Positive reinforcement

— Сперва мы всё обсудим, а потом это произойдёт, — сказал Люциус мягко и нежно.       Иззи как-то растерянно кивнул, чтобы просто дать понять, что слышал, но вряд ли он действительно это понял или прочувствовал. — Всё хорошо, — продолжил он, — если тебе что-то не понравится, мы прекратим. Можем заняться чем-то другим. Кстати, тебе когда-нибудь красили ногти?       Иззи неосознанно посмотрел на руки, у него короткие ногти, срезаны аккуратно. Люциус думает, да. Скорее всего, это было как-то связано с мистером Тичем — вместе с ним или ради него. — Да. — Понравилось? — да, он мог бы спросить, с кем он это делал, но какой в этом смысл? Никакого. — Наверное, самый странный опыт в жизни, — Иззи грустно улыбнулся, — Вэл, мой знакомый, владелец гей стрип-клуба. Ему почему-то нравилось делать меня красивым. — Не знаком с ним, — даже если бы он был самым гейским из всех геев, он не обязан был знать все клубы и их владельцев, — но могу понять. Как на счёт чёрного? Подойдёт к твоей рабочей одежде. — Наверное, Вы правы, Господин. — М, к слову о. Тебе удобно называть меня так постоянно? Я не против, просто если тебе вдруг понадобится друг или любовник, а не тот, кто имеет над тобой власть, то я всегда «за». — Спасибо за предложение. Но мне комфортно знать, что в моей жизни есть тот, кто может дать понимание, что делать, что чувствовать. Без этого мне физически плохо, и я теряюсь.       Рутина. Расписания. Списки. Подчинение. Если это всё действительно успокаивало его, то почему бы и нет. Но лишь до тех пор, пока это не причиняет ему вреда. — Хорошо. Скажи, что тебе совсем не хочется, чтобы с тобой делали? Ну, если дело дойдёт до секса.       Люциус ожидает, что тот скажет не трогать его член, не целовать, никаких вербальных унижений, никаких засосов, хотя бы на видных местах. И, конечно, никаких кнутов. — Что бы ни произошло, не называйте меня жадным, пожалуйста. — Подойди ко мне, скажу кое-что, — он дождался, когда тот окажется рядом, притянул его к себе и прошептал прямо в ухо, — быть жадным, знаешь, это вовсе не плохо. Получается, ты разрешаешь целовать тебя?       Иззи кивнул. Он часто не отвечал словами, Люциус даже к этому привык. И в этом жесте всё было в порядке — расслабленное, уверенное. — Ты же понимаешь, что я не стану просто так стоять? Я хочу поцеловать тебя.       Да он мог бы просто взять и начать это делать, но это будет слишком просто. Простое редко бывает интересным.       Однако Иззи отстранился. Ну да, было глупо ожидать, что он просто так возьмёт и позволит сделать то, чего не позволял долгое время никому. — Если Вы не возражаете, Господин, я хотел бы сперва почистить зубы, — прошептал он.       Люциус улыбнулся. Он как-то вообще не подумал об этом. И вот она, разница между ними — романтик и не романтик. Тот, кто хочет сделать что-то милое в тот же момент, как об этом подумал, и тот, кто думает на несколько шагов вперёд о комфорте другого человека, но забывает о романтике. — Конечно, если тебе так будет удобнее.       Он смотрел, как его сабмиссив стоял перед зеркалом. Щётку он держал в правой руке, так что управился быстро. И в тот момент, когда он поставил щётку в стакан, Люциус впился своими губами в его.       Несмотря на то, что он сделал это внезапно даже для себя, Иззи он врасплох не застал. У его губ не было вкуса, на языке был вкус зубной пасты. Целовался Иззи идеально — будто они делали это не в первый раз, будто успели друг друга изучить. Хотя, чему он удивлялся — тот ведь умел хорошо адаптироваться. Не удивило и то, что Иззи держал руки за спиной, будто они были зафиксированы. Ладно, с этим они ещё поработают. — Вы уже позавтракали? — на пороге возник Пит.       Хэндс резко шагнул назад, на что Люциус улыбнулся и притянул его обратно. — Нет, дорогой. Приготовишь для нас что-нибудь? — Без проблем, дорогой. А потом мне можно будет присоединиться?       Ответ зависел только от Иззи. Люциус же не имел ничего против того, чтобы не сосредотачивать любовь на ком-то одном. Но Иззи, кажется, синоним к слову «верность», он может этого не понимать. — Ты не обязан соглашаться, — напомнил он, — на что бы то ни было. Просто. Меня немного вводит в замешательство то, что ты говорил раньше. На счёт секса и поцелуев. Почему ты хочешь этого теперь? Не пойми меня неправильно. Я просто хочу разобраться. — Заебало. Просто меня всё заебало, — почти мгновенно ответил Иззи, будто готовил эту фразу заранее, — почему я вообще должен ограничивать себя? Какой в этом смысл теперь? Всё это больше не имеет значения. — Звучит так, будто ты готов хорошо повеселиться. Ты не будешь об этом жалеть? — Нет. Во всяком случае, не больше, чем обо всём, что уже сделал. — Эй, Пит, он не будет об этом жалеть! — Круто, сейчас приду.       Через несколько секунд тот уже стоял рядом и обнимал их обоих. Сперва он поцеловал Люциуса, будто просто разминаясь, а потом Иззи — медленнее и осторожнее. — Интересно, что ты ещё можешь этим языком? — сипло спросил он, поглаживая Хэндса по щеке. — Пришло время поговорить, да? — Эд не выглядел слишком обрадованным. Сидел рядом со Стидом и буквально цеплялся за него.       Иззи, сидевший напротив рядом с Люциусом, кивнул.       Люциус к нему не прикасался. Иззи его сам об этом попросил — просто быть рядом. — И о чём бы ты хотел поговорить со мной, Из?       Ему стоило больших усилий, чтобы не вмешаться уже сейчас. Потому что, даже если мистер Тич этого не хотел, он всё равно звучал так, будто как только Иззи ему озвучит это, он повалит его на пол и начнёт душить. Именно поэтому их нельзя было оставлять одних — рядом друг с другом они словно теряли связь с реальностью и погружались в свою собственную, где оба не видели и не могли говорить. — Эд, — Иззи впервые за всё время назвал его по имени, — между нами, как выяснилось, было много недопониманий. Я думал, было бы неплохо, если бы мы могли это обсудить. — Много? Да ты никогда не понимал меня. Даже не пытался, хотя понимание мне было нужно больше всего! Постоянно тыкал мне «Эд, соберись», «Эд, тебе нельзя останавливаться», «Эд, ты не должен показываться на людях размазнёй». Мне просто была нужна поддержка. — А ты не думал, что когда ты неделями торчал дома и страдал, жизнь продолжалась? Поиск заказов, аренда помещений — склады и репетиционные базы, подработки, контент для соцсетей, организация выступлений, а потом к этому добавился данж. Мир не ждал, пока ты придёшь в себя. — У меня депрессия! — крикнул мистер Тич, подскочив с места. Стид встревоженно посмотрел на него. — Не у тебя одного. — Откуда, — хмыкнул он, — у тебя может быть депрессия? Это — болезнь гениев. А ты — всего лишь исполнитель. Иногда ужасный. Мы это уже проходили. — Я знаю, что я не идеальный работник. И не горжусь этим. Теперь я это признаю. И мне правда жаль, что я сделал то, что сделал. Ты всегда указывал на ошибки. Но почему ты никогда не замечал того, что я делал хорошо? — О, ты забыл, сколько раз я говорил, какой у тебя умелый рот? Или как здорово в тебя помещаются всякие штуки? — Я о работе. — Вот именно, Из! Всё, что ты делал — твои обязанности. Как на счёт заметить зарплату, которую я тебе исправно плачу? — Отлично, — Иззи скрестил руки на груди, — оплати мне тогда весь бензин, который я тратил на твои «покатай меня по городу, мне грустно» в три утра, оплати каждый день, когда я сидел рядом, а ты смотрел сопливые драмы, заплати за каждое дерьмовое решение, от которого я тебя отговорил, и премию за каждое заявление в суд, которое на тебя не подали.       Люциус пока вмешиваться не думал. Он предполагал, что так может быть — если эти двое не разговаривали больше десяти лет, то не удивительно, что никакого конструктива пока нет. Сперва они должны высказать друг другу обиды.       Он даже гордился тем, как спокойно держался Иззи. — Ты только и мог делать то, что я скажу, — мистер Тич тоже скрестил руки, — но никогда не понимал, что мне нужно. — Ты никогда не говорил. — В этом и есть твоя проблема, Из! Тебе нужно всё, аб-блять-солютно всё разжёвывать. Это так утомляет. — Забавно выходит, да? Я дерьмово справляюсь с работой, понимания эмоций у меня, как у столовой вилки, ты от меня всегда уставал, но вот мы — пытаемся до чего-то договориться. И я ещё тут. И ты. Почему?       Люциус понял, что с Иззи нужно терпение. Терпение нужно с любым человеком — с кем-то больше, с кем-то меньше. С Иззи — больше. Но долгие разговоры, позитивное подкрепление и повторение дают результаты.       Хэндс начал сам, без намёков, говорить о своих чувствах и эмоциях, начал привыкать к тому, что мир вокруг него вовсе не такой враждебный, как он боялся, они договорились, что как только выйдет на работу, извинится перед каждым работником клуба и данжа.       Может, этого не было много, но это всего лишь начало.       Он терпеливо и развёрнуто отвечал на их с Питом вопросы:       Нет, он не против быть раздетым полностью, за исключением бинта на ноге.       Он не против, чтобы они в него кончили. Оба.       Ему бы не хотелось, чтобы секс был слишком нежным или слишком грубым. Никаких вербальных нежностей, оскорбления тоже нежелательны.       Однако он не имеет ничего против того, чтобы его тянули за волосы, оставляли на нём засосы, можно даже на шее, шлёпали и связывали его.       Он не будет возражать, если ему завяжут глаза.       Иззи начинал понимать, что вопросы — это не о сомнении, а о заботе. Начал доверять: всё, что он скажет, останется просто информацией и не будет использовано против него. Ни за что.       Пит и Люциус уложили Иззи между собой, будто хотели компенсировать ему все прикосновения, от которых он отказывался.       Люциус вот себе ни в чём не оказывал. Он, чёрт возьми, заслужил выходной, заслужил пир. В голове не было ни одной мысли — какие мысли, когда в нём был член Пита, а сам Люциус был по самые яйца в Иззи? Да никаких.       Оказывается, Хэндс мог быть очень даже командным игроком. Он невероятно управлялся со своим телом. Он знал, как смотреть на них. Он знал, что и как говорить. Будто существовало два Иззи Хэндса, один из которых трудоголик-администратор, а другой — человек, который наслаждается жизнью, своим телом и собой в целом. М, действительно, а что было бы, если бы у Иззи был двойник?       Наверное, всё было бы также. Они бы веселились. — Чёрт, Иззи, почему ты такой охуенный? — простонал Люциус, вжимая его в матрас. — Это просто Ваше влияние, Господин, — тихо произнёс он, и хотя тот лежал лицом в подушку, он почувствовал его улыбку.       Из-за того, что он потерялся во времени и перестал следить за тем, что делал и как, он не знал, много ли прошло с той фразы. Он просто делал то, что хотелось его телу.       После завтрака у губ Иззи был вкус ягод — последний день наказания.       Было видно, что мистеру Тичу сложно даже находиться в кабинете. Сложно дышать, сложно думать, сложно говорить. Взрослый мужчина был похож на ребёнка, который ждал, что его отпустят со словами «Ладно, видно, что свой урок ты усвоил, беги. Что с тебя взять». Но, похоже, даже Стид не был намерен это сделать. Он сидел рядом, держал Эдварда за руку, приглаживал кончики его волос.       Иззи же, напротив, старался не смотреть на Люциуса, не касаться его. — Потому что я привык к тебе, — наконец-то ответил он.       Люциус ни капли не удивился. Привычка. Как привычка чистить зубы два раза в день, как пить определённый кофе, как первым делом после того, как проснулся, тянуться за телефоном. Никаких человеческих чувств.       Иззи, как ему показалось, расстроенно кивнул и скрестил руки на груди теснее.       Но Эдвард на этом не остановился. — Я привык, что ты всегда рядом. Что я могу тебе верить. Могу просить тебя обо всём, что угодно. Привык, что ты всё сделаешь. Привык, что ты всегда говорил, что уйдёшь, но никогда не уходил. Сейчас он действительно никуда не уйдёт. — Сейчас-то я точно никуда не денусь, — будто прочитав его мысли, хмыкнул Иззи. — Да перестань ты уже! — отмахнулся Эдвард, — я был не в себе. И ты к этому тоже причастен. Ты был наказан. Я просто не понимал, что я делал. Это была защитная реакция. Я не понимаю, почему ты на этом так зациклился. После других наказаний ты так остро не реагировал.       Люциус чудом не бросился к мистеру Тичу, чтобы ударить его прямо в лицо. Не понимал, что делает? Пришёл к Иззи ночью, когда тот спал, был беззащитен, повредил ему ногу, потому что, если Иззи сказал правду, то он говорил о том, чтобы тот смотрел, куда идёт. Вряд ли такое бы смог сделать человек, который просто не в себе. Толкнуть на дорогу — это другое дело. — А что, было бы лучше, если бы я реагировал? Ты бы также отмахнулся. — Да потому что не на что там реагировать, Из! — Всё. Нахуй. Нахуй тебя.       Иззи резко поднялся. Люциус сразу же поймал его за руку. — Иззи, скажи ему. Всем нам. Отпусти это. Я рядом. Будь смелым. Принести тебе воды? — Нет, Господин, не нужно. И не могли бы Вы, пожалуйста, отпустить руку?       Люциус отпустил. Но его не покидало ощущение того, что рядом с Эдвардом Иззи начинал откатываться — становился закрытым, отказывался от поддержки, от прикосновений, хотя ещё вчера с этим всё было в порядке. Будто с Эдвардом Иззи становился либо собой, либо просто другим человеком. — Ты оставил меня истекать кровью, — произнёс Иззи, не глядя на мистера Тича, — в ту ночь. Мне пришлось прижигать рану. И вместо больницы ехать в клуб, потому что ты так сказал. Мне было больно, даже описать не могу, насколько. Но боль не самое худшее, что я испытал. Я не мог спать. Знаешь, почему? — Иззи впервые с начала разговора посмотрел прямо Эдварду в глаза, — потому что мне было пиздецки страшно. Я запирал дверь на все замки, подпирал её тумбой, закрывал окна, шёл в ванную, запирал её и спал в ванне. Часа три в сутки, если повезёт. Ты когда-нибудь спал три часа в сутки целый месяц?       Стида история Иззи равнодушным не оставила, он почти плакал, нервно теребил рукава пиджака и поглядывал на любовника. — Если я возьму да вспомню всё дерьмо, которое я только пережил за всю жизнь, твои проблемы — это вообще не проблемы. — Эд! — мистер Боннет развернул того к себе, — Иззи не сомневался, что в твоей жизни было много боли. Он рассказал, как твои действия повлияли на него. Иззи, — он посмотрел в их сторону, — мне жаль, что ты пережил это. Я могу для тебя что-то сделать?       Иззи помотал головой. — Да я тут не при чём! Ты же помнишь, что он сделал? Из-за него тут была полиция, из-за того, что он провернул эту херню с договором. Если бы он не был такой королевой драм, ничего этого бы не было. — Дорогой, ты правда считаешь, что это было справедливо? Ты ударил его при всех — это было уже достаточно унизительно. Но ты правда думаешь, что лишать его конечности было необходимо? Ты мог бы оштрафовать его или уволить, понизить в должности, отстранить на какое-то время, в конце концов. Эд, любимый, скажи честно, почему ты это сделал?       Он смотрел, как Пит целовал Иззи, и был счастлив. Он сам целовал Иззи и был счастлив. Иззи тоже выглядел так, будто был счастлив. Скорее, сейчас он был даже не тем человеком, которого они встретили в данже, а тем, который был на сцене: более смелым, чувствующим себя в безопасности, свободным. Он даже смеялся.       Люциус уже ждал, когда всё изменится в противоположную сторону, когда тот снова станет хмурым, может, будет плакать. Потому что так было всё это время: плохое-хорошее-плохое-хорошее. Он надеется, на хорошем всё и закончится.       Они приняли душ, пообедали, посмотрели серию сериала про пиратов.       И, в случае с Иззи, из-за того, что ему требовалось больше времени, чтобы разобраться с эмоциями и позволить их себе почувствовать, не было понятно, что именно заставило его плакать: секс, обед или сериал, или всё сразу? Но что бы это ни было, они рядом. Они ни за что не будут смеяться над ним, не бросят его.       Они не пытались его успокоить, позволили успокоиться самому до той степени, когда он смог бы говорить. — Нет, не то что бы из-за чего-то конкретного. Просто. Наверное, до меня только дошло, что больше не смогу фехтовать. И, получается, я сам это у себя отнял… — Так, — прервал его Люциус, — не ты покалечил себя. Сейчас ты сделаешь глубокий вдох. И перестанешь оправдывать Эдварда. Он напал на тебя. Он нарушил твоё доверие. Он не уважает тебя. Почему ты никогда не уходил от него?       Иззи пожал плечами. — Не знаю. Каждый раз, когда я хотел это сделать, не мог вспомнить буквально ни одного повода. Постоянно думал о том, как он улыбался, как шутил, помнил только то, как сидел у его ног, а он гладил меня, говорил, что у нас всё получится, что не будет так успешен без меня. Что однажды я могу стать его замом. И я не мог уйти — он ведь верил в нас. — Сейчас ты чувствуешь то же самое? — осторожно спросил Пит. — Нет. Сейчас я ничего хорошего не могу вспомнить. Будто. Будто ничего хорошего у нас не было. Мне обидно, больно. Страшно. Что будет, если Чёрная борода меня уволит? Но что будет, если нет? — Иззи? Ты когда-нибудь думал, почему он тебя не увольняет? Он ведь не чувствовует к тебе ничего, значит, дело не в этом. Почему он не отпускает тебя? Может, ты бы мог построить карьеру и без него? Может, это получилось бы у тебя куда лучше? Почему он продолжает вас обоих мучить? — Потому что, — мистер Тич неуверенно посмотрел на Стида, — он был единственным, кто, несмотря ни на что, меня не оставлял. Что бы я ни делал. А тогда я правда испугался, что он может уйти. И я, — он откинул волосы со лба, — сделал так, чтобы он остался со мной. Чтобы я не остался совсем один. — Милый, — Люциус научился это слово читать по губам, прошептал Стид, — ты больше никогда не останешься один. Клянусь.       То, как он утешал Эда, невольно заставило Люциуса задуматься, неужели тот действительно будет любить Эдварда, даже понимая, какой тот жестокий, сколько боли причинил другим? И, насколько он знал, мистер Боннет всю жизнь страдал от жестоких людей, неужели, ему действительно комфортно с ним?       Он посмотрел на Иззи. Тот смотрел в пол. Да, наверное неприятно видеть, как человека, которого ты любил долгие годы, любит кто-то другой. И любовь этого человека тот принимает. Да, больше, чем просто неприятно. — Эд, ты должен закончить разговор с Иззи, — напомнил Стид, — а ты, Иззи, хочешь что-нибудь сказать? — Наверное. Эдвард, мне жаль, правда жаль, что за все эти годы я причинил тебе столько боли. Прости меня за все ошибки. Всё, чего я хотел, чтобы ты был в безопасности, чтобы в твоих глазах горел тот же огонь, что и в день, когда я встретил тебя впервые. И если это то, что делает тебя счастливым, — он кивнул на Стида, — пусть будет так. И если тебе без меня будет лучше, я пойму.       Люциус положил ладонь ему на колено и слегка сжал. Мол, эй, я тут. Ты не один. Отвлекись от негативных мыслей. Ты же ещё не получил ответ, ты не знаешь, может, всё будет хорошо.       Стид мягко улыбнулся и поблагодарил Иззи. Посмотрел на любовника, ожидая, чтобы тот уже хоть что-то сказал. — И ты меня прости. За всё, ты знаешь. Меня иногда заносит. И я правда иногда не понимаю, почему ты до сих пор со мной. Ты ведь простишь меня?       Ладони Иззи сжались в кулаки. — Потому что в этом его истинная суть. Чёрная борода, он, — Иззи горько улыбнулся, — сам по себе такой. Жестокий с детства. Он убил человека, когда был ребёнком, Вы знали об этом, Господин?       Не знал. Иззи продолжил. — Он ведь не мог остаться прежним после этого. Но и я сам никогда не был, как это называется, психически здоровым? Его жестокость и моя любовь к боли, моё терпение — иногда мы действительно были на одной волне. И мне нравилась его жестокость. Даже когда на мне оставались следы, которые было сложно объяснить людям или в больнице. Но пока это было то, что я мог вынести, и пока Чёрная борода был доволен, я был счастлив. Это в нашей с ним природе. Один любит причинять боль, а другой любит эту боль. Но это. Затрагивало других людей. Те, кто попадал в немилость, не выдерживали. Пытались мстить, пытались идти в суд, пытались настроить против него комьюнити. — Ты ведь понимаешь, что у них были на это причины? Клык сказал, мистер Тич был жесток не только с тобой. — Наверное, нехорошо так говорить в вашей части сообщества, но когда знаешь, кто такой Чёрная борода, и всё равно к нему идёшь — ты виноват сам. Если что-то выглядит, как нечто подозрительное и жестокое, ощущается, как подозрительное и жестокое, и звучит подозрительно и жестоко — это так и есть. С Чёрной бородой оставались только самые верные, сильные и стойкие.       Либо самые травмированные, отчаянные и безумные, подумал Люциус. Интересно, сам Иззи додумался подменять понятия, или ему подсказали? Самообман есть и в дневнике. Возможно, он это уже давно практикует, осознанно, или нет. Почему-то именно сейчас он прямо захотел отвести Иззи к психологу. Прямо за руку. Или надеть на него ошейник, прицепить поводок и всё равно отвести его к психологу. Потому что до того, как он узнал правду, это не казалось настолько тревожным. Звоночки были, но мало ли, что за ними стояло. Сейчас прямо хотелось. И Эдварда тоже. И самому бы сходить — после всей этой истории. — Иззи. Ты постоянно говоришь о Чёрной бороде. Но что на счёт Эдварда? Сейчас он просто Эдвард. И тебе не следует забывать, что это один и тот же человек. Что он сделал с тобой всё это. Не пойми меня неправильно, но ты правда думаешь остаться с ним работать? — Эта работа — всё, что у меня есть. И Эдвард — всё, что у меня есть. Никто бы больше не стал терпеть такое количество ошибок, никто не стал бы терпеть моего занудства. Потому что он отрезал тебя от остальных! — хотелось прокричать в лицо Иззи, поэтому он не знал, что он вполне выносимый человек. — И ты не боишься, что он снова может, ну, сорваться? Напасть? — Мы переживаем за тебя, — добавил Пит, на что Иззи, как делал с самого начала, поджал колени к груди, чего при Люциусе не делал давно. — Какое вам до меня дело? Какая разница, что со мной будет?       Пит обнял его и поцеловал в шею, прямо в голову ласточки. — Почему ты не можешь просто принять заботу? Это ведь приятно, тебе ведь это нравится, — Пит продолжал целовать его, — и нам нравится это давать тебе, да, милый? — Абсолютно, — заверил Люциус, — даже если всё сложится не в твою пользу, мы останемся рядом. Мы не можем указывать тебе, что выбирать, просто. Будь с ним честен. И с собой. — Не знаю, — прошептал Иззи, на глазах заблестели слёзы, а ведь он не плакал даже когда открылась правда о том, что Эдвард с ним сделал, — ты покалечил меня, игнорировал, оскорблял. Я боюсь тебя, если ты заметил. Я не говорю, что виноват только ты, просто. Я не знаю. Наверное, нет, я не смогу простить тебя. Может, со временем. Но точно не сейчас.       Хэндс как-то затравленно глянул на мистера Тича, будто ждал удара. Люциус попытался отвлечь его на себя, прикоснулся к кончикам его волос, провёл пальцами по шее, посмотрел ему в глаза, улыбнулся. — Спасибо, что честно рассказал о своих чувствах, Иззи, — поблагодарил мистер Боннет, — это очень смело. А что на счёт работы? Если ты так чувствуешь себя, может, тебе не помешал бы отпуск? Эдвард сказал, что ты ни разу не уходил в отпуск и не брал больничных. — Мне нравится работать с людьми, верёвками и ножами. Нравится быть в данже. Нравится быть на сцене, но без тебя. Прости. — Не извиняйся, Из. Можем пересмотреть твои рабочие часы. Если хочешь, оставлю тебе только сессии, а хочешь — только управление данжем. Знаешь, я, наверное, никогда не смогу понять тебя. В плане работы. Как тебя это не утомляет? Это же рутина! Повторение, бесконечное. Скука. — Полагаю, для этого и нужны скучные люди без фантазии. — Да, Из, нужны. Подойди ко мне. Обниму тебя, что ли.       Люциус толком ничего сообразить не успел, как Иззи уже поднялся. И, о, чёрт, сейчас эти двое обнимутся, станут на секунду одним целым, и произойдёт то, что происходит обычно — рядом друг с другом они деградируют, становятся хуже, прекращают быть людьми и становятся отголосками примитивных желаний, которым долгое время позволяли брать верх над своими жизнями.       Однако Иззи остановился в полуметре от начальника. — Просто рукопожатия будет достаточно, — пояснил он.       Эдвард ухмыльнулся, но согласился. Люциус с облегчением выдохнул. Ну, может, в конце концов Иззи действительно что-то понял.