Две безнадёжности по цене одной

Сяо Синчень сидит, бездумно глядя в никуда невидящими глазами. Сюэ Ян где-то там — доделывает свои дела: может, пытает людей, может, варит рис. И то и другое одинаково возможно. Вчера Сяо Синчень не сумел удержаться от крика. Он напомнил об их с Сюэ Яном договоре, на что разбойник только расхохотался: — Ох, не могу... Даочжан, серьёзно, не будешь убивать меня и всё тут? Даже, к примеру, чтобы спасти людей? — Ты тоже человек, — справедливо указывает Сяо Синчень. — Значит, входишь в договорённость. — Ай, даочжан, подловил! И впрямь, даже босяки рождаются людьми, подобно господам из знатных семейств... Но успокойся. Я же не сейчас тебя прошу меня убивать. Потом, когда сам поймёшь, что это нужно. — То есть, никогда? — Ну вот это вряд ли... — Да зачем тебе это? — Сяо Синчень чувствует, что слова вырываются из его груди с болью, которой он ранее никогда не чувствовал. — Почему хочешь умереть? И почему, если так сильно этого хочешь, не дал отвести тебя на справедливый суд? — Ой-ой-ой, сколько вопросов, даочжан, — тьма хохочет, и её смех проходится по заблокированным меридианам Сяо Синченя серией коротких вспышек чёрно-зелёного пламени. — На какой же ответить первым? А если я решу ответить только на один, какой выберешь? Сяо Синчень не успевает ничего сказать: Сюэ Ян снова в своей стихии — то есть не прочь поболтать, и эта его готовность повеселиться над самым страшным, самым неестественным, покалеченным и изломанным, воистину пугает. — Ладно-ладно, даочжан, не надо выбирать, на все отвечу. Видишь, какой я покладистый? Гуй забери, ну всё время забываю, что не видишь! Ты уж меня прости, даочжан. — А ты разве нуждаешься в моём прощении? — выходит сухо и сдержанно, куда сдержанней, чем чувствуется. Сюэ Ян, напротив, веселится сверх всякой меры: — Не нуждаюсь, даочжан, вот снова ты прав, что тут будешь делать? Во всём правый даочжан, во всём виноватый я. Прям картину можно писать. В стилистике се-и, «грубого пера». Что там чаще всего рисуют — монаха на ишаке? Как думаешь, кто из нас окажется на этой картине монахом? Сяо Синчень против воли краснеет. Просто кошмар — Сюэ Ян действительно способен опошлить всё, что угодно... и сделать это смешно. На свете много пошляков, это Сяо Синчень уже понял, но вот пошляков, чьи мерзкие шутки заставляют хихикать, даочжан ранее не встречал. — Ладно, даочжан, первый вопрос: зачем мне это всё? — голос Сюэ Яна приобретает нарочитую важность, как у плохих актёров или хороших глашатаев на рынках. — Ответ прост: мне скучно. Сяо Синчень в изумлении слышит, как разбойник рвано хватает воздух, как быстро, практически без паузы, переходит от ехидства к отчаянию. — Я, даочжан, Вэнь Жоханю говорил и тебе повторю: смерти я не боюсь. Смерть — пустяк; важна жизнь, наполненная смыслом. Бессмысленная жизнь мне не нужна, даочжан, я со скуки совсем бешеный делаюсь, удержу ни в чём не знаю. «То есть, сейчас ты ещё нормальный», — мелькает непрошеный вопрос, но Сяо Синчень не озвучивает его, зачарованный безумствующей и в своём безумии по-особому прекрасной тьмой. Эта отравленная, ядовитая и бесплодная красота когтями проходится по сердцу Сяо Синченя, заставляет втягивать ртом ставший на миг тяжёлым воздух. А следом приходит понимание — ровно за миг до того, как Сюэ Ян говорит: — Целью моей всегда была месть, даочжан. Я годами ей грезил, вынашивал её, как женщина — младенца, и, наконец, свершил. Ты не представляешь, даочжан, да и не надо тебе представлять, сколько эта месть для меня значила. Я стал местью, понимаешь? — Сюэ Ян хрипло смеётся. — А потом не стало клана Чан, а с ним не стало и меня. Месть случилась и развеялась, и я вместе с ней, так уж вышло. И что мне было делать, даочжан, как жить дальше? Глупые вы с дружком твоим, подождали бы чуток, я бы сам себе глотку перерезал. Но что сделано — то сделано. Я было подумал, что вас мне небо прислало, чтобы дальше жить, да только, — снова кашляющий, похожий на воронье карканье смешок, — небеса в такие игры не играют. Тут Сюэ Ян прав. По крайней мере, Сяо Синчень искренне надеется, что не существует таких богов, которые забавлялись бы людскими страданиями, людской болью. Сам он о подобном не слыхивал, но жизнь показала, что он слишком со многим незнаком... — Так что, даочжан, перед тобой сорвавшаяся с цепи тёмная тварь. А значит, твоя задача, как человека праведного и высокодуховного — тварь эту обуздать и проследить, чтобы она не убивала кого ни попадя по всей Поднебесной. А то я ж могу! Уже ставшую привычной угрозу в голосе Сюэ Яна Сяо Синчень легко игнорирует. Улыбается: — Ты не ответил на третий вопрос. — Про справедливый суд-то? — Сюэ Ян вновь хихикает. — Нет, даочжан, ты всё-таки удивительный человек. Смешишь меня на каждом шагу. Раньше я только злобился да скалился, а с тобой уже второй день весело. Ты ведь и впрямь веришь, что суд был бы справедливым! — А не был бы? — строго и удивлённо спрашивает Сяо Синчень, широко распахивая незрячие глаза. Он начинает привыкать к бесконечному, часто порочному и злобному, не всегда искреннему веселью Сюэ Яна. Даже, как ему кажется, учится отличать оттенки. Вот сейчас Сюэ Яну вроде бы и смешно, но сквозь смех опять прорастает горькая полынь разочарования: — Ах, даочжан, великий орден Ланьлинь Цзинь не стал бы приглашать в адепты босяка вроде меня, если бы во мне не имелась ох-ох-ох какая великая надобность. Да и Вэни не отличались желанием помочь подобранным по канавам детишкам — надеюсь, хоть об этом ты слыхал? Сяо Синчень медленно кивает. Слухи о жестокости ордена Вэнь и впрямь доходили до его ушей. Он не хотел верить, но в дороге им с Сун Ланем несколько раз приходилось уничтожать нечисть, которую заклинатели из Цишань Вэнь прогнали на чужие земли, не удосужившись сообщить тамошним жителям об опасности. — В общем, даочжан, жаль тебя огорчать, — Сюэ Яну ни капельки не жаль, и он не даёт себе труда это скрыть, а Сяо Синчень не настаивает, — но справедливого суда для меня не будет ровно до тех пор, пока я остаюсь полезным Цзиням, забодай их комар. Мэн Яо вцепился в меня, точно клещ: пока досуха не высосет — не отпустит. Ну, то есть, про «отпустит» я приврал, отпустит он меня только на тот свет, однако не сейчас. Мы с ним ещё, знаешь ли, не закончили. Короткий, совсем не весёлый смешок, и Сюэ Ян заканчивает мысль: — Мы не закончили, а я уже устал, представляешь? С ним скучно, как раньше с Вэнь Жоханем: все мысли о господстве, о власти, о влиянии клана... Когда братец Яо ненавидел папеньку и думал о мести, было куда веселей. Ну что за дурак? Стоило нацепить ушамао Верховного Заклинателя, как сразу прекратил и сам развлекаться, и меня развлекать. Нет, даочжан, ты лучше. Только... — Сюэ Ян вполне натурально изображает стон смертельно раненого человека, — сделай милость, не говори, что и тебе необходим какой-нибудь трон под задницу и самый крутой клан в Поднебесной на побегушках. — В жизни о таком не думал, — горячо протестует Сяо Синчень. — Всё это... Обрывает себя, чтобы не сказать грубость. И тут же вспоминает, как они с Сун Ланем долго говорили о клане, основанном на родстве не по крови, но по убеждениям, как мечтали вместе... Рассказывать о таком Сюэ Яну почему-то кажется кощунственным. — Угу, хрень полнейшая, — по-своему (и не то чтоб совсем уж неверно) интерпретирует молчание пленника Сюэ Ян. — Ты, даочжан, настоящий. Такой искренний, словно щенок, что на луну тявкает и пытается её из пруда достать. Тебе надо обязательно мир спасти, причём сразу весь и чтоб навсегда, или хотя бы надолго. И потому я тебе дам цель. Поверь, цель из меня подходящая. Да ты и сам уже убедился, — Сяо Синченю внезапно дуют на ресницы, словно считая это достаточным доказательством, а затем тон Сюэ Яна становится вкрадчиво-угрожающим: — Если не будешь за мной гоняться, даочжан, — кто знает, что я натворю?.. Ты не думай, что я легко сдамся, так скучно. Сопротивляться буду до последнего. Повеселимся. — А если я всё же не захочу... веселиться с тобой? — спрашивает Сяо Синчень. Сюэ Ян бесцеремонно берёт его за подбородок, запрокидывает голову, долго вглядывается в незрячие глаза. Потом тихо говорит: — Тогда, даочжан, придётся нам по-плохому... Задумавшись о вчерашнем, Сяо Синчень пропускает приход Сюэ Яна. А зря — разбойник не привык, когда его игнорируют. Даочжана сильно трясут за плечи, так, что нижняя челюсть громко стучит о верхнюю, и обиженным детским тоном вопрошают: — Небось, думал, как сбежать? Пытаться сбежать разрешено, — кажется, напыщенно-торжественный и притворно-благонравный тон призван кого-то изобразить: жаль, Сяо Синчень не знает, кого именно. — Запрещено причинять вред Сюэ Яну в процессе сбегания. Запрещено причинять вред себе в процессе сбегания и просто так, со скуки. Сяо Синчень протестует, но его не слишком-то слушают: похоже, тёмного заклинателя устраивает сам факт того, что игрушка снова обращает на него внимание. В этом весь Сюэ Ян: неважно, любят его или ненавидят, главное — он должен быть центром чужой вселенной. Отчего-то Сяо Синченю становится горько, будто он напился полынного отвара и никакие столь любимые Сюэ Яном конфеты уже не сумеют перебить этот вкус. — Даочжан, а, даочжан! Как по-твоему, где мы? Сяо Синчень растерянно оглядывается. «Во тьме, — хочется сказать ему, — в твоей непроглядной тьме, Сюэ Ян». Но вряд ли его похититель имел в виду именно это. Сяо Синчень пытается сосредоточиться. Над головой явно крыша; кровать мягкая и удобная; еду тоже готовили не на походном костерке... — Э-э-э... в доме? Сюэ Ян насмешливо-восхищённо свистит: — Ты, конечно, угадал, даочжан, но не это я хотел от тебя услышать. В чьём именно доме? Он ждёт ответа, нервно посмеиваясь, точно проказливый ребёнок, замысливший шалость и в нетерпении ожидающий, когда взрослые попадутся в расставленную ловушку. Осознание приходит к Сяо Синченю внезапно и резко — точно тьму разрезают напополам ножом, задевая при этом кончиком его самого: — Мы... в поместье Чан? Вокруг — буря восторга. Сюэ Ян от избытка чувств, похоже, пританцовывает: — Умница, даочжан! Я тут прибрал, конечно, — ну, по крайней мере, в той комнате, где ты живёшь, и на веранде ещё, оттуда красивый вид на закаты. Ты их, само собой, не видишь, но мне приятно. «Приятно воображать, что мы наблюдаем за ними вместе» остаётся невысказанным, но даочжан чувствует эту недосказанную фразу кожей, нутром, загоревшимися от гнева щеками: — Зачем ты принёс меня сюда? Что ты за человек, неужели у тебя не осталось никакого стыда, никакой совести? Пауза. Кажется, Сюэ Ян искренне озадачен бурной реакцией своего пленника. Затем раздаётся предсказуемое хихиканье: — Опять на меня сыплются вопросы, как горох из прохудившегося мешка! Мы здесь, потому что здесь безопасно. Никто не полезет в поместье, где недавно вырезали клан, а потом благородные заклинатели, — насмешка тянется во тьме стальной паутиной: тронешь — пожалеешь, — провели очистительные обряды и упокоили несчастные души. Но вдруг не все? А если ты вдруг решишь, будто мы здесь из-за моей скверной, испорченной натуры, — голос Сюэ Яна звенит, набирая силу, — оттого, что мне нравится смаковать деяния рук своих... да будет так, спорить не стану. Кто я такой, дабы спорить с ясной луной и прохладным ветерком? К слову, вот уж с кем ни разу не ругался, я не дурак — луну или ветер к яогуям посылать, они ж в ответ промолчат, — последняя фраза произносится с фырканьем; Сюэ Ян успокаивается. Сяо Синчень чувствует охватившую его апатию и усталость. Возможно, у этого безумного мальчишки и впрямь не осталось ни совести, ни стыда. Возможно, телега оставила их по ту сторону колеса, раздробившего детскую руку. Но разве эта тёмная тварь появилась из ниоткуда? Разве не люди вырастили её, выкормив своими амбициями, невниманием, стремлением обидеть, причинить боль?.. Сяо Синчень не чувствует себя вправе судить Сюэ Яна. Но одну правду он выяснить обязан. — Ты отпустил Чан Пиня для того, чтобы не умереть самому? Чтобы была причина жить дальше? Тьма настороженно молчит. Затем следует короткий и злобный вопрос: — С чего ты взял? Я просто был невнимателен... — К сыну своей главной цели? Сюэ Ян, из этого дома не выбрался ни один достойный заклинатель — а в клане Чан таковых числилось немало. — Они все были не людьми, а дерьмом! — Но сильными заклинателями, — Сяо Синчень усилием воли заставляет себя не отвлекаться на брошенную второпях неумелую подначку. Хотя... может, Сюэ Ян и впрямь считал их мерзавцами. Как и всех людей вокруг. Сейчас важно не это: — Они погибли здесь. Все. А Чан Пин оказался за дверями поместья. Почему... — Хватит! — Сюэ Ян разозлён не на шутку. Его рык заставляет подскочить какую-то фарфоровую, судя по звуку, безделушку. Сяо Синчень медленно качает головой. Дальнейшие объяснения и впрямь излишни. Равно как и нелепая надежда, что тёмный заклинатель просто пощадил молодого человека, непричастного к делам отца. — Прости, — мягко говорит Сяо Синчень спустя какое-то время. Ему отвечают сдавленным фырканьем, в котором в равной пропорции перемешаны злость и веселье — Сюэ Ян уже овладел собой: — Даочжан, а ты, оказывается, хорошо умеешь слушать, — вчерашний разговор всплывает в памяти сам собой, и Сяо Синчень съёживается. — Ладно. Всё выяснил, чего хотел? — Не совсем, — со стыдом в голосе признаётся Сяо Синчень, и Сюэ Ян вновь фыркает, на этот раз уже куда веселей: — Какой любопытный мне попался даочжан. Слушай, а если я тебя решу убить, ты поинтересуешься, чем именно? — Зачем? — пожимает плечами Сяо Синчень. — Ты используешь Цзянцзай, потому что иначе у тебя ничего не выйдет — я ведь тоже начну сопротивляться изо всех сил. Кажется, хрупкий мир восстановлен — Сюэ Ян вновь довольно хмыкает и звучно потягивается. Сяо Синчень может представить себе этого бесстыдного мальчишку во всех подробностях. Почему-то его снова бросает в жар. — Даочжан мудр, — лениво изрекает тьма. — Хотя и любопытен сверх меры. Ну, спрашивай давай. Не разозлит ли его новый вопрос Сюэ Яна? Сяо Синчень вздыхает: с каких пор его волнует злость или радость похитителя? Наверное, с тех самых, когда небо перемешалось с землёй, а кровь семилетнего ребёнка — с дорожной пылью в далёком и недобром городе Куйчжоу. — Ты... поднимал мертвецов после того, как мы предали всех здесь земле? — Ну, да, — голос Сюэ Яна звучит немного озадаченно. — Должен же кто-то прибирать, застилать постели, стирать одному слепому даочжану портки... Вот так просто и... практично. Сяо Синчень не знает, злиться ему или плакать. А мысли Сюэ Яна, как обычно, убегают куда-то не в ту сторону, потому что теперь его голос звучит ядовито-успокаивающе: — Я поднял слуг, не тронул благородных господ. Пускай их задницы гниют в фамильном склепе, тебе и другим благородным заклинателям на радость. Видеть их не желаю. Да и научить их чему-то полезному сейчас сложно, а у слуг ещё долгое время остаётся память тела. Тётушка, что готовила здесь, была весьма умелой. Ты и сам вчера мог заметить. Осознание, что он ел пищу, приготовленную мертвецом, пронизывает даочжана, к горлу подкатывают рвотные позывы. Сяо Синчень вскакивает, с губ само срывается: — Они терпели те же издевательства, что и ты, причём, годами. Их-то за что? Сюэ Ян выдерживает эффектную (и чего скрывать, немного зловещую) паузу и небрежно сообщает: — Я распотрошил вчера её запасы. На пять дней точно хватит... Эй, даочжан, живых слуг я отпустил, всех до одного. Они и впрямь передо мной ничем не провинились. Одна девчонка, служанка младшенькой Чан, отказывалась было уйти, но госпожа ей такого пинка выдала — та из поместья вылетела, точно заклинатель на мече. К слову, отметь: я здесь развлекался несколько суток, без перерыва. Никто не вызвал к поместью городскую стражу, никто не пожелал разделить судьбу с господином, ну, кроме той дуры, чья хозяйка заслужила от меня своим поступком милостивую и быструю смерть. Вот так простолюдины любят заклинателей. Сяо Синчень без сил опускается обратно. И когда там успела образоваться подушка? Магия, не иначе. — Но ты говорил... — Даочжа-ан, — Сюэ Ян разговаривает с пленником, точно с маленьким ребёнком. — По-твоему, на территории поместья слуг не прикапывали? Да в любом мало-мальски приличном хозяйстве отыщется пяток-другой запрятанных трупов! А я трупы искать хорошо умею, уж поверь. Сяо Синчень тяжело молчит. Он ничего не смыслит в хозяйствах и поместьях, но одно знает точно: спрятанных тел на их территории быть не должно. — Ты... ты говорил, что я могу торговаться. Это всё ещё в силе? — Ну? — осторожно спрашивает тьма спустя несколько ударов сердца. — Отпусти их. Дай мне провести обряд и упокоить их души. Пожалуйста. Молчание длится чуть дольше, чем ожидал Сяо Синчень. Наконец Сюэ Ян всё так же осторожно произносит: — А мне что за это? — Чего ты хочешь? На сей раз Сюэ Ян не раскрывает рта и вовсе неприличное количество времени. Затем слышится странный звук — секундой позже Сяо Синчень распознаёт бульканье: босяк заливает в глотку какую-то жидкость, скорее всего, вино, — и мягкие, почти участливые слова: — Но у меня уже всё есть, даочжан. А чего нет, скоро будет... Ай, ладно. Ты, даочжан, из меня верёвки вьёшь. На цине мне сыграешь? Предложение странное, но Сяо Синчень не раздумывает: — Сыграю, если простишь мне моё неумение. Я и раньше не отличался великими талантами, а когда... — Сяо Синчень проводит кончиком пальцев по глазам, не решаясь договорить. — Угу. Ну уж сыграй как-нибудь. В крайнем случае буду подвывать. И прежде чем Сяо Синчень успевает что-либо сказать, даже подумать, Сюэ Ян срывается с места, оставляя пленника с раскрытым ртом и неуместной, расползающейся от уха до уха улыбкой. Концерт из циня и сюэянова воя звучит в ушах, точно вживую. И когда Сюэ Ян и впрямь притаскивает цинь — простой, с чуть облезшим по низу лаком, — Сяо Синчень подспудно ожидает услышать этот, несомненно, захватывающий дуэт. Он ведь сказал правду: мастерства игры ему явно не хватает, к тому же, он давно не практиковался. Сун Лань определённо куда искусней, но вот эту мысль даже Сяо Синченю хватает ума не высказывать вслух. Сюэ Ян молчит и внимательно слушает, что неуместно разочаровывает. Одна мелодия сменяет другую, и Сяо Синчень чувствует, как начинают уставать пальцы. Скоро запас известных ему композиций полностью истощится. Несколько раз он фальшивит, но разбойник никак не реагирует, что заставляет краснеть ещё сильней от осознания собственного удручающего несовершенства. Наконец после очередного гимна, посвящённого Гуаньинь, Сюэ Ян задумчиво говорит: — А на слух подобрать ноты сможешь? — Не знаю, — честно отвечает Сяо Синчень. — Раньше не приходилось, но попробую, если тебе интересно. На самом деле ему тоже интересно, и Сюэ Ян звериным нюхом это чует. Тьма удовлетворённо облизывается; Сяо Синчень чувствует, как от его похитителя исходят расслабленно-благостные волны странного и тягучего, чуточку насмешливого удовольствия. И не разберёшь ведь, над кем наглец издевается в своей непутёвой голове: над Сяо Синченем или... — А давай попробуем, даочжан. Сюэ Ян заводит простенький мотивчик: слов нет, одна мелодия. На вой это совершенно непохоже: у тёмного заклинателя отличный слух. Довольно скоро Сяо Синчень приноравливается и попадает в такт. Мелодия звучит всё уверенней, пока наконец разбойник не заходится громким хохотом: — Ну, всё, теперь я в своей жизни всё видел. И даосского монаха, играющего непристойную песню, тоже. Сяо Синчень хочет возразить, что слов он не знал, но предательский румянец уже заливает щёки, а ещё — хочется посмеяться вместе с Сюэ Яном. — Надеюсь, моя игра не показалась тебе слишком ужасной, — говорит он, и Сюэ Ян вновь падает (судя по звуку — на ближайшую лежанку), хватаясь за живот от смеха: — Даочжан прекрасно музицирует. Но если соберёшься демонстрировать своё искусство кому-нибудь ещё — не вздумай выбирать эту мелодию. Её все знают, от Гусу до Ланьлина. Эх, даочжан, — кажется, Сюэ Ян утирает выступившие от долгого смеха слёзы, — погублю я тебя, сам того не желая! — Не хочешь — не губи. Я здесь в твоей власти, всё будет, как решишь. В наступившей паузе отчётливо слышно, как стрекочет за окном заполошная цикада, не знающая ни покоя, ни меры. Тёмный заклинатель молчит. Затем горячее дыхание опаляет шею даочжана, поднимается вверх по щеке, сладкий шёпот ввинчивается в ухо: — А если хочу? — Всё будет, как решишь, — повторяет Сяо Синчень, и разбойник выскакивает из комнаты, по пути опрокинув какую-то деревянную вещицу. Сквозь потоки брани Сяо Синченю удаётся разобрать, что Сюэ Ян направляется исполнять свою часть сделки. Даочжан позволяет себе несмело улыбнуться вслед. Пальцы его лежат на струнах циня, и простенькая мелодия, кажется, всё ещё витает в воздухе.