Мак в поисках Аркаши

Сначала Мак честно думал о том, чтобы поспать на скамейке в сквере, как это иногда делают всякие опустившиеся личности, но его остановил страх перед милицией. Благополучные дети на скамейках не спят, а Маку нужно было притворяться благополучным, чтобы добраться до Бушуева. Решение, наконец пришедшее в голову, было неожиданно простым и дерзким. Мак рассудил, что в семнадцатом номере пусто, пока семья Жоржика на водохранилище. А значит, там вполне можно поспать пару часов, чтобы потом на свежую голову думать, как быть. Это ведь не слишком бесчестно? По крайней мере, не хуже, чем называться чужим именем. В номер он пролез запросто: тётя Жанна так и не закрыла окно. Совесть в этот момент беспокойно зашевелилась, но Мак велел ей молчать. — Я же ничего не ворую, — вполголоса сказал он сам себе. — Просто немножко посплю. В постель он лечь не решился, устроился на тканом половике, который очень удачно лежал между одной из кроватей и окном. Если кто и заглянет в номер, вторжения не заметят. Мак затолкал рюкзак под кровать и закрыл глаза. Проснулся он от хлопка двери. Юркнуть под кровать было делом пары секунд: Мак уже привыкал жить в бегах. Он затаил дыхание и прислушался. — В первый же день! — сокрушался дядя Миша. — Вот что с тобой такое? Кто-то сердито засопел. Мак решился подобраться ближе к краю кровати и выглянуть из-за свисающего покрывала. Ему было видно только ноги, две пары: в коричневых туфлях и белых брюках — дяди-Мишины, голые, загорелые и тонкие — Жоржиковы. — Я ведь сразу сказал — нельзя, — продолжал дядя Миша, и тон у него сделался такой невозможно учительский, вроде бы спокойный, а хоть металл им режь. — Я немножко, — сказал Жоржик. — Вот и я тебя немножко. Жоржик снова засопел, и дядя Миша подытожил: — Короче говоря, ремня тебе, Георгий. По трёхрублёвому курсу. Мак нахмурился: и эти шифрами говорят! Может, тоже шпионы? А Жоржик вдруг повеселел: — По трёхрублёвому — это ещё мало, я думал, больше будет. Мама вон как расстроилась. Теперь уже засопел дядя Миша. — Мало, говоришь? Да, наверное, лучше по пятирублёвому. Ладно, ложись давай. Жоржик тяжко вздохнул. Теперь они переместились подальше, и Маку было видно всего Жоржика и почти всего дядю Мишу. Жоржик был в одних плавках и взъерошенный, с непросохшей головой, сразу видно, что с пляжа. А дядя Миша — тот нарядный, как с картинки, даже чуб на жаре ни капельки не поплыл. А ведь дядя Миша тоже купался, Мак сам видел! Пока Мак размышлял, подозрительно ли это, Жоржик улёгся на кровать, прикусив руку, а дядя Миша вытащил из брюк сверкающий коричневый ремень, сложил его вдвое и старательно отсчитал Жоржику четыре раза по пять, после каждой пятёрки приговаривая: — Чтоб не врал. Чтоб не доводил мать. Чтоб не заплывал за буйки. Чтоб слушался. Жоржик в такт ударам пыхтел, сдавленно охал и жмурился. Мак тоже то зажмуривался крепко-накрепко, то снова против воли смотрел, почти наполовину затолкав в рот кулак. Невыносимо было, будто это его лупят, а не Жоржика. А Жоржик — тот ничего, подышал пару секунд и вскочил, пошёл обниматься и тыкаться лицом в плоский отцовский живот, будто они теперь не смертельные враги. И дядя Миша тоже — обнимает, волосы Жоржику лохматит, будто не бил его только что. Мак поперхнулся горечью и одиночеством, сказал себе, что всё это не по-настоящему, а спросонья привиделось. Поверить не вышло: во-первых, ремень дядя Миша на спинку кровати повесил, а во-вторых, у Жоржика на предплечье отчётливо белел след от его же собственных зубов.