Спрячь меня

      — Это был апогей твоей безответственности, Уокер! Как уважающий себя человек может позволить себе устроить целую неделю каникул? Или ты берёшь себя в руки, или я отправляю запрос о твоём отчислении! Ясно?!       Фенцио был взбешён моим недельным отсутствием так сильно, что я уже начала волноваться, не оторвёт ли он в порыве мою голову. Но хуже этого было другое: этот кусок идиота сорвался на мне в аудитории полной таких же студентов, как и я. За такое и уважать перестану, каким бы статным и грамотным профессор ни являлся. Хотя ему-то, наверное, похер. Нет, блять, какого хрена? Неужели этот недоумок не стал рассматривать такие варианты, как стресс, или общее недомогание, или ещё какая-то херня такого рода? Чёртов кретин даже не стал допрашивать меня. Я уже отрепетировала своё враньё, уверенная в том, что ему будет любопытно наблюдать за тем, как я выкручиваюсь. И я, конечно же, будто назло, явилась на его занятие с опозданием.       — Вполне, — режу я и занимаю своё место за предпоследней партой у открытого окна. Кладу несколько томов перед собой, уж точно не собираясь в них что-то рассматривать, и откидываюсь на спинку стула.       Фенцио продолжает лекцию, активно объясняя каждую деталь ереси, что несёт. И мне вроде бы интересно... Просто не настолько, чтобы перестать прокручивать в голове последние три дня.       Он резко впечатывает меня в мраморную стенку своей душевой, пока ливень горячей воды яростно бьёт по нашим телам. Оставляет мои губы без внимания и укусами спускается по всему телу к паху, грубо раздвигая ноги, и без прелюдий впивается в складочки, вырывая из меня не то крик, не то плач. Блять, а я ведь могу привыкнуть к этому... К тому, как сильно этот паршивец любит лизать, выстанывая что-то вроде: «Блять... Невозможно, чтобы женщина была такой вкусной!», или «Сука, я тебя сожру в конце концов!». А я просто судорожно киваю, полностью соглашаясь на последнюю угрозу. Откидываю голову назад, когда он входит в меня двумя пальцами, сгибая их, касаясь чувствительной области. Бешеными движениями языка стимулирует клитор, вводя меня в такое непередаваемое удовольствие, что я скоро испущу, на хрен, дух... Сукин сын, ты лучший.       —... но вы всегда, при абсолютно любых обстоятельствах поймёте, когда смертный начнёт раздумывать над вашими словами. На интуитивном уровне. Воздействие на человека — крайне хрупкая вещь, ибо если начало ваше будет паршивым... если не сумеете найти к нему правильный подход, то и последствия его решения будут не в вашу пользу. Поэтому так важно, чтобы бессмертные...       Он любит трахать, ставя раком. Не понимаю, как только вместился под таким углом. Я всё время была в напряжении, не разорвёт ли Люцифер Младший меня к чёртям. И вместе с тем было так охренительно хорошо чувствовать его в себе, наполняться им, что уже расхотелось выходить из его покоев, даже если мы будем не трахаться, а играть в шашки.       — Но никогда нельзя отчаиваться, когда человек делает выбор вразрез вашему совету, всегда всё можно исправить или же в последнюю минуту направить человека в...       — Когда... — толчок... толчок... — я сказал, что... — толчок... — хочу тебе... М-м-м!... помочь, я... — толчок... толчок... толчок... — имел в виду, что... — толчок... — хочу тебе помочь! Не хочу... чтобы ты... — толчок... — искала подвох... — толчок... толчок... — в моих словах... и... — толчок... толчок... толчок... — действиях... — толчок такой сильный, что мой ноготь ломается, когда я со всей силой впиваюсь в его предплечье.       — Люцифер!       Он стоял на коленях, натягивая меня на член, крепко держа мои бёдра, пока моё сердце обливалось мёдом от его слов и глаз, что неотрывно смотрели в мои, пока моя влажная спина скользила по простыням.       — Вик-ки... — толчок... толчок... — тебе... не нужно... — толчок... — напрягать мозги, когда ты... — толчок — мои стоны... — со мной, — толчок... — напряги... кое-что... — толчок... — другое.       — А-ах! Поняла!       — Уокер? — Фенцио нависает над партой, яростно щёлкая пальцами перед моим лицом. — Ты поняла?       — Да, — киваю на полном серьёзе, да только всю двухчасовую лекцию думала о том, что будет дальше.       — Так что же ты сидишь?! К водовороту!

***

      Кажется, меня больше не выматывают прогулки по Земле. Немного напрягают изменившиеся ощущения, но стараюсь не придавать этому значения. У меня вообще круто получается не кидаться в руки уныния последние несколько часов. Не хочется думать о плохом. О том, как сильно мучается Мартин, если он и вправду попал в Ад. Не хочу думать о маме, которая... которая... Блять, вообще не чувствую, что у меня есть мать. И словно никогда не было. И мне почти не больно. Да. У неё теперь другая реальность. Своя. А у меня своя. И даже если мы пересечёмся однажды... мы не посмотрим друг на друга как мать и дочь. Это сводило с ума раньше.       В библиотеке Ада душно, пыльно, сыро, словом, — неуютно, но терпимо при осознании, что книг выносить больше нельзя, потому что какие-то придурки потеряли несколько экземпляров, написанных бывшими правителями Преисподней. Понятия не имею, какого хрена такие важные документы находились в этом затхлом помещении, где доступ к любым письменам будет даже у трёхлетнего ребёнка, но дело их. Мне бы два свободных часа, чтобы подготовиться к предстоящим зачётам. Впереди пять сложных заданий и я собираюсь надрать задницу каждому из моих соперников. Даже если одним из них будет Люцифер. Не уверена, что он станет делать мне поблажки из-за того, что мы трахаемся, но также уверена, что не станет вести себя, как говнюк. Как в прошлый раз. И, хотя благодаря ему меня перевели на следующий уровень и я была благодарна ему, колючий осадок всё же остался.       Ещё неизвестно, поставит ли Фенцио его со мной. Но надеюсь, что он это сделает. Пусть будет думать, что насолил, — мне это только на руку.       Проведя среди учебников и пособий несколько часов, я поднялась в нашу с Мими комнату. И застала её спящей. Не знаю, что мной двигало, но ноги просто понесли меня к краю её кровати и заставили сесть. Она спала на животе, крепко обняв мягкую подушку, а тонкое одеяло свисало с постели, пряча под собой только правое бедро.       Она выглядела шикарно даже с льющимися слюнями на простынь. С гнездом на голове и нахмуренными бровями. Я не удержалась от того, чтобы погладить её по спине, но пожалела в ту секунду, когда Мими испуганно дёрнулась и распахнула веки. Обычно она спит очень крепко. И даже ядерная война едва сумеет её разбудить. Уставилась на меня, как на призрака, но, сфокусировавшись, её взгляд с испуганного сменился на раздражённый.       — Прости, — произнесла я еле слышно.       — Где ты шлялась? — бровь недовольно вздёрнулась. Она привстала на ладонях. От её сна и следа не осталось.       Мне пришлось промолчать, не придумав, как соврать. А говорить правду не была ещё готова, отлично понимая, что Мими расстроится, когда узнает о Люцифере. Она неоднократно предупреждала и просила меня держаться от него подальше, но... всё получилось, как получилось, и от этого никуда не деться.       Мими откинула простыни и молча отправилась в ванную. Полуголая, обиженная, злая.       Чёрт.       Я переоделась в чёрный комбинезон и грубые ботинки с заострёнными носами; расчесала отросшую шевелюру, прихватила рюкзак, чтобы положить туда безделушки, которые украду после задания: новый плеер с проводными наушниками, пару пачек норвежских сигарет, может, художественную книгу, кисти, — и отправилась к водовороту.       Может, к моему приходу, мы обе сядем и поговорим как взрослые. По крайней мере, мне есть, что ей сказать. Уверена, она захочет выслушать мой рассказ о том, где я была эти несколько дней. А пока нужно продумать план, как убедить двадцатилетнего чувака, что оставлять смерть матери от рук отца — не самое лучшее решение, которое можно принять.       Эти суки, которые отсиживают свои жирные задницы в преподавательской (не все, разумеется) будто назло подсовывают мне задания, где человек должен принять решение: отомстить или отпустить. Подобная тема всегда, безусловно, привводит меня в бешенство. Они знают, где я могу дать слабину, и будто испытывают на прочность.       Я всегда выбираю отплатить той же монетой. Не получается, блять, иначе, даже когда понимаю, что дело порой не такое серьёзное, как убийство, издевательство или изнасилование. Быть может, я больная, помешанная, всё ещё загнанная, раз не могу трезво мыслить, выполняя подобные задания. Если всё пойдёт в таком же темпе, где я уговариваю людей поступать, как вершители судеб, меня точно нарекут демоном. Хочу ли я этого?       Не знаю. И это не даёт покоя.       Убийца этой женщины даже не сел. Он разгуливает на свободе. Отрывается в клубах, трахается каждую свободную ночь, ест любимые блюда, отсыпается до тех пор, пока сон не надоест. Это масло в огонь. И я собираюсь убедить потерявшего мать, что если не избавляться от таких сукиных детей, то мир определённо потеряет существенное количество хороших людей. Хорошие люди не живучи, а плохие, хоть башку проломи, не сдохнут.

***

      Что-то содрогнулось во мне, пока я наблюдала за тем, как сын сталкивает собственного отца с лестницы, а тот катится, ударяясь об углы самыми хрупкими частями тела. Меня напугало это. Эта тихая ненависть вперемешку с жестокостью и желанием причинить ему боль, которую он причинил его матери. И эти последние слова парня...       «Я даже не хочу тебя хоронить, подонок.»       Что бы ни произошло, какие бы изменения ни случились бы на Земле, Небесах и в Аду, неизменным остаётся одно: все разумные существа, созданные для того, чтобы эти миры процветали, были и остаются жестокими. Злоба так прочно прицепилась в наших душах, что уже и искоренить невозможно. Печально, что я в их числе.       Может, он и не обязан был его прощать. Это была его последняя капля терпения. Мне жаль, потому что это моё дело.       По крайней мере, один экзамен был позади.       Я кидаю пустой, не пригодившийся рюкзак куда-то в угол и плюхаюсь на мягкую кровать, сминая голубые простыни и отмечая, что дико соскучилась по этой комнате, своим книгам, рабочему столу и курению у окна, пока Мими нет. Сигарет нет. Новых исписанных каким-то земным писателем бумаг, обернутых в твёрдую обложку — нет. И Мими тоже нет.       И мне внезапно становится так чертовски паршиво на душе, что хочется её к хренам искромсать. Только начало казаться, что всё налаживается, как эти грёбаные пауки и змеи, которых я напридумывала, будто они забираются ко мне в голову, под рёбра и начинают всё травить и жрать там, снова проснулись и принялись за работу. Это уже давно превратилось в болезнь. Даже если в конце концов у меня получится окончательно вышвырнуть Мартина из головы... мне не даёт покоя, что я такой останусь навсегда, периодически отвлекаясь на Люцифера. Периодически всё же утешаемая Мими.       От этого настроение приходится искать где-то в глубинах Ада. А ногти так и рвутся проткнуть кожу, мышцы, рёбра, схватиться за изношенное сердце и швырнуть его в камин с полыхающим огнём. Потому что это, чёртвозьмиблять, больно. Больно при любом раскладе. Но пусть хотя бы один орган больше не будет полыхать в агонии.       Меня вдруг преодолевают мысли, что однажды Люцифер мне надоест. Или я ему. Или возможно моя тяга к нему усилится настолько, что я не буду представлять дальнейшей жизни без него. Боюсь, что могу заболеть им, в то время как у него появятся другие интересы. Жаль, что я снова не имею контроль над ситуацией.       Раньше у меня толком и не было времени о таком размышлять. Разве что ночью, когда нельзя было засыпать. Я была с головой в учёбе, заданиях и тренировках, пытаясь не сидеть без дела, хоть и усталость после каждого дня была адской, я не могла допустить, чтобы этот белобрысый урод проник в мою голову.       И всё же он проникал. Он усаживался там, в моей голове, как в долбанном гнёздышке и снова начинал трахать мне мозг. Показывать в кошмарах такие блокбастеры, что, просыпаясь, меня порой выворачивало.       Я не видела его во сне с тех пор, как оказалась у Люцифера. Потому что сперва он накачал меня эликсиром, и я спала как убитая. Потом спала как убитая, потому что оттрахал так хорошо... С ним, правда, было хорошо. Я почти забыла обо всём, укутанная его крыльями и объятая сильными руками, от которых на утро не на шутку разболелись плечи. Но это было так приятно: он прижимал к себе так сильно, всё время целуя мои щёки и макушку; зарывался лицом в волосы глубоко, вдыхая аромат и хрипя, что я пахну божественно; гладил моё тело, будто опасался, что замёрзну, потому что в его покоях всегда витает прохлада, вопреки тому, что это Ад.       Мы не виделись всего несколько часов. Не то чтобы я соскучилась, но было бы круто снова спрятаться в его руках, как бы приторно это ни звучало.

***

      Можно ли назвать больным человека, который пролежал на кровати, пялясь в потолок несколько часов подряд? Если да, то я полная психопатка. За окном были сумерки. В комнате витали полумрак и холод, от которых впервые захотелось сбежать. Я чувствовала себя просто дерьмово, потому что одиночество ещё никогда не ощущалось таким паршивым, как в последние часы и летящие сейчас секунды моего существования.       Я, блять, не знаю, что происходит. Просто не знаю. Наверняка этому есть объяснение и даже причины, но сейчас я будто мёртвая. Поразительно, насколько быстро и сильно может измениться человеческое состояние вне зависимости от обстоятельств. Ещё утром я была готова перевернуть весь Ад, а сейчас хочу, чтобы меня убили и закопали.       Мои угрюмые мысли прерывает стук в дверь, которую так чертовски не хочется открывать. Если причина моего беспокойства не будет весомой, то я врежу тому, кто стоит по ту сторону.       — Вики Уокер? — гремит суровый, низкий голос, судя по высоким двум рогам, демона, одетого в тяжёлые доспехи по самый подбородок.       Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть в сердитые глаза, и собрать всю волю, чтобы голос не задрожал:       — Она самая. Вам что-то нуж...       — Владыка ожидает вас на аудиенции.       Слова пронзили острыми иглами всё тело, пока мозги начали менять картинки того, как Сатана меня пытает.       За что? За то, что потрахалась с его сыном? Я чуть не всхлипнула от ужаса, но вовремя сдержалась.       Что же... Причина очень даже весомая.

***

      Никогда за всё существование в загробной жизни не питала восторга к Аду. Не моя среда обитания. Не то место, где я чувствовала себя в безопасности, если не считать покоев Люцифера. А ещё меня мутило от того факта, что в этой части замка я ещё не бывала. По моим наблюдениям, это самое дальнее и высокое крыло. И в случае какого-то дерьма я вряд ли сумею унести ноги. А в дерьме я была просто уверена. Ещё не представляя, на кой чёрт понадобилась самому Сатане, я начала строить представления, как меня хоронят. Да, оптимистично, ничего не скажешь.       Чувствовала эту чёртову истерику, пробирающуюся сквозь искалеченные нервы, и еле могла контролировать это паршивое состояние. Ещё не хватало, чтобы я начала выкрикивать бессвязные звуки. Меня напрягал этот страж. Такой огромный, в мощных доспехах. Совсем как тёмный рыцарь из земных сопливых сказок.       Но это даже не так страшно. Страшно то, что сейчас он открыл высокие массивные дверцы из красного дуба, частично украшенные металлическими вставками. Безвкусно, но жутко. Страшна была картина из длиннющего тёмного зала, лишённого какого-либо освещения. Страшен был холод, пробирающийся под самую кожу, всё сильнее дразня мурашки, пробегающие марафон по всему телу с того момента, как увидела этого амбала. Сама не понимаю, что от себя ожидать. Наверняка я прославлюсь какой-то идиотской выходкой, скажу какую-нибудь тупость или что-то вроде этого. Уверена, что выгляжу каменной, но внутри адреналин бурлит так, что не удивлюсь, если сердце просто на хрен разорвётся.       — Ну. Ступай! — амбал не орёт, но тембр звучит так низко и злобно, что...       Блять, да, он тоже меня пугает.       Я сглатываю настолько тихо, насколько могу, и вхожу, а дверцы за спиной захлопываются так громко, что шум выбивает из меня весь душок. Чтоб тебя...       Стою как вкопанная. Нереально напуганная. Готовая выброситься из окна головой вниз, но суицидальные мысли прерывает мужской тягучий голос:       — Дочь Ребекки.       Он явно спокоен. Но яро желает вселить в меня ещё больший страх. И у него, сука, получается. Пытаюсь держаться изо всех сил, но он настолько силён, что бит сердца слышен прямо в висках.       — Шлюха Люцифера.       Сердце падает в пятки. Нет, блять, у меня нет голоса, чтобы возмутиться и послать его. Пусть думает, что хочет. А я думаю о том, как бы отсюда убраться. Потому что, сука, невозможно здесь находиться и вместе с тем чувствовать себя живой.       Раздаётся его короткий смех. Я не могу понять даже примерно, где он стоит: спереди или сзади.       — Дьявол... А я-то считал, он на эликсиры подсел, но нет. Здесь дрянь похлеще наркоты. И как давно он тебя трахает, Уокер? — голос сочится скукой и отвращением.       Если я развернусь и побегу к дверям... Если... Чё-о-орт...       У меня органы сжимаются, когда в следующую секунду ощущаю его тяжёлое и горячее дыхание на лице.       Он просто прикончит меня. Просто. На хрен. Грохнет. И выбросит. Я знаю, мне недолго осталось, но перед смертью надышаться невозможно.       — Я не шлюха, — выходит ровно, к моему безразмерному счастью, даже почти злобно. — И не дрянь, — поднимаю взгляд, тотчас встречаясь с его горящими карминами, так сильно похожими на Люцифера.       На секунду вскидывает густые, злющие брови. Мне на миг показалось, что он рассмеётся надо мной, но я просто отлетаю к стенке и знатно ударяюсь затылком и крыльями о стену от сильной пощёчины.       — Он обычно учит манерам своих проституток, но тебя, вероятно, не успел, — шипит. Но затем закатывает рукава рубашки и просто пожимает плечами. — Придётся мне.       А у меня голова трещит как в мигрени... Где Люцифер? Что его папаше от меня нужно? Долбанная семейка.       Цепляется обеими руками за ткань, обтянутой на ключицах, рывком поднимает с пола и вбивает в стену, возобновляя боль у лопаток. У меня ноги висят над полом, как у повесившейся, зато лица у нас на одном уровне.       У Сатаны изогнутые в отвращении губы, раздувающиеся крылья ровного носа и всё ещё горящие огнём глаза.       — Скажи, каково быть дочерью самой блядской женщины всех миров? Тебе хорошо? Дьявол... так и знал, что ты здесь появишься и подползёшь к нему. Женщины Уокер — это такая отрава... И такие проблемы!       Он отрывает и снова впечатывает меня в камень. Потом снова. Снова. И снова, образовывая глубокую вмятину, трещины, и кровь, льющуюся у меня из носа и рта. Отпускает, позволяя мне тряпкой упасть на пачкающийся от алой жидкости пол.       Чтобы следом за этим зажарить мои органы, как на сковороде, вырывая из меня поначалу лишь рваные вздохи и всхлипы, а затем и истошные вопли. С каждым мигом чувствуя, как прорываются голосовые связки, я бессильно откинула голову, не представляя, что ожидает меня дальше.       Но дальше ничего не последовало. Я осталась лежать в луже своей крови, пока Сатана стоял у моей головы. И у меня было дерьмовое предчувствие, что он проломит мне череп. Просто стоял и свирепо дышал, пока я пыталась найти силы восстановить переломанные кости и вернуть отправившиеся в ад органы. Так и не поняла, какого хрена он от меня хотел.       — Ничего личного, Уокер, — с этими словами он медленно присел на корточки, не отнимая от моего лица взгляда, — Полагаю, тебе следует пожаловаться мамочке, вдруг она обратит внимание на что-то, кроме своей пизды.       Грудь сдавливало всё сильнее и сильнее, пока всё же из меня не вырвался рваный крик. Я почувствовала, как что-то тёплое вытекает из глаз, и, не прикасаясь к лицу пальцами, поняла, что это кровь. Она была повсюду. Я захлёбывалась ею, начала ею кашлять, с трудом повернув голову в сторону.       У него были старые счёты с Ребеккой или хотел наказать Люцифера? Похер. Сейчас меня волновало только одно: не умереть.