Две безнадёжности по цене одной

— Как ты с ними справился? — вопрос не праздный. Если предстоит драться с Сюэ Яном, нужно быть готовым... или хотя бы понять, к чему быть готовым! — Как уничтожил весь клан Чан в одиночку? — В одиночку? — в голосе Сюэ Яна подрагивает смех, за эти дни ставший обыденностью их бытия вдвоём. Неотъемлемая часть босяка и чудовища. Того самого, который уже ввёл в привычку есть у него с рук — и Сяо Синчень солгал бы, заявив, будто это ему не нравится. Нравится, очень. Оказывается, ему ужасно недоставало простых человеческих прикосновений — что на горе, у Баошань-саньжень, что в путешествиях, где Сун Лань делил с другом пищу, воду, приключения — но ни разу не прикасался сверх необходимого. В отличие от Сюэ Яна, которому явно не было в Поднебесной равных по бесстыдству. И это Сяо Синченю — себе он мог признаться честно — тоже нравится. О, Небеса, да о чём он думает? Неужто и правда пребывание в компании людей недостойных само способно осквернить любого праведника? Но осквернённым Сяо Синчень себя никак не может ощутить. Скорее, ожившим... Наверное, так действует слепота. Во тьме прочие чувства невероятно обостряются, и осязание из чего-то второстепенного внезапно становится одним из главных способов познания мира. Сяо Синчень вспоминает, как вчера вечером Сюэ Ян помогал отыскать одежду после ритуального омовения — мертвецы всё же обрели покой, под тихие мантры и громкое ворчание о бесполезности и даже вредоносности некоторых даосов для сельского и прочих хозяйств. После душераздирающей истории о вреде даосов для траурных одеяний евнухов императорского дворца (Сяо Синчень в жизни бы не измыслил подобного бреда, и потому от смеха у него болели лицо и живот), Сюэ Ян внезапно вложил даочжану в руку какой-то фрукт, предварительно натёртый специями для изменения запаха. — Ну-ка, даочжан, что это? — весело спросил он, и Сяо Синчень принял игру, долго угадывая, пока Сюэ Ян не велел укусить. — Не стоит полагаться лишь на что-то одно, — сказал он тогда. — У тебя часто появляются мудрые мысли, — ответил даочжан, и Сюэ Ян смутился, потому что понёс совсем уже околесицу, и до позднего вечера, когда пришла пора ложиться спать, они ни о чём серьёзном не говорили. Однако Сяо Синчень сказал тогда правду. Он и сейчас убеждён: случись такому количеству умных мыслей появиться не в столь злокозненной голове — быть бы Сюэ Яну великим мудрецом. Или великим полководцем. Впрочем, злодей из него тоже получился не из последних. — А у тебя был помощник? — интересуется Сяо Синчень, поспешно возвращаясь к прежней теме, куда более безопасной, нежели копание в собственных чувствах к чудовищу и злодею. — Ты не рассказал о нём, потому что чувствуешь привязанность? Дал ему уйти? — Уйти? — Сюэ Ян катает слово на языке, точно спелую ягоду, потом встряхивается, будто пёс, угодивший в лужу. — Нет, даочжан, этот помощник и сейчас при мне. Скажи-ка, что ты знаешь о Тигриной печати? Сяо Синчень недоумённо пожимает плечами: — То же, что и все, пожалуй. Тигриная печать состоит из двух половин, выполненных в форме тигров, отсюда и название. Одна половина хранится у Императора, другая — у назначенного им военачальника. С половиной печати осуществляется командование армиями в мирное время, но когда Император приказывает выступить в военный поход, то передаёт военачальнику вторую половину, как символ своего одобрения. Без полной Тигриной печати нельзя отдавать войскам серьёзные приказы. — Да-да, всё верно. Даочжана хорошо учили. Но есть другая Тигриная печать, получившая наименование Стигийской. Я уж не знаю, какие страсти обуревали учителя Вэя, решившего сделать амулет похожим на императорскую печать — возможно, ему просто показалось это забавным, таких шуточек в его жизни было немало... А может, он котиков любил. — Погоди, — Сяо Синчень чувствует, как сердце начинает отстукивать такты немного чаще обычного. — Ты говоришь о Вэй Усяне? Старейшине Илина? Неужели ты... он и вправду тебя учил? В это сложно поверить. Да, безумие Вэй Усяня причинило людям неисчислимое множество печалей, однако даже в самые мрачные свои дни этот заклинатель казался Сяо Синченю... достойным. Ошибающимся, сошедшим с истинного пути, сошедшим с ума — возможно. Но взявшимся обучать Сюэ Яна? — никогда. Хотя... Сюэ Ян уже доказал: его пленник возмутительно мало знает о жизни. — Хм... Разве не принято называть учителями тех, на кого равняешься, на кого стремишься стать похожим? У вас на горе так не делали, а, даочжан? Всплеск облегчения — всё-таки не все представления о мире оказались ложными. Затем Сяо Синчень кивает, отвечая на вопрос: — Да... да, прости меня. В этом смысле ты прав. — Даочжан, — в голосе Сюэ Яна звенит лёгкое раздражение. — Ты слишком много извиняешься. — Изви... — Сяо Синчень обрывает сам себя под одобрительное мурлыканье тьмы. — Так ты просто... много знаешь о Старейшине Илина? — Ну да. Я очень много знаю о Старейшине Илина, который любил котиков, кроликов и своего соученика, — легко и весело соглашается тьма. — Я ведь его дневники читал. — Это нечестно. И нескромно. — Уж такие мы, босяки, люди — нечестные и нескромные. Хотя погоди! Кто же тогда человек, подсунувший мне эти дневники и пожелавший, чтобы я их прочёл? Сяо Синчень думает недолго: — Это недостойный человек, подстрекающий тебя к дурным деяниям. Хотя тебя и подстрекать-то ни к чему, мелькает в голове Сяо Синченя. Ты, Сюэ Ян, и без того способен на дурное только потому, что встал с утра не с той ноги. В следующий миг сердце обжигает стыдом: как он может, как посмел? Зная обо всём, что вытерпел его похититель! Чем Сяо Синчень теперь лучше покойного главы клана Чан? — Ай-яй-яй, даочжан, вот разве можно так говорить о Цзинь Гуаньшане, Верховном заклинателе великого клана? — веселится тем временем тьма, не подозревающая о терзаниях Сяо Синченя. — Но благодарю тебя за честное мнение, я ценю. Цзинь Гуаньшань? К сыну которого Сюэ Ян чуть было не отправился на так называемый «справедливый» суд? Теперь ясно, отчего разбойник так веселился! Краска приливает к щекам Сяо Синченя, но голос звучит по-прежнему твёрдо: — Значит, глава клана оказался недостойным, дурным человеком. Печально. — Ах, даочжан, кому печаль, кому — радость: мне ведь полагалась смерть, как выморочному имуществу Вэнь Жоханя, чтоб его на том свете драли все те мертвецы, которых он велел мне поднять! Но я продолжу о Вэй Ине, большом любителе котов, кроликов, своего соученика и страшных тёмных артефактов. Думаю, тебе любопытно будет узнать, что сначала он хотел назвать свою величайшую работу Стигийской Кроличьей печатью — об этом свидетельствуют записи, в которых этот артефакт называется только так, и никак иначе. Но далее в дневниках шло целых две страницы размышлений о том, что кролики — это тепло и жизнь, свет и смех, а он собирается сделать абсолютную противоположность сим милым понятиям, так что название следует подобрать иное. Замучился, пока продирался через это безумие в поисках чего-нибудь полезного! Если хочешь увековечить что-либо, пускай даже гуевых кроликов, почему просто не взять да и не сделать? Впрочем, в нескольких последующих записях, учитель Вэй, забывшись, продолжал именовать печать Кроличьей. Полагаю, данное обстоятельство сильно осложнило жизнь любителям поиграть с чужим наследием. Ха! Они просто не сумели понять, о чём речь! — А ты сумел... — тихо роняет Сяо Синчень. Да, теперь и впрямь многое становится понятным. — Уж такой я человек, — безрадостно смеётся тьма. За смехом кроется холодная горечь — такая бывает, когда на морозе прикоснёшься губами к ржавому железу, а потом глотаешь остывшую кровь с металлическим привкусом. Сейчас Сюэ Ян немыслимо, смертельно серьёзен. — Мне кажется, я его вообще... неплохо понимал. Учителя Вэя, имею в виду. Вот кому все эти кланы-хуяны нужны были, как лютому мертвецу слабительное, а дружки-приятели бедолагу в политику чуть ли не за уши тянули. И получили, что в таких случаях получают — орду лютых мертвецов и слабительное в одном цянькуне. Вот оставили бы человека в покое, дали редьку выращивать, или что он там растил совместно с ошмётками Вэней... Но великие кланы не могут, как известно, пережить, чтоб кто-то на их бесценное мнение срал с высоты горы Илин! Тьфу. Ну и вообще — его тоже в детстве собаки живьём сожрать пытались. Такое сближает. Обсудить могли бы за чаркой вина, впечатления сравнить... «Он бы сумел понять, почему я так страшно отомстил», — слышится Сяо Синченю невысказанное, и стыд пронзает с новой силой. Да, в этом Сюэ Ян прав. Скорее всего, Вэй Ин тоже осудил бы — хотя как знать, ведь воинов клана Вэнь жуткий Старейшина Илиня обрёк на чудовищную смерть, — но понять бы наверняка понял. Наверное, Сюэ Яну это важно. Наверное, тому, кто сумеет его понять, гениальный босяк разрешит... многое. Даже убить себя. Почему-то от последней мысли бросает в дрожь. — Руку протяни, даочжан. — Что? — Руку, говорю, протяни. Показал бы, да ты не видишь. Придётся по-другому. Но кусать не смей! И нюхать тоже. Просто ощупывай, да поосторожней. Это тебе не кролик. В ладонь Сяо Синченю втискивается что-то круглое, холодное и тяжёлое. Плоское, но не как блин, а, скорее, как лепёшка. По бокам — резьба; смысл её Сяо Синчень угадать не может, лишь бездумно скользит по ней подушечками пальцев. А в следующий миг его накрывает тяжкой чёрной пеленой. Он думал, что тьма — это то, что окружило его с потерей зрения? Вот уж нет! Тьма тяжёлая и кусачая, как чёрное безразмерное одеяло — и давит на грудь, на плечи, на голову, словно тысяча наваленных друг на друга гробов, заполненных камнями... или мертвецами, которым разрезали животы и набили камнями. Мертвецы шевелятся в своих гробах, шепчутся друг с другом, смеются скрипуче, а больше сделать ничего не могут — у них вырваны языки. Мертвецы всегда рады помочь другу Сюэ Яна, их могущественного повелителя... вот только если убить Сюэ Яна, то повелителем станешь ты сам, и тогда тысяча безъязыких трупов станет повиноваться уже тебе — разве не здорово? Разве не замечательно? Почему Сяо Синчень не рад? Тьма плачет тысячью глоток, хохочет тысячью беззубых ртов, говорит на разные лады, так, что слышно сразу всех и не слышно никого. Тьма в один и тот же миг ластится и норовит задушить. Она обещает одновременно господство над всем миром и бесславную смерть в грязной канаве возле безымянного городишки. Всё зависит от тебя, шипит тьма. Протяни руку — и возьми своё. Только лишь протяни руку... — ... даочжан, ты чего? Даочжан? Твою ж безымянную гору, чё за нахуй? Сяо Синчень не может ответить. Он не может даже вздохнуть. Из груди его вырывается полузадушенный писк. Сяо Синчень ползёт во тьме на голос — встревоженный, грубый, но такой живой посреди мёртвых стенаний, похожих на смех, и хихиканий, которые могут вырваться лишь у проплакавших целую вечность. Пальцы Сяо Синченя разжимают, едва не выламывая — и мир вновь обретает звуки, запахи, объём и восхитительность. Красок не обретает, но они, пожалуй, даже излишни, когда на тебя валится водопад жизни, и ты растворяешься в нём, таком чудесном, и птицы за окном щебечут каждая по-своему, и ветерок колышет занавеси, проходясь прохладными ладонями по коже Сяо Синченя, а уж как виртуозно и цветисто ругается Сюэ Ян — обычными словами этого не передать. — У тебя кровь из глаз хлещет! Если это ваши грёбаные даосские практики, то самое время их прекратить! И умыться. Даочжан, если сейчас же не вернёшься, кувшин воды за шиворот вылью. Ледяной воды! Сяо Синчень вовсе не против. Ледяная вода за шиворотом — это жизнь, это чудесные живые ощущения! Но он послушно сообщает: — Я уже здесь. — Вот и славно. Ну ты и сучка! Не ты, даочжан, — Сюэ Ян спохватывается, но поздно: Сяо Синчень начинает неконтролируемо хихикать. — Я печати. Ишь чего с тобой сотворила! Но ты тоже хорош: вот какого гуя сопротивлялся? Согласился бы, мол, да, убить Сюэ Яна — замечательная идея, давай так и поступим, дорогая, она б и отцепилась. А теперь умывай тебя. Слова у Сюэ Яна расходятся с делом не больше чем на пару ударов сердца — вот и сейчас Сяо Синченя хватают, дёргают и тащат куда-то на улицу. Судя по всему, к бочке с водой. На недоумённое: «Но я не хочу тебя убивать» следует злобно-утешающее: «Ай, это пока». У Сюэ Яна и впрямь одновременно получается успокаивать и злиться. Вода чудесно-прохладна, руки разбойника — грубы и мозолисты, тряпка елозит по лицу совершенно не нежно, однако Сяо Синченю хорошо. Давно ему не бывало так хорошо! Он улыбается, когда его, всё ещё продолжая ругаться, ведут в дом; улыбается, когда усаживают на прежнее место и вливают в него чашу совершенно даже не воды, а чего-то сладкого и душистого, горячим цветком распускающегося в желудке. И лишь одна мысль, пробившаяся сквозь эйфорию, портит самочувствие: — Сюэ Ян... это и была та самая Стигийская Кроличья... ой, прости... ой, прости, ты просил не извиняться... — Тьфу на тебя, даочжан! — тьма (обычная, ставшая уже родной, а не та, давящая и рыдающе-смеющаяся) беззлобно фыркает. — Нет, не Кроличья. Чего там, я ту самую тоже порой так называю. Это моя печать, созданная по образу и подобию. С её помощью разделаться с каким-то вшивым заклинательским кланом — пара пустяков, но до той печати моя и близко не дотягивает, сучка паршивая, всё же я не учитель Вэй, он больше книжек прочёл. Пока не дотягивает. Тот же принцип, но на выходе слабей раза в три. Слабей? Веселье покидает душу Сяо Синченя, как вода вытекает из пробитого стрелой кувшина. Что же за чудовищной мощи зло создал Старейшина Илина в попытке защитить близких? Наверное, Сяо Синчень не хочет этого знать. Перед мощью Стигийской Тигриной печати Вэй Ина шансов не было бы ни у кого. — Хорошо, что та уничтожена, — вырывается искреннее, идущее прямо из сердца. Сюэ Ян хмыкает. Кажется, он считает иначе. Злобный маленький гениальный экспериментатор. Сколько бы добра мог сотворить, ежели б ступил на добродетельную стезю! — Теперь моя очередь, даочжан, — голос Сюэ Яна становится резким и неприятным. Сяо Синчень удивлённо вскидывает брови. Может, разбойник прочёл по лицу пленника все его размышления? Сюэ Ян способен и не на такое... — Ты его любишь? — Кого? — Своего... драгоценнейшего и неповторимейшего Сун Ланя, забодай его петух! — Это вряд ли возможно! — совершенно неожиданно для себя выпаливает Сяо Синчень, а потом прижимает ладонь к губам, алеет щеками и, кажется, немного ушами, уточняет: — Я про петуха. А про Сун Ланя... — Что про Сун Ланя? — Сюэ Ян зол и нетерпелив. Перебивает, не дав договорить. — Любишь или нет? — Он мой самый драгоценный... по правде говоря, единственный друг. Как я могу не любить его? — Разве я спрашиваю, как ты его не любишь? Я спрашиваю, как любишь! Как именно? Сяо Синчень непонимающе глядит во тьму, которая явно что-то замышляет: волнуется, скалится безумием, в котором даочжан улавливает отголоски — только отголоски! тень тени! — сумасшествия, вложенного в Печать; ждёт... вот чего ждёт, какого ответа? Непонимание, видимо, отражается на лице даочжана: Сюэ Ян выдыхает, коротко и резко, словно решаясь на деяние, что даже ему кажется из ряда вон выходящим, — но что может быть слишком серьёзным для разбойника, вырезавшего целый клан? Для чего требуется собраться с духом? Сяо Синчень узнаёт это в следующий миг, когда чужие руки властно обвиваются вокруг его плеч, а чужие губы накрывают его собственные, сминают в жёстком, пожалуй, даже жестоком поцелуе, длящемся всего полвздоха — но для неискушённого мужчины эти полвздоха тянутся чуть ли не дольше, чем вся проведённая на безымянной горе жизнь. Сюэ Ян прерывает свирепую ласку, откидывает назад голову, так что Сяо Синчень слышит, как волосы разбойника сначала шуршат по стене, а затем падают на чёрное ханьфу. Чужое дыхание опаляет Сяо Синченю глаза — близко, невозможно близко! — Так ты его любишь, а, даочжан? Вы так близки всегда, плечом к плечу. Понимаете друг друга без слов. Давно вы любовники? Любовники? Сюэ Ян решил, будто они с Сун Ланем... — Что ты... да как вообще такое возможно? Он ведь не женщина! Что ты несёшь? — Ай, даочжан, — тьма почему-то вновь приходит в хорошее расположение духа, — я ведь тоже не женщина, да и ты, если на то пошло. Хоть покрасивей иной сестрицы будешь, этого у тебя не отнять. Сяо Синчень чувствует, как снова краснеет. — Не говори таких слов. Пожалуйста. — Почему это «не говори»? Нет уж, даочжан, буду говорить, что хочу, а ты мне не указывай! Говорю, что ты красив — значит, так и есть. Ты же знаешь, — руки на плечах лежат двумя змеями: пока неподвижно, но чувствуется в них скрытая сила, способная в любой миг сокрушить, сломать, разорвать... — знаешь ведь: тебе я не лгу. — Знаю, — выдыхает Сяо Синчень. Ему и вправду это известно — из ниоткуда, из горечи проведённых здесь дней. Сюэ Ян болезненно, изломанно честен. Раньше Сяо Синчень полагал честность присущей лишь людям благородным и порядочным, но Сюэ Ян не таков. Он чудовище, смешливое и беспощадное, и себя не щадит настолько же беспечно и бездумно, насколько вредит окружающим. Стигийская Тигриная печать тому свидетельство. От такой честности, как у него, обычные люди сходят с ума и вскрывают себе горло. Сяо Синчень уже несколько раз пробовал себе представить, что творится в голове Сюэ Яна, но каждый раз малодушно оставлял эти попытки. Ему казалось, (а сейчас, после всего случившегося, кажется ещё сильней), что если он всё-таки поймёт разбойника, то останется только умереть. Возможно, вместе с Сюэ Яном. Станет ли безумец из Куйчжоу по-настоящему счастливым? Ну хоть на миг, перед самой смертью? — Тогда, — бездна вокруг Сяо Синченя ликует, — попробуй опровергнуть мои слова: я поцеловал тебя, и ты откликнулся! Сам поцелуй длился лишь полвздоха; вовлечённость в него Сяо Синченя — и того меньше. Как Сюэ Ян почувствовал? Как догадался? И уже не оправдаться тем, что просто хотел понять, каково это — поцелуи, которыми обмениваются даже не влюблённые, а люди, встретившиеся на ночь, а затем расстающиеся навсегда без тоски и душевной боли. Представить, что его целует не безумный убийца, а... нет, разумеется, не Сун Лань! Лучшего друга в такой ситуации даже вообразить невозможно. Дева, а может, искушённая сестрица из весёлого дома... Нет. Не оправдаться ни перед собой, ни — тем более — перед Сюэ Яном, который угадал правду — не иначе, звериным чутьём! Сяо Синчень ни о чём не думал, никого не представлял перед собой. Он просто ответил на поцелуй. Поддался слабости плоти. — Ну? — руки Сюэ Яна напрягаются. — Что скажешь, даочжан? — А что тут скажешь? — бессильно и безвольно откликается Сяо Синчень. — Ты поцеловал. Я ответил. Всё было, как было. Некоторое время тьма безмолвствует. Затем Сюэ Ян аккуратно, почти пугливо — насколько это возможно в его исполнении — интересуется: — Тебе понравилось хоть? — Не знаю, — честность в ответ на честность. — Всё произошло слишком быстро. И прекратилось тоже очень быстро, спасибо. Ещё мгновение тишины... и заливистый хохот, заставивший Сяо Синченя болезненно, испуганно вздрогнуть. Сюэ Ян отпускает его, заваливается назад, всхлипывает и судорожно втягивает воздух. Сяо Синчень замирает, вслушивается настороженно и немного обиженно. Сквозь стоны доносится: — Ах ты ж... бесстыжий даос! Слишком... слишком быстро, значит? Нужно подольше, чтоб... ох... распробовал? Только сейчас Сяо Синчень понимает, что его слова могут быть истолкованы превратно. Ему и стыдно, и смешно одновременно. Он несмело улыбается: — Нет, об этом я не просил. Ты же не женщина... — Так и ты тоже, забыл? — Сюэ Ян поднимается, судя по звукам, утирает слёзы. — Даочжан, я тебе так скажу: херня все эти ваши инь-яни. Был бы человек хороший. Я б ещё добавил «умелый», но при той хреновине, что вы называете родством душ, а я ебабельностью, оно не обязательно. Грубое словцо заставляет привычно покраснеть, но вот всё остальное... Сяо Синчень замирает, потрясённый внезапно сделанным открытием. Неужели действительно мир так прост? Неужели? — Даочжан? — осторожность в голосе Сюэ Яна доказывает, что разбойник незамедлительно считал перемену в настроении своего пленника. Но сейчас это действительно неважно. — Ты прав... — Сяо Синчень говорит сбивчиво, пытаясь облечь в слова то, что видится внутренним взором. То, что больше любых слов. — Снова прав, Сюэ Ян, как это у тебя получается? Да, именно! Был бы хороший человек! А мужчина или женщина — не имеет значения. Как, откуда ты узнал? — В борделе сказали, — бормочет Сюэ Ян, отпускает свою жертву и уже привычно куда-то удирает, бормоча ругательства вперемешку с «... а говорили, говорили, мол, это я на всю голову бахнутый». Сяо Синчень прислушивается к его шагам, его словам, голосу... В висках пульсирует: Сюэ Ян вернётся. Он возвращался раньше, вернётся теперь. Будет подобно хищному зверю кружить вокруг; неумело, нелепо и неожиданно (но приятно) заботиться в самый, казалось бы, неподходящий момент — только вот кто решил, что моменты для заботы бывают неподходящими? — ворчать, мгновенно переходить от ярости к благодушию и наоборот, касаться, кормить, касаться, взбивать и подкладывать подушки, бесконечно касаться... И всё-таки. Сяо Синчень взял в руки Печать, и та начала уговаривать его убить Сюэ Яна. Судя по реакции самого разбойника — действие понятное и привычное. Для Печати. Сюэ Ян носит тёмный артефакт с собой постоянно. Возможно, часть его ужасающей ауры вызвана именно этим. Нет, не та мысль. Нужно вернуться к началу, ухватить за хвост нужное воспоминание. Сюэ Ян постоянно контактирует с Печатью. Возможно, она внушает ему идею убить всех. Клан Чан, Сун Ланя, Сяо Синченя — всех. Это кажется разумным. Но всё же — почему, отобрав Печать у своего пленника, находясь под её прямым воздействием, Сюэ Ян спросил... то, что спросил? Почему сделал то, что сделал?