СОБОР. КНИГА II. ☨ ПОЗВОЛЬ УВИДЕТЬ ТЕБЯ ОБНАЖЁННОЙ ☨

Она сидела на крыльце и рисовала. Я знал, что она прекрасно рисует. Когда же я получу свой заветный портрет? — У тебя красиво получается, — я поднялся по ступенькам и встал на половице. — Кто это? — Джером, — сказала она, добавляя на лицо очередную веснушку. — Джером, — сухо повторил я. — Как у него дела? Я слышал, что твой друг повредил ногу. — У него болит стопа. Ему сложно наступать на неё. — Я помолюсь… скоро боль пройдёт. Ты уже всех нарисовала? — Нет, только некоторых. — Я есть в их числе? Она смутилась. Я увидел, как девочка отвела взгляд в сторону от рисунка. — Не совсем. — Ты рисовала меня? — Пробовала, но не получается. — Моё лицо для тебя сложное? — Не лицо, — она подняла голову, — глаза. У меня не получается нарисовать Ваши глаза. — Я могу помочь тебе, если хочешь. Рисовать не умею, но смотреть, не отрываясь от тебя, смогу. Так что? — я перевёл взгляд на портрет Джерома. — Не нужно останавливаться на лёгком, следует идти вперёд, преодолевая сложности. Кейти задумалась и посмотрела на поле вдалеке: — Вы будете сидеть и позировать мне? — Да, — я обнажил зубы. — Уверен, у тебя получится, и ты разглядишь мои глаза. — Хорошо. Только возьму чистый листок, — она встала с лавочки и собралась уйти домой. — Кейти, пойдём на цветочное поле? Солнце садится, оно не будет мешать. Никто не будет нам мешать. — Как скажете. Через минуту Кейти вернулась с новым листком и небольшой доской. Я пропустил её вперёд, и мы направились вдаль от Капеллы. Весна наступила в феврале. Природа расцветала раньше положенного времени, как и девочка напротив меня. Она сидела на моём пиджаке, чтобы не испачкать травой светлое платье. Дул лёгкий вечерний ветер, колыхая руками зарождающиеся цветы. — Как мне правильно сесть, чтобы тебе было удобно? — Немного в сторону, — Кейти показала рукой на горизонт, — голову с плечами чуть-чуть вправо. Смотрите вперёд. Я сел по-турецки и слегка приблизился к Кейти. Листок лежал у неё на доске между коленей. Я должен выполнять просьбу, однако не могу налюбоваться ею. — Мне молчать или можно говорить? — Можете говорить. — Портреты все одинаковые? Нарисованные сидят в такой позе? — Да. — Три четверти. — Вы же не любите математику. — Анфас, профиль, но ты рисуешь в три четверти. Почему именно под таким углом? Кейти качала головой из-за того, что я не смотрел прямо. — Так правильно. Так по-настоящему. Если рисовать сбоку, не видно глаз, если рисовать прямо, то лицо плоское. — И сколько по времени ты рисуешь один портрет? — я всё-таки отвёл от Кейти взгляд и посмотрел вдаль. — Сколько мне предстоит сидеть? — Я рисую по памяти. Передо мной ещё никто так не сидел. — Значит, я буду первым? — Угу. — Ты разглядела мои глаза? — Ещё нет. Я пока только нарисовала подбородок и губы. — И какие они? — я посмотрел на Кейти. — У Брутуса самый большой подбородок. У Вас он низко опущен, челюсти слишком длинные. — Длинные? — я посмеялся. — У меня вроде зубы, как у всех. — Уголки губ опущены, как будто Вы опечалены. Когда Вы улыбаетесь, они встают на уровень губ. У Калеба они поднимаются наверх. — У тебя красивые губы, Кейти. — Папа говорит, что я похожа на маму. — Нет, ты красивее. Она не станет такой, как Миранда, когда вырастет. Кейти будет собой. — Ты приукрашиваешь рисунки? — Как это? — Добавляешь что-то своё? — Нет, я рисую человека таким, каким он выглядит. — И каким выгляжу я? — Не знаю, — она поджала губы. — Весёлым, грустным, добрым, злым? — Никаким. — Как это? — У Вас светлая кожа и светлые волосы. Они сливаются. Губы блёклые, бороды нет. Нет родинок на лице, нет царапин и шрамов. Кожа плоская, ровная. — Я ещё молод. Морщины появятся позже. Позже и изменится моё лицо. — Братья Тауншенды тоже Вашего возраста, но их лица интереснее. Она считала меня безликим, безэмоциональным. Плоским и неприметным. Пустым и неинтересным. Больше я ничего у неё не спрашивал. Лицо Джерома встало перед глазами. — Ваше лицо изменилось. Я прослушал, что сказала Кейти. — М? — Ваше лицо… Злоба взяла верх. Я представил Кейти, держащую за руку Джерома. — Что не так с моим лицом?! — Глаза. — Они всегда такие. — Такие чёрные с… — С белым ободком вокруг зрачка. Ты только сейчас меня увидела? Кейти разомкнула губы, суженные зрачки нервно забегали. — Почему ты отводишь взгляд? — я намеренно смотрел ровно ей в глаза. — Я… я не люблю смотреть людям в глаза. Это… это слишком… близко. — Интимно? Глаза — это личная территория носителя, его душа. И моя душа — чёрная. Теперь ты разглядела меня? — Да, — виновато ответила Кейти, — теперь я знаю, как нарисовать Ваши глаза. — Не простым карандашом, Кейти, а угольно-чёрным. У тебя есть такой? Она кивнула. Я приподнял её голову, коснувшись маленького подбородка, и приблизился: — Не бойся смотреть людям в глаза. Особенно, если они красивые. В твои глаза я готов смотреть вечность. Обещаю, совсем скоро у нас с тобой будет вечность. Днём, утром и ночью. Только мы вдвоём, — я провёл большим пальцем по нижней губе и почти коснулся ртом, замерев в сантиметре от поцелуя. — Девочка с пшеничными волосами. Господь выбрал тебя. Бог не ошибается. Ты дашь мне, чего желает сердце моё, и прошения уст моих не отринешь. Кейти отстранилась и поспешно засобиралась: — Мне пора. Извините, — она прижала к себе листок с доской. — На завтра уроков много делать. Простите ещё раз. Кейти отдалялась, уходила всё дальше и дальше. Через полтора месяца она будет совсем близко. — Кейти, ты дорисуешь мой портрет? Девочка обернулась и посмотрела себе на ноги: — Я… постараюсь. Вы получите свой портрет, как только он будет готов. — Я буду ждать. Этот портрет станет особенным для тебя, станет лучшим. Я попрошу нарисовать много моих портретов, дабы лицо преподобного, как икона, висело в каждом доме. Я улыбнулся, но Кейти не улыбнулась в ответ. Девочка ушла с опущенной головой. Тот, прикоснувшийся к сему, нечист будет до вечера и не должен есть святынь, прежде нежели омоет тело своё водою.