Альфа-распад

В нашем блоке сломался душ. Это, собственно, и была главная причина, по которой я оказался наедине с Чонгуком. Мы встретились у двери: он весь мокрый, я — возбуждённый и взвинченный. Внезапное желание накрыло нас в душе пятого этажа. Я уткнулся носом ему в загривок, вошёл глубоко, до чувственного вскрика — шум воды его заглушил; длинные пальцы Чонгука проехались по скользкой поверхности, когда он прижался ко мне всем телом. Он всё ещё прятал от меня глаза, но мне приходилось мириться, ведь у него было на это право. Если я табуирую губы, почему бы ему не заслонить от меня красоту безупречных глаз? Хотя, будем честны, его принципы не так тверды, как мои: при особом желании он готов ими поступиться. Мне было приятно чувствовать грудью его спину; трогать крепкие мышцы живота, входить до упора. Давно у меня не было секса — спонтанного и внезапного, возникшего после пламенной игры взглядов, так что я успел забыть, как чувственно, но вместе с тем тяжело это бывает. Похоть ослепляет разум, кроме желания «скорее дойти до финала» в голове ничего нет. Жгучая и одинокая цель, которая не нуждается в компании. Я увидел, как пунцовые щёки Чонгука коснулись холодной стены, и захотел остудить рядом свои губы. Они тоже горели от прилива крови, сигналили о том, что хотят принять участие в близости, но я им этого не позволял. Возбуждение постепенно отпустило. Я отдыхал на кровати в его комнате, пока высыхали волосы, листал учебник, делая вид, что понимаю написанное. Чонгук прилёг рядом, и я почувствовал тепло его кожи на своём плече. — О чём задумался? — Об альфа-распаде. Он с любопытством отогнул обложку учебника в моих руках и прочёл название: «Вирусология»; нахмурился. — Что-то я не улавливаю связь. — Почему альфа-частицы покидают ядро? Чем им там так не нравится? — Наверное, потому что ядро хочет быть кем-то другим, поэтому избавляется от ненужных частей и трансформируется в нечто новое. — Типа: утром полоний, вечером свинец? — Экзистенциальный кризис химических элементов. Я посмотрел на него с осуждающим восхищением. Господи, у него такое же отбитое чувство юмора, как у меня. Мы точно подходим друг другу. Отбросив учебник, я перевернулся на спину — он повторил за мной. Мы глядели в потолок со сложенными на груди руками. — А где Юнги? — Ночует у семьи на съёмной квартире. — Значит, сегодня ты в комнате один? — Только если ты уйдёшь. Мне стало грустно от этих слов. Я представил, как поднимаюсь с кровати, трогаю его пальцы и с жалким извинением «спасибо за удовольствие, но дальше давай без меня» убегаю прочь. Наверное, несколько месяцев назад я бы так и поступил, но теперь одна мысль об этом заставляла меня заливаться краской. — Я останусь. Больше, чем на одну ночь. Я был смущён мыслью о том, что мы уснём в одной постели. Неправильный я, странный. Не боюсь откровенных посягательств, но покрываюсь мурашками при мысли о том, что мы будем лежать под одним одеялом; целовать губы, что он облизывает, предлагать сделать совместную фотографию — нет, всё это слишком. Кажется, меня пугает только сентиментальность, которую я часто принимаю за болезнь. Боюсь самому себе показаться слабым, любовь меня пугает. Действительно: неправильный я, странный. Неудивительно, что в итоге я снова попытался сбежать, если не от него, то хотя бы от нашей близости. — Пойдём гулять. — Сейчас? — Ну да. — Ночь же. — И что? Я люблю гулять по ночам, правда обычно не с кем. — Не забывай, что сегодня редкий случай, когда моя комната свободна и мы можем делать в ней, что хотим. — Не забывай, сегодня ещё редкий случай, когда на ясном небе видно звёзды. — Я поднялся на локтях, навис над ним; отражение лампы в его глазах накрыла моя тень. — Выбирай: снова секс или прогулка под звёздным небом? Он улыбнулся — я понял ответ без слов. До чего же это наивно, но прекрасно — просто любить. Моё бронхиальное дерево цвело, когда я осознавал, что его выбор с моим совпадает. Где мне ещё отыскать человека, который променяет физиологию на прогулку под звёздами? Он такой один, других идеальных не существует. Мы пробежали мимо охранника, крикнувшего вслед: «Общежитие закрывается через двадцать минут!». Но плана вернуться этой ночью у нас не было. Когда голоса людей умолкли, а пение птиц вслед за солнцем уснуло, звёзды накрыли нас холодным сиянием. Чонгук шагал рядом, слегка подрагивая. Под джинсовой курткой у него была только футболка. Я хотел обнять его со спины и по-детски улыбнуться, но гордость всё ещё не позволяла. — Почему тебе так нравится гулять по ночам? — Атмосфера другая. Кажется, будто находишься на пороге новой жизни; что с рассветом мечты исполнятся, а страхи бесследно исчезнут. — Не каждая ночь такая. — Да, не каждая. Но их всё же больше, чем таких же дней. Я это без задней мысли сказал, а он посмотрел на меня так, будто испугался, что посыл может быть глубоким и опасным. Но я не равняю жизнь каторге, я лишь искрю сарказмом, изображая наличие чувства юмора. — Рядом с тобой нестрашно, — успокоил я. — Рядом с тобой все дни, как ночи. — Какой-то странный комплимент. — Это не комплимент, а приятная правда. Его смех — моя любимая мелодия. Наши пальцы переплелись, когда он взял мои ладони и поцеловал костяшки. Я взглянул на него с чувственным упоением. Подставляясь ветру, не прячась от него, я смотрел в его глаза почти неотрывно. Мне было так хорошо от ощущения нашего совместного одиночества. Только с ним я готов так распыляться, только с ним способен быть романтичным. — Тэхён? — Мм? — Что бы ты спросил, если бы заранее знал, что ответом будет «да»? Я нахмурился. О чём это он? Что за глупые вопросы, найденные на просторах интернета? Я засмеялся, но моя улыбка угасла, когда я понял, что он спрашивает серьёзно. Под его внимательным взглядом я смутился. О чём мечтают люди? На какой вопрос они желают получить счастливое «да»? «Мы увидимся завтра?» — когда знаешь, что завтра для одного из вас не наступит. «Хочешь провести со мной жизнь?» — когда для чувств не существует ответа. Я не люблю показывать свою сентиментальность, давно её победил, иссох, как мумия, остался чёрствым, чтобы уберечь себя от возможной боли. Но так ли я силён, как хочу думать? Раньше казалось, что привязанность делает людей слабыми, но теперь я понял, что именно она учит любить. Невозможно понять, что такое любовь, если всегда закрываться от неё и ждать чуда. Чтобы услышать признание, нужно самому его произнести. Я набрал побольше воздуха в грудь и спросил: — Ты меня любишь? — Как глупо. У меня сердце застыло, когда он это сказал. Стало так стыдно за свою доверчивость. Нет, лучше бы я молчал, лучше бы дальше прятался от своих ощущений, тогда бы сейчас не ощущал такое разочарование от его слов. Заметив мою панику, Чонгук тут же добавил: — Как глупо тратить мощь подобного вопроса на и без того очевидный факт. И тогда я смутился ещё сильнее; почувствовал, как его пальцы нежно погладили мои. — А что бы ты спросил? Но я уже знал, что он скажет. — Можно тебя поцеловать? Об этом каждая его мечта, каждое сновидение. Он желает быть со мной до конца, а я, желая того же, никак не могу собой поделиться. Но если однажды я поцелую, не убежит ли он, получив своё? Может, я интересен лишь тем, что не даю главного? А добившись, он бросит меня, как пустой стакан, выпьет, но никогда не наполнит снова. Я коснулся губами своей ладони. Невинно чмокнул, оставив на подушечках указательного и среднего пальцев влажный след, потянулся навстречу и донёс воздушное послание. Он сжал мои пальцы на своих губах, закрыл глаза и впитал поцелуй до последнего испарения. Клетками тела я ощутил его тепло — так глупо, но так важно для меня. Надеюсь, он это понимает. Я всё же немного соврал: рядом с ним мне бывает страшно. Но лишь в те мгновения, когда я переживаю, что всё происходящее может однажды закончиться.