Две безнадёжности по цене одной

Ночь (или то время, которое Сюэ Ян называет ночью) Сяо Синчень проводит почти без сна. Его тревожат смутные видения: открытый гроб, искажённый страданием голос Сюэ Яна... почему разбойник не смеётся? Он должен смеяться — над собой, над даочжаном, над судьбой и всем миром, ведь в этом его сущность! Но Сюэ Ян не смеётся. Он... плачет? Сяо Синчень хочет встать и успокоить мятущуюся душу, но не может поднять руку над... над стенкой гроба. Просыпается Сяо Синчень с криком, похожим на тот, с которым перерезают себе глотку. Сюэ Ян тут же оказывается рядом — ну кто бы сомневался? — Ш-ш-ш, тише, даочжан, тише, мертвецов напугаешь, прибегут спрашивать, чего это я тут с даочжанами творю... Не смешно, да? Ладно, не смешно, вот, воды выпей. Кошмар приснился? Сяо Синчень кивает. Вода приятно холодит пересохшее от вопля горло, а Сюэ Ян бурчит гуй знает что, но тут главное — не слова, а тон: успокаивающий, точно бандит приручает незнакомого щенка. Это срабатывает: Сяо Синчень не то чтобы готов приручиться, но охвативший его ужас совершенно точно ослабляет тиски. — Кошмар — это бывает, даочжан, это не то чтоб совсем уж неожиданная штуковина... Ко мне тоже, случается, заявляется в гости, — голос Сюэ Яна чуть теряет в напевности, становится ломким и на секунду в нём прорезается злость. Сяо Синчень даже не спрашивает, о чём именно кошмар — без слов ясно. — Но надолго не задерживается. Я, даочжан, быстро вспоминаю, кто тут главный кошмар, и у кого Цзянцзай в руках. И ты приучись вспоминать, что ты не дитя, а Шуанхуа острый, так что всем тварям надо подвинуться и вежливо тебе дорожку уступить, а пока ты по ней идёшь — кланяться, так кланяться, чтоб аж спина потом болела... Если отвлечься от личности говорящего и от подбора слов, то способ сам по себе хорош. Сяо Синчень делает мысленно заметку с помощью медитации добиться постепенного и осознанного вхождения в сон. Интересно, а как Сюэ Ян справляется без медитации? Когда Сяо Синчень благодарит, разбойник, судя по звуку, машет руками: — Чушь не пори, даочжан, ей больно. Ладно, вряд ли ты сегодня уже уснёшь, да и я тоже: всё буду страдать, мол, какая посторонняя скотина напугала даочжана, когда я рядом и в добром здравии? Сам напугаю, никому не отдам. Давай поедим, что ли, от ужина ещё пара лепёшек осталась. Сяо Синчень не спорит. Он благодарен бандиту и убийце, тому, кто ослепил его и Сун Ланя. Это неправильно, так не должно быть... но во тьме не разберёшь, что правильно, а что нет. Тьма скрадывает очертания, заставляя проявляться суть, которая тоже может оказаться обманом. Они с Сюэ Яном снова разговаривают. Говорят обо всём — от полёта птиц до философских размышлений прошлых эпох. Образование у бандита спорадическое — какое только и может быть у простолюдина, нахватавшегося знаний то здесь, то там, — но способ мышления весьма оригинален. Как Сяо Синчень и предполагал. Временами ему кажется, что они с Сюэ Яном дополняют друг друга: один начинает мысль, второй тут же подхватывает её и развивает. Так бывало лишь с Сун Ланем. И вправду: стоит Сяо Синченю это подумать, как Сюэ Ян тут же портит идиллию, спрашивая: — Даочжан, а ты когда-нибудь жалел... о чём угодно? — Множество раз, — серьёзно отвечает Сяо Синчень. — До тех пор, пока не усвоил урок: бессмысленно жалеть о совершённом. Нельзя собрать пролитое молоко в разбитый кувшин, можно лишь учесть уроки прошлого, отпустить боль и двигаться дальше. — Как у тебя всё легко! — в восхищённом голосе Сюэ Яна, как змея в высокой траве, прячется издёвка. — Но неужто никогда ты не доходил до конца, заплатив страшную цену, а затем внезапно осознавая, что цена оказалась чересчур высокой? Никогда не желал вернуть всё к самому началу? Почему-то от этих слов, этого заданного весело-ехидным тоном вопроса, Сяо Синченю делается страшно. Он сам не понимает, почему мурашки бегут по спине, когда отвечает — честно, как всегда, ведь с Сюэ Яном, как и с кем угодно другим, нельзя по-иному: — Никогда. Боги уберегли меня от подобных сожалений. Да и никогда в жизни я не желал чего-то настолько сильно, чтобы отдавать больше, чем оно того стоило. — А если оно стоит? — перебивает Сюэ Ян. — Стоит, но... не того. Платишь одну цену, а потом осознаёшь: нет, нужно было иначе, совсем иначе! Только вот сделанного не вернуть... — Ты совсем меня запутал, — искренне говорит Сяо Синчень. — Если ты думаешь о клане Чан, то... — Даочжан совсем повредился головой? С чего мне думать об этих ублюдках? — Сюэ Ян, как обычно, груб... и, как обычно, не лжёт. Так что же и с кем он натворил? Почему спрашивает о таком — ведь разбойнику не свойственно, совершенно не свойственно сожалеть о своих деяниях? Скорее, он ими гордится, выставляя напоказ, как юная барышня — новое платье, или небогатый ученик известного клана — первый заработанный нелёгким заклинательским трудом меч... — Ты безнадёжен, даочжан, — голос Сюэ Яна подрагивает. То ли от сдерживаемого смеха, то ли от скрытых даже от него самого слёз — с ним не разберёшь. Вполне возможно, что от того и другого одновременно. Сюэ Ян таков: он смеётся, когда другие заливаются слезами, и угрюмо молчит, когда остальным весело. — Ты совершенно безнадёжен. Пауза, во время которой Сяо Синчень по привычке выпаливает: — Пожалуйста, прости! — Вот, видишь? Знаю, не видишь, но я сейчас именно об этом. Ты безнадёжен. Моя самая дерьмовая безнадёжность, даочжан — это ты. Молчи, — рука с четырьмя пальцами ложится на губы Сяо Синченю, и тот послушно затихает. — Молчи, потому что я знаю все твои фразы до последнего звука. Ты хочешь сказать, что у меня есть надежда, потому как она, дескать, есть у всех. Ну, ты ошибаешься. Надежды нет, есть только ты. Но и тебя скоро не будет. А ты ещё удивляешься, почему я делаю всё, чтобы ты был. Голосом Сюэ Яна сейчас говорит беспримесное безумие, бесконечная, затапливающая всё вокруг тьма. Сяо Синчень не понимает, что делает, но протягивает руки, и чужие пальцы — одного не хватает, но это пустяки, такие пустяки, что становится смешно — хватают их, дёргают на себя, горько и жадно. У Сюэ Яна всё горько и жадно, и руки, и губы, и даже шрамы, которые покрывают левую ладонь, пахнут полынью, целым океаном полыни, в котором так легко затеряться и утонуть. Сяо Синчень делает последний отчаянный вздох — и тонет. Возможно, он и впрямь безнадёжен. Но каков же тогда Сюэ Ян, покрывающий его лицо откровенно сумасшедшими поцелуями, которые должны бы быть легче прикосновения крыла бабочки, да вот только каждый жалит похлеще оводов? Сейчас Сяо Синчень как никогда жалеет, что лишён зрения, но так даже лучше слышен горько-сладкий шёпот, страшные в своей обречённости признания, что и не признания вовсе, и Сяо Синчень соглашается в ответ на каждое: да, хочет, да, здесь и сейчас, да, безумно, конечно, скорей, согласен, да, согласен... Так даже лучше чувствуются руки, стягивающие одежду, и, возможно, зрение и впрямь лишнее — ведь когда не видишь себя почти обнажённым, не настолько стыдно... нет, всё-таки стыдно, потому что пальцы под слоем чужих одеяний нащупывают молодое и сильное тело, томительно-горячее, а воображение тут же дорисовывает картину. — Мы безнадёжны оба, — шепчет Сяо Синчень, и Сюэ Ян тут же соглашается, пытается засмеяться, но замолкает тут же, хрипло втягивая сквозь зубы воздух, и Сяо Синчень бесстыже пользуется этим, улавливая нужное, снова проводя рукой, сжимая, гладя, заставляя шипеть и сдавленно ругаться. Сюэ Ян мастер ругательств, но никогда ещё они не звучали так яростно и беспомощно одновременно. Затем Сюэ Ян велит пленнику снять остатки одежды — и тут же кидается сам выполнять собственный приказ. Это ничего, ведь Сяо Синчень тоже занят, на ощупь стягивая ханьфу со своего... да, теперь уже точно любовника. Раздевать бешено дёргающегося от любого прикосновения Сюэ Яна — задача не из лёгких, и Сяо Синчень сам не замечает, когда строго велит тому лежать смирно. Сюэ Ян затихает — не иначе, от полного обалдения, растерянностью это состояние назвать уже нельзя, — затем начинает хихикать: сначала едва слышно, затем в полный голос. Но хотя бы послушно не шевелится. Правда, длится это недолго: разбойник начинает весело уверять, будто процесс идёт слишком медленно, и несколькими рывками (Сяо Синчень готов поклясться, что слышит треск раздираемой ткани) избавляется от исподнего сам. Теперь они оба обнажены, а их одежды наверняка смешались. Постороннему и не разобрать, кто из двух мужчин почтенный даос, а кто — гроза всей Поднебесной. Как же хорошо, что в поместье Чан нет посторонних! Сяо Синчень чувствует, как Сюэ Ян вцепляется в него, словно утопающий — в борт пришедшей за ним лодки, и сам отвечает тем же. Когда тела соприкасаются — всюду! там, где раньше никто к Сяо Синченю не прикасался! — дыхание вышибает из груди, точно метким ударом кулака. — Ш-ш-ш, тише, даочжан, тише, — хрипло шепчет Сюэ Ян, но Сяо Синчень не желает быть тихим. С губ его срываются стоны, и Сюэ Ян довольно рычит, силой укладывая пленника на спину, выцеловывая дорожку от шеи сначала к левому соску, а затем — к правому. Одновременно он коленом разводит ноги Сяо Синченя, и трётся членом о член, отчего стоны становятся громче и требовательней. — Что, не терпится, да? Не терпится? Сяо Синчень покорно соглашается: да, не терпится, конечно, сразу, сейчас... Рука Сюэ Яна просовывается между телами, сгребает оба члена, и начинает двигаться — вверх, вниз, опять вверх... Под сомкнутыми ресницами Сяо Синченя горит самое настоящее солнце. Оно поднимается в зенит, заливая мир безжалостным светом, и, наконец, взрывается, заставляя с коротким воплем изогнуться и выплеснуть семя. Спустя миг разбойник с гортанным стоном присоединяется к их общему удовольствию, а затем, замерев на пару ударов сердца, падает, в последний момент умудрившись изогнуться, точно змея, и не свалиться прямиком на обессиленного Сяо Синченя. Какое-то время они оба просто лежат бок о бок, слишком уставшие, чтобы осмыслить случившееся между ними. — А всего-то просто подрочили... — говорит, наконец, Сюэ Ян, и в голосе его такая бездна благоговейного изумления, что Сяо Синчень не выдерживает. Просто? Просто подро... вот это?! И всего-то? Сяо Синчень запрокидывает голову и начинает хохотать — до слёз. Спустя мгновение к нему присоединяется Сюэ Ян. — А я... — доносится до Сяо Синченя сквозь всхлипы, — я... говорил тебе: был бы человек... человек хороший! Ох, даочжан, да ты самый лучший, как я погляжу, а-ха-ха! — Тогда или твоя теория неверна, или сам ты — тоже хороший человек! — возвращает ему любезность Сяо Синчень, и они вновь заходятся смехом. Хороший человек из Сюэ Яна примерно такой же, как из Сяо Синченя — мудрый глава клана, разбирающийся в хитросплетениях интриг сильных мира сего. Им обоим это известно... и сейчас им обоим плевать. — Рассвет, — внезапно говорит Сюэ Ян, прекращая хохотать. Короткое слово застаёт Сяо Синченя врасплох. Рассвет? Неужто они встали так рано? Что вообще такое этот рассвет? Сяо Синчень уже почти забыл. Даже странно, ведь прошло всего-то пять дней... Шесть. С момента ослепления — шесть. — Какой он? — вырывается у Сяо Синченя. — Рассвет... нынешний рассвет, я имею в виду. Он имеет в виду вовсе не это, и Сюэ Ян, несомненно, всё понимает, но послушно начинает рассказывать: — Ну... нынче облачно, так что солнце похоже на яичный желток, который забросили в тесто, но ещё не начали туда вбивать. Здоровый такой желток, уж не знаю, какая птица могла б настолько огромное яйцо снести. А тесто жиденькое, частично этот желток залило, но он здоровенный, я уже говорил, его так просто не возьмёшь. Деревья, что растут в поместье подстрижены по-дурацки, ты сам видел, так что сейчас они похожи на палочки с танхулой. А это означает одно, даочжан — пора завтракать! Первый голод мы приглушили, — голос Сюэ Яна снижается почти до мурлыканья, и по хребту Сяо Синченя пробегают стайки мурашек, когда он понимает: разбойник говорит вовсе не о еде, точнее, не только о ней, — пора по-настоящему заняться набиванием животов! Сяо Синчень не спорит. Пожалуй, он тоже рад смене темы. Завтрак простой, сытный и вкусный, как обычно. Сюэ Ян дурачится, обводя подушечкой пальца губы Сяо Синченя каждый раз, когда даёт ему кусок лепёшки. Один раз тот не остаётся в долгу и целует ладонь разбойника. Тот замирает на миг, затем рвано выдыхает, бормочет что-то неразборчивое... Сяо Синчень благоразумно решает не продолжать эксперимент и вообще провести их последний совместный день в спокойствии. Сюэ Ян, кажется, приходит к такому же выводу. Они гуляют возле пруда до тех пор, пока ветер не становится холодным и пронизывающим. Сяо Синчень не стал бы прятаться от обычного ветра — он, в конце концов, не стеклянная ваза — но любой спор по этому вопросу с Сюэ Яном заранее был обречён на провал. А Сяо Синчень ещё и обещал слушаться. Обещание, нарушаемое многажды — но Сюэ Ян, как отмечает про себя даочжан, всё это время относится к этому наплевательски, напоминая о данном слове лишь тогда, когда действительно желает его исполнения. В остальном разбойник невероятно попустительствует своей добыче... или же ему всё равно? Нет, приходит в голову странная, царапающая мысль. Сюэ Ян хочет... понравиться? Подружиться? Убийца клана Чан, обласканный Башней Кои, принятый самым сильным кланом, приглашённый в адепты туда, где золото не считают, а самоцветы расшвыривают горстями. Человек, создавший собственную Стигийскую печать. Жаждет внимания бродячего заклинателя, нищего, не имеющего за душой ничего, кроме меча и жажды справедливости. Для такого и впрямь нужно иметь... необычный склад характера. «Смерти я не боюсь. Смерть — пустяк; важна жизнь, наполненная смыслом», — всплывает в памяти. А следом: «Сделай милость, не говори, что и тебе необходим какой-нибудь трон под задницу». Что ж, Сюэ Яна и впрямь мало интересуют мирские блага. Нет, не так, поправляет себя Сяо Синчень, разбойника вполне себе интересуют мирские блага — но в этих своих желаниях он... проявляет умеренность? Да, вот это правильно. Сюэ Яну небезразлично то, что поможет ему не умереть и жить в комфорте. Но вот власть... да, власть для него имеет мало смысла. Вот бы так было для всех! Мысль кажется Сяо Синченю немного безумной. Мир, наполненный Сюэ Янами — это, определённо, чудовищный мир. Но мир, населённый людьми, равнодушными к власти, теми, кто жаждет помогать друг другу... Мир, где старшие не издеваются над младшими, а терпеливо наставляют их, прощая промахи и сосредотачиваясь на удачах... О, Сяо Синчень хотел бы жить в этом дивном мире! Переполненный пришедшими в голову образами, Сяо Синчень разворачивается к Сюэ Яну, желая поделиться ими — пускай даже в ответ он услышит очередную насмешку, это нормально, без этого Сюэ Ян не был бы собой, — но голова идёт кругом, и даочжан оступается. Сильные руки тут же подхватывают, придерживают, сажают на какой-то деревянный сундук, дают выпить чего-то горячего — сладкого, но с полынно-горьким привкусом. Напиток, так похожий на самого разбойника, что Сяо Синченя тянет на смех. Ему только что дали вкусить Сюэ Яна? Символично. Но мало. — Ах, даочжан, даочжан... — шёпот возле уха сбивчивый, немного безумный, дыхание Сюэ Яна жаркое и тяжёлое. — Если б я мог отмотать цепь дней, если б мог вернуться на шесть дней назад — поступил бы иначе. Вот поверь: я до конца не жалел ни о чём, никогда не жалел, а сейчас — одни гуи разберут, что со мной творится сейчас! Но знай я о тебе больше хоть на цунь — всё бы по-иному повернул. Клянусь, повернул бы, верь мне!.. А теперь... что уж теперь! Сделанного не воротишь. Стрекозе можно только оторвать крылья, а назад уже не пришьёшь; человека можно сделать мёртвым, а вот оживить полностью даже учителю Вэю не удавалось... Так что пускай уж всё и дальше идёт, как задумано. «О чём ты?» — хочется спросить Сяо Синченю, но он не может: голова становится тяжёлой, глаза слипаются сами. Где-то вдалеке слышно шуршание. Сонный порошок? Опять? На этот раз Сюэ Ян не убегает — он отталкивает Сяо Синченя на безопасное расстояние. Но почему? Только потому, что минули пять дней? Это, в конце концов, нечестно! Именно сейчас, когда случилось то, что случилось, когда у Сяо Синченя миллион незаданных вопросов — так нечестно! Почему Сюэ Ян обманывает в самый ответственный момент? Почему... почему, когда он, наконец, стал тем, что дорого, он отбирает у Сяо Синченя самого себя? Нечестное обещание. Неправильный поступок. — Ты... Это... — Я, даочжан, всегда я. Давай, засыпай. — Наигрался? Последнее слово выходит тяжёлым, давящим. Слышно, как Сюэ Ян вскидывается: — Никогда тобой не наиграюсь, даочжан, слышишь? Никогда! И тебе не дам мной наиграться. Ежели потеряешь интерес — подогрею. Ох, даочжан, поверь мне: лучше б тебе его не терять! А теперь спи. Будем тебе возвращать зрение. «Я тоже... никогда», — хочет сказать Сяо Синчень, но мир уже уплывает, покачиваясь на волнах старой колыбельной, которую пела ученикам Баошань-саньжэнь, если те мучились бессонницей или ночными кошмарами. Самый страшный кошмар Сяо Синченя прощается с ним. Почему же так хочется попросить его этого не делать? Мелькает эгоистичная последняя мысль: почему Сюэ Ян не предложил пятьдесят дней вместо пяти? Сяо Синчень бы согласился.