Две безнадёжности по цене одной

Утро начинается с грохота и проклятий. Сяо Синчень вскидывается, какое-то время слепо шарит по кровати, совершенно забыв, что Шуанхуа остался у Сюэ Яна. — Да чтоб у тебя перья в сраке выросли, гуйе отродье, чтоб тебя перекосило, как столетний гриб, и бородавки повсюду повыскакивали! Уй-юй-юй, больно! Соли тебе в раны и перца в печёнку! Даочжан, не ходи сюда, здесь всё развалилось к яогуевой мамаше! Предупреждение нелишнее, поскольку Сяо Синчень торопится к источнику шума, больно ударившись плечом об арку, ведущую из его комнаты. Теперь это именно его комната; Сюэ Ян отказался назвать имя того, кто жил здесь раньше. Причём сделал это с такой яростью, что Сяо Синчень понял: настаивать не следует. — Что происходит? — вопрос задаётся безупречно вежливым тоном, и, вроде, раздражать не должен, однако по ту сторону очередной арки шипят и снова ругаются. — Это ты мне? Я опять тебя разозлил? — Это я мирозданию и вселенскому дао, — злобно отвечает Сюэ Ян. — А что на сдачу — то небесам. Ну до чего ж больно, а! — Возможно, я могу... ты позволишь тебе помочь? Тишина. Сяо Синчень чувствует, как на лице появляется мягкая улыбка. Сюэ Ян, оказывается, умеет молчать тысячью разных способов. Сейчас бандит растерян. Неужели ему никто и никогда не помогал просто так? Весь Сюэ Ян — как потрескавшаяся земля от горизонта до горизонта; как пустыня, вечная и горячая, перекатывающая туда-сюда барханы. Человек настолько же отталкивающий, насколько и завораживающий. И печалящий, жалящий сердце бесконечной печалью. Сяо Синчень ещё не встречал того, кто так точно соответствует своему имени. Океан безумной полыни, чудовищно горькой, чудовищно живучей. Придорожная трава, придорожное дитя, не ведающее ничего, кроме ног, топчущих и норовящих пнуть. Если бы полынь обзавелась мечом, он звался бы Цзянцзаем, а по дорогам невозможно было пройти из-за мести презираемой всеми травы. Собственные мысли пугают, но Сяо Синчень не гонит их прочь. Он жаждет понять Сюэ Яна, напиться полынной воды, пусть даже это его и погубит. Он интуитивно понимает, что ищет запретного знания, что оно вполне способно свести его с ума — но как ему спасать мир, если он не в состоянии дать покой одной несчастной, мятущейся душе? Которой, к слову сказать, всё ещё больно. — Нет, даочжан, — наконец принимает решение Сюэ Ян, и Сяо Синчень огорчается. Разбойник не привык доверять никому, даже тому, кого собственными руками ослепил, кто не в состоянии ему навредить. Или нет? Смог бы Сюэ Ян убить человека, будучи слепым? Глупый вопрос. Этот мстительный ребёнок способен убивать, наверное, даже не просыпаясь. — Но ты можешь ответить мне на вопрос, — Сяо Синчень чувствует рядом шевеление и слышит шаги: Сюэ Ян прихрамывает. Так сильно ударился?.. — Ты третий день ни гуя не видишь, даочжан. Каково это? В голосе Сюэ Яна искреннее любопытство. Он ставит эксперимент и жаждет узнать результаты. Сяо Синчень отвечает честно и не раздумывая: — Это темно. В ответ — короткое хмыканье. — Логично, — признаёт Сюэ Ян, едва сдерживая смех. Сяо Синчень покаянно разводит руками. В темноте и правда темно, ничего другого он не ощущает и сказать не может. — Понимаешь, даочжан, я тут попытался выяснить, как ты себя чувствуешь. Ну, знаешь, самый правильный опыт — твой собственный и тому подобное. Адептам эту хрень чуть ли не каждый день твердят, я раньше на такое не покупался, а сейчас решил попробовать, видать, много выпил вчера, мозги в вине утопил. Завязал глаза — и тут же налетел на сраную подставку для ног! Вот с какого гуя богачи заводят себе столько добра? Подставка для ног, потом тумбочка, а на ней ваза стояла, а рядом — гуями драный цветок в горшке... Колючий, между прочим! Разве фэншуй разрешает ставить возле койки колючие цветы, а, даочжан? После этого чайник и чашки уже были так, мелочёвкой для отдохновения души. И это я ещё быстро повязку с глаз сорвал! Ну как быстро: она за волосы зацепилась, пришлось прядь волос выдрать, а пока выдирал — налетел на стол с тушечницей... — Сюэ Ян уже не может рассказывать спокойно, заливается хохотом, и Сяо Синчень смеётся вместе с ним. — В общем, ты прав, даочжан: в темноте блядски темно и ни лингама собачьего не видно! Как ты умудряешься не ходить весь в синяках? — Ты же меня водишь, — указывает Сяо Синчень на очевидное. — А когда я сам — то, конечно... Последнее он сказал зря: темнота вспыхивает тревогой: — В смысле — «конечно»? Ты что, в синяках «конечно»? А ну, дай взглянуть! О том, что всё началось с его собственных ушибов, Сюэ Ян, разумеется, уже не помнит. Равно как и о правилах приличия — впрочем, на них он наверняка и раньше плевал. Сяо Синчень вскрикивает слабо и пытается вырваться из жёсткой хватки. Голос Сюэ Яна тут же становится жёстким: — Эй, даочжан, мы договорились, помнишь? Не дёргайся, я хочу посмотреть. Это значит, ты должен стоять послушно. А велю раздеться — разденешься, ясно? Сяо Синчень застывает, пока чужие руки распутывают пояс, разводят в стороны полы ханьфу, сдёргивают верхнюю одежду... Его лицо наверняка красное — с ним никто и никогда не делал ничего подобного. Но он и вправду обещал. Обещания нужно сдерживать. Ради Сун Ланя. Это всё ради Сун Ланя. И вообще, Сюэ Ян ведь... ничего такого не имеет в виду, верно? Он лишь оценивает нанесённый пленнику ущерб. Наверное. Но почему тогда Сяо Синчень чувствует, как по коже скользит внимательный взгляд? Это всего лишь разыгравшееся воображение. Сяо Синчень изо всех сил пытается себя убедить в невинности помыслов разбойника, и у него почти получается, особенно когда печати слабеют, и по меридианам вновь разливается ци, а Сюэ Ян хриплым голосом подводит итог: — Пиздец... У тебя не кожа, а пиздец, даочжан. — Мы с кожей смиренно просим у тебя прощения, — сухо отвечает Сяо Синчень, и разбойник снова фыркает: — Как ты до таких лет-то дожил? На тебе ж, небось, синяки появятся, даже если птица какая-нибудь на плечо насрёт! Посиди так, сейчас мазь принесу. — Ну, не всё так плохо... пробует протестовать Сяо Синчень, однако его слова предсказуемо игнорируют. Когда в Сюэ Яне просыпается жажда спасать и лечить, всем сру... справляющим нужду птицам лучше держаться в стороне и не мешать, не то поймают и пустят на бинты и мазь. Пациентам же категорически рекомендуется не дёргаться — иначе стукнут по голове чем-нибудь тяжёлым и всё равно спасут. И вылечат. Какая жалость, что желание спасать у разбойника появляется куда реже, чем жажда отнимать чужие жизни! А может, это не так, пытается убедить себя Сяо Синчень. Может, клан Чан — исключение из правил, а обычно... Нет, образ Сюэ Яна, в свободное от убийств время перевязывающего лапки кроликам и угощающего старушек целебными пилюлями категорически отказывается появляться в мыслях даочжана. Сяо Синчень честно пытается, но воображаемый Сюэ Ян досадливо кривится и отмахивается от жаждущих полечиться старушек Цзянцзаем. Задумавшись, Сяо Синчень пропускает появление разбойника — тем более, что тот уже перестал хромать, и шума практически не производит. Так что горячие руки на теле оказываются полной неожиданностью. Сяо Синчень вздрагивает, а Сюэ Ян не из тех, кто не замечает чужой оплошности. В ухо ласково мурлычут: — Даочжана никто не лечил? Никто не помогал даочжану справиться с ранами? — Я... — в сознании Сяо Синченя зияет пустота, быстро заполняющаяся тьмой. Ужасно хочется отстраниться — нет, отшатнуться! — но он обещал, и только потому невероятным усилием воли держится, когда Сюэ Ян намазывает его совершенно незначительные синяки. — Зачем бы кому-то?.. То есть, серьёзных ран у меня никогда не было, а пустячные ушибы прекрасно заживают сами... — Ну и дураки, — резко припечатывает Сюэ Ян. Ну вот, кажется, он снова злится. Почему? Что вообще происходит? — Много потеряли. — Не понимаю... — вырывается у Сяо Синченя, жалобно и жалко. Он сам чувствует собственную никчемность. Здесь и сейчас происходит что-то, чему он не знает названия... а Сюэ Ян, похоже, знает. Но делиться мудростью с Сяо Синченем не спешит. — Да уж вижу, что не понимаешь, — беззлобно и почему-то горько фыркает разбойник и отстраняется — хвала небесам, отстраняется! — Посиди пару минут, дай мази впитаться. Потом оденешься. Ханьфу слева от тебя, пояс справа. Сяо Синчень чувствует, как что-то — видимо, одежда, пролетает мимо него. Слева предмет больше. Видимо, Сюэ Яну надоело играть. Впервые Сяо Синчень так благодарен богам за переменчивый нрав разбойника. — А тебя... кто-нибудь так лечил? — вопрос слетает с языка прежде чем Сяо Синчень успевает опомниться. Очень хочется надавать себе по губам. Тьма некоторое время молчит, затем Сюэ Ян отвечает прежним ядовито-весёлым тоном: — И кому, по-твоему, я бы позволил? В принципе, это совпадает с мыслями Сяо Синченя. Сюэ Ян вряд ли потерпел бы чужие прикосновения, особенно настолько... интимные. Только ему позволено играть в такие игры с другими, но никак не наоборот. Помолчав, разбойник задумчиво добавляет: — Вот победишь меня — и потрогаешь... всюду. Лицо Сяо Синченя вспыхивает так, что, кажется, ещё чуть-чуть — и кожа заполыхает. — С чего ты решил, что я поступлю так мерзко? — Как это «с чего»? — в голосе Сюэ Яна звучит изумление, и не разберёшь, искреннее или поддельное. — Я ведь обещал тебе лекарство для твоего милого дружочка? Хотя милым его можно назвать разве что сослепу или с сильного бодуна, ну да ладно, я добрый, о твоих вкусах дурного слова не скажу... «Уже сказал», — со злостью думает Сяо Синчень, но покорно слушает дальше. — Раз обещал — сделаю всё чин-чинарём, и на себе таскать буду. Всё время, без передышки. В сумку или цянькунь не положу — вдруг стырят? Нет-нет, кругом жульё и ворьё, последние дни настали или как там в заплесневелых свитках пишут... Только сам ведь должен понимать, даочжан: все эти пузырьки да колбы — вещицы хрупкие, поэтому хранить противоядие стану в укромном месте. Очень укромном, — слышно, как Сюэ Ян скалится. — Тебе всего меня облапать придётся, чтобы найти. Уж не взыщи, даочжан. Может, я ещё жив к тому моменту буду... — похоже, Сяо Синчень очень устал, иначе с чего бы ему мерещатся мечтательные нотки в голосе босяка? — Почему ты такой? — в голосе Сяо Синченя звучит боль, которую он даже не пытается скрыть. — Что в твоей голове, как оно работает, почему? Играешь со мной, будто кошка с мышью. А если я откажусь тебя убивать? Допустим, мы сразимся, — но обезвредить противника можно и не причиняя ему вреда. Как ты меня заставишь? — Ох... — мгновение — и Сюэ Ян снова рядом. Пальцы, терпко пахнущие мазью, сжимают подбородок Сяо Синченя, горячее дыхание шевелит упавшую на щеку прядь волос, и почему-то остро чувствуется, что ханьфу всё ещё лежит слева, а пояс — справа, совсем не там, где им надлежит находиться во время беседы с кем бы то ни было, но с Сюэ Яном — в первую очередь. — Какие ты хорошие вопросы, оказывается, умеешь задавать, даочжан. Молодец. Быстро учишься. — Чему я учусь? Я тебя совершенно не понимаю! — Вот этому и учишься — непониманию. Это хорошо, даочжан, в жизни пригодится. Самая большая беда с человеком случается, когда он думает, будто всё ему понятно и он во всём разобрался. Вот тогда-то самое время нанизать его на что-нибудь острое, — Сюэ Ян отпускает подбородок пленника, шершавые пальцы небрежно гладят чужую щёку — ласка совершенно неуместная и бесстыдная; Сун Лань бы никогда себе такого не позволил. Но Сун Ланя здесь нет. Есть лишь Сюэ Ян. — Ответ на твой вопрос прост, даочжан. Я сделаю с тобой ровно то, что сделали со мной — отберу самое нужное, самое дорогое. Что не отберу — над тем надругаюсь. И если ты меня вдруг простишь... ладно, тогда я проиграл, — Сюэ Ян смеётся и наконец-то отстраняется. Сяо Синчень хватается за ханьфу, торопливо одевается, завязывает пояс... Ему не смешно. Ему по-настоящему страшно. Что за чудовище скрывается за красивым лицом и острыми клыками? — То есть, ты раздробишь мне руку? — Даочжан, ты же не дурак, — фыркает чудовище. — Сделай милость: когда в следующий раз с кровати слезешь, голову с собой прихвати, ладно? И на плечи надень, не поленись. Какой мне смысл тебя калечить? У тебя сильное золотое ядро; даже если я тебе руку по плечо отрублю — уйдёшь на годик-другой в медитацию и вылечишься. Не говоря уже о том, что всё это время ты не будешь за мной охотиться. Не-ет, я такими глупостями заниматься не стану. Ты же на собственное тело внимания не обращаешь совсем, синяками покрыт с головы до пяток и не чешешься даже! Стало быть, тело твоё тебе не дорого. Ну и зачем мне зря напрягаться? — И что ты собираешься делать? — Сюэ Ян, как водится, сбивает с толку и смешит, даже когда говорит страшное. Сейчас Сяо Синчень отчаянно пытается понять, зачем расчёсывать синяки, хотя разбойник явно имел в виду совсем не это. — Увидишь, даочжан, — разбойник вновь достаёт из-за пазухи флягу: этот звук Сяо Синчень уже научился отличать. После нескольких глотков Сюэ Ян хмыкает: — Да, даочжан. И увидишь тоже. Во тьме, окутавшей Сяо Синченя, расправляют крылья дурные предчувствия.