не понимая, имеет ли право там находиться, но всё-таки лелея надежду помириться. Это же мама, она не может не понять! Мама сидела на табуретке и разглядывала красивую, красную в белый горошек клеёнку. Чайник отчаянно бурлил на плите. — Мам, я правда ничего не брал, только ту бумажку. Мама не отвечала, и Мак снял чайник с огня. — Мам… — Ты открывал чемодан? — Открывал. Мама молча кивнула, и Мак запротестовал: — Но я же не брал ничего! — Кроме тебя некому.