Нет дыма без огня

— Вы спите? — Сплю. — Будильник у кровати показывал два часа три минуты пополуночи. — Кто это? — Арсений Попов. Антон застонал, глубже засовывая голову в подушку, чуть не уронив телефонную трубку. — Опять что-нибудь стряслось? — Да. Он почувствовал тревогу в его голосе и окончательно проснулся. Явно что-то серьезное. Антон сел и включил настольную лампу у кровати. — В чем дело? — Вы знаете шоссе, которое все называют «Дорога Старого Балларда»? — Приблизительно знаю, где оно находится. — Доезжайте по нему до ресторана «Молочная ферма» и дальше еще две мили к югу. Справа будет съезд. Вы его не пропустите, там стоит старая мельница. Проедете немного, и слева будет фермерский дом. Около него увидите мой «линкольн». Захватите с собой ваши причиндалы. — Какие причиндалы? — Докторские. И поторапливайтесь. — Я… Арсений положил трубку. Антон отбросил одеяло, опустил ноги на пол, бегом принялся за сборы. Вызов срочный, и он действовал автоматически. Только когда Антон уже мчался по темной безлюдной дороге, он подумал о том, стоит ли вообще откликаться на подобный звонок. Если Поповы действительно хотят избавиться от него навсегда, то что может быть лучше, чем завлечь его посреди ночи ложным вызовом, после которого он уже никогда не вернется домой? Антон накинул на себя первое, что попалось ему под руку, сунул ноги в кроссовки. Побросал в сумку инструменты и лекарства, самые необходимые для оказания первой помощи, но не для сложных случаев. Возможно, его заманили в ловушку, но Антон не мог отказаться. И, как ни странно, настойчивость, прозвучавшая в голосе Арсения, показалась ему искренней. Он увидел мельницу, когда уже проехал мимо нее. Если бы Арсений не упомянул эту мельницу, он никогда бы не заметил узкую без указателя поворота дорогу. Антон подал назад и резко свернул вправо. Почти тут же фары осветили деревенский дом. Как и говорил Арсений, перед домом стоял желтый «линкольн». Он остановился рядом, схватил сумку и выскочил из машины. Изо всех сил залаяли собаки. Арсений ждал его приезда, стоя у окна. Как только он въехал во двор, он выбежал на крыльцо. К сожалению, он на секунду запоздал, и стая охотничьих собак, прятавшихся по закоулкам, обнажив клыки, ринулась к машине. Их лай и рычание слились в оглушительный шум. Антон в страхе забрался на капот машины. Арсений пронзительно свистнул, и лай тут же стих. Собаки, повизгивая, разошлись по своим углам. — Господи! Они могли меня разорвать на куски. — Теперь все в порядке. Давайте быстрее. Антон с опаской опустил одну ногу на землю. Из темноты раздалось угрожающее рычание. Арсений приказал: «На место», и собака смолкла. Антон направился к двери. — Чей это дом? Зачем вы меня сюда вызвали? — У Анны выкидыш. Доктор остановился и со значением посмотрел на него. Резким движением головы он предложил доктору зайти внутрь. В освещенной гостиной Арсений заметил, что на лице Антона не было минимального количества косметики, которою он всегда наносил на небольшие покраснения. Он также не успел причесаться, и его волосы были в беспорядке. Это ему напомнило их первую встречу. Тогда доктор не знал его имени. Тогда он несколько раз ему улыбнулся, даже угрожая известить шерифа об огнестрельной ране. Сегодня Антон не улыбался. На его лице было написано уничтожающее презрение. — Где она? — Сюда. — Когда началось кровотечение? — Кровотечение? — повторил Арсений за ним. — Да она почти истекала кровью, когда я сюда явился. Попов провел его по узкой длинной прихожей, стены которой были увешаны фотографиями в рамках, повествующими об истории семьи Суриковых. Некоторые из них пожелтели от времени. Одна из недавних — фотография Анны в шапочке и мантии на церемонии вручения школьных дипломов. Арсений пропустил Антона вперед, и тот вошел в комнату, где на односпальной кровати лежала Анна, прижимая к груди плюшевого медведя и тихо всхлипывая. — Анна, доктор приехал. — Он подошел к кровати и взял ее за руку. Рука была вялой и холодной. Арсений попытался ее согреть между своими ладонями, чтобы она не казалась такой безжизненной. Он не знал, что хуже: ее теперешний упадом духа или предыдущая истерика. Анна нашла его по телефону в баре «Над пальмой». — Это какая-то женщина, — сказал Илья, передавая ему трубку. — Говорит, ваша сестра ей посоветовала поискать вас здесь. Похоже, она немного взволнована. Явное преуменьшение. Арсений с трудом мог расслышать ее голос сквозь шум в баре, но сразу понял, что она на пределе. Когда он приехал на ферму Суриковых и вбежал в дом, а потом в спальню Анны, то увидел на простынях сгустки темной крови. Он немедленно позвонил Антону Шастуну. — Здравствуй, Анна. — Антон склонился над девушкой и осторожно положил ей на лоб свою ладонь. — Все будет в порядке. Я обо всем позабочусь, не беспокойся. Антон был само внимание, но Анна оставалась безучастной. — Я потеряла ребенка. — Ты в этом уверена? Анна кивнула и посмотрела в угол комнаты, где Арсений бросил в кучу снятые с кровати запачканные простыни. Антон обратился к нему: — Пожалуйста, выйдите. Он пожал руку Анны. — Держись, дорогая. Если понадоблюсь, я рядом, в гостиной. Арсений, пятясь, вышел из комнаты. Антон как раз надевал на руку Анны манжет, чтобы измерить давление. В гостиной он встал у широкого, почти во всю стену окна и устремил взгляд в ночь. Вдали от городских огней звезды особенно ярко сияли в небе. Он никогда не переставал изумляться их множеству. Именно поэтому Арсений любил летать ночью. Только ночью можно оценить бесконечность небесного простора и обрести душевный покой. Если бы теперь он мог оказаться там, наверху. Одна из собак вбежала на крыльцо, шумно попила воды из миски, легла, положив голову на лапы, и заснула. Раздался печальный крик ночной птицы. Иногда стены старого дома скрипели и словно вздыхали. И все. В остальном кругом царила тишина. Что же происходило в спальне? Как долго там пробудет доктор Шастун? Время почти остановилось. Когда наконец отворилась дверь, Арсений бросился навстречу Антону. Не сняв хирургических перчаток, он нес запачканные простыни. — Ей нельзя это видеть. Их надо замочить. Он провел его на заднюю крытую веранду, к большой раковине для всякого рода грязной работы. Антон сложил туда простыни и залил их холодной водой. — А вы неплохо знакомы с домом. — Отец Анны, считайте, лучший охотник в Восточном Елбурге. Я много охотился с ним вместе, еще когда был мальчишкой. — Поэтому вы знаете, как утихомирить собак. — Да. А тут мы умывались после того, как освежевывали добычу. — Он кивнул в сторону раковины, наполненной порозовевшей от крови водой. Вид крови прежде никогда не вызывал у него волнения. Арсений видел страшные боевые ранения, людей, обгоревших до костей во время пожара на нефтяных скважинах; он видел даже головы казненных мусульманских женщин, обвиненных в супружеской измене. Он думал, что у него стальные нервы; что он застрахован на случай подобных сцен; что ничто не может вывести его из равновесия. Арсений ошибался. Вид этой крови его глубоко тронул. Пересиливая тошноту, он провел рукой по лицу и отвернулся от раковины. — Я обследовал выделения, — сказал Антон, словно читая его мысли. — Это выкидыш. Он кивнул. — Где ее родители? — Они сегодня поехали с младшими детьми в Тарсо-городок, — ответил он механически, глядя, как он стягивает с рук перчатки. — Анне нездоровилось, и она осталась дома. Это только к лучшему. Она еще не сказала им о ребенке. Представляете картину, если бы это случилось не дома в постели. Страшно подумать, — добавил он мрачно. — К тому же, чем меньше людей знают об этом, тем лучше? Особенно для вас. Вам повезло, теперь вы избавились от камня на шее. Ему пришлось собрать всю свою волю, чтобы сдержаться. Когда вода в раковине дошла до краев, Антон закрыл кран. — Я сделал Анне укол для остановки кровотечения и дал успокоительное, чтобы помочь уснуть. Пусть утром она приходит ко мне, я сделаю выскабливание. — Хорошо. Ее родные должны вернуться только завтра поздно вечером. — К тому времени она уже будет дома, и я рекомендую постельный режим на несколько дней. Анна может сказать им, что у нее болезненная менструация, что, в общем-то, почти соответствует действительности. — После полной значения паузы он добавил: — Я также очень рекомендую в течение нескольких недель воздержаться от половых сношений. Придется вам пока развлекаться на стороне. Арсений поймал его взгляд. Копируя язвительный тон, Арсений спросил: — Есть предложения? Они все еще смотрели в глаза друг другу, когда собаки снова залились лаем. Хлопнула дверь машины. На крыльце раздался топот бегущих ног. — Анна! Арсений обошел Антона и направился в гостиную. Валерий Шустов в растерянности стоял посередине комнаты, не зная, куда ему кинуться. — Арсений? — воскликнул он. — Что вы тут делаете? Мы с приятелями сегодня ездили в Вьюлонг, чтобы немного встряхнуться. Когда я вернулся, брат мне сказал, что вы звонили. Просили передать, чтобы я двигал сюда. Что случилось? Почему никого нет? Где Анна? — Она у себя в спальне. Валерий с удивлением посмотрел на Антона, который только что вошел в комнату; затем перевел взгляд на Арсения. — Что здесь происходит? — Это доктор Шастун. — Доктор? Для Анны? — спросил он, все более волнуясь. Арсений положил руку на широкое плечо молодого человека. — У нее случился выкидыш, Валерий. — Вы… — Он громко проглотил слюну, бросил еще один взгляд на Антона, потом на Арсения. — Господи! — Он бросился к дверям, оттуда в коридор и ворвался в спальню Анны. — Анна! — Валерий? Это ты, Валерий! Какое несчастье! Арсений посмотрел на Антона. Доктор в изумлении смотрел на него; лицо побледнело, рот удивленно приоткрылся. — Мне жаль вас разочаровывать, — сухо проговорил он, — но это был не мой ребенок. Анна обратилась ко мне за помощью, потому что знала, что на меня можно положиться. Он задержался всего на секунду, чтобы Антон прочувствовал глубину его справедливого негодования, затем резко повернулся и направился в спальню Анны. Валерий сидел на краю постели, прижимая к себе Анну, гладил ее по спине и плечам. Оба плакали. — Почему ты мне не сказала, Анна? Почему? — Я боялась, что ты откажешься от стипендии и не станешь учиться. Я не хотела, чтобы мы с ребенком стали для тебя обузой. — Милая, пока я могу играть в футбол, меня всюду примут с распростертыми объятиями. Колледжу безразлично, есть ли у меня гарем или куча детей. Ты должна была мне сказать. Представляю, сколько ты перестрадала. — Арсений помог. Я знала, как ты его уважаешь. Когда я совсем растерялась, я попросила его совета. Он настаивал, чтобы я сказала тебе, но обещал держать все в секрете. — Анна, я решил, что больше не стоит хранить эту тайну, — вступил в разговор Арсений. — Валерий имел право знать, поэтому я ему позвонил сегодня. — Вы правильно сделали, — горячо подхватил Валерий. Анна уткнулась в грудь Валерия. — Я очень без тебя скучала. — Я тоже. Когда ты со мной поссорилась, я сначала очень разозлился. Потом обиделся. Я не мог понять, почему ты меня разлюбила. — Я не разлюбила. И никогда не разлюблю. Я тебя так сильно люблю, что боялась помешать тебе учиться. — Как же ты можешь мне помешать, Анна. Ты же моя половинка. Разве ты этого не знаешь? — Валерий наклонился и нежно поцеловал ее в губы, потом тихо добавил: — Как жаль, что мы не уберегли нашего ребенка. Анна опять расплакалась, и Арсений понял, что пришло время оставить молодых влюбленных наедине, чтобы они разобрались в своих чувствах и смирились с утратой. Он взял черную сумку Антона. — Уберись на задней веранде до возвращения родителей, — велел он Валерию. — А утром отвези Анну к доктору Шастуну. Никто ничего не узнает. Молодой человек кивнул. — Спасибо, Арсений. Вы настоящий друг. Арсений поцеловал кончики своих пальцев, прикоснулся ими ко лбу Анны и вышел из комнаты. Он нашел Антона в гостиной; тот сидел на диване, обхватив себя руками. Он с упреком посмотрел на Арсения. — Вы могли бы мне сказать. — И лишить вас удовольствия? Вспомните, как вы торжествовали, презирая меня. — Я очень сожалею, что так получилось. Я должен попросить у вас прощения. Внезапно Арсений почувствовал себя страшно усталым и неспособным далее выяснять отношения. Всякий раз при встрече они готовы вцепиться друг другу в глотку. Напряжение последних часов давало о себе знать; он чувствовал себя опустошенным, воинственный дух покинул его. — Забудем об этом, — сказал он. Антон поднялся с дивана и взял свою черную сумку. Она буквально оттянула ему руку своей тяжестью. — Как вы себя чувствуете? — спросил Арсений. — Похоже, вам нездоровится. — Он тоже выглядел утомленным, усталым до предела и выдохшимся. — Вы очень бледны. — Ничего удивительного. Вы пробудили меня от глубокого сна, и у меня не нашлось времени, чтобы подкрасить щеки. — Он направился к входной двери. — Я могу выбраться отсюда без того, чтобы меня не растерзали проклятые собаки? Арсений вышел из дома вместе с ним. Собаки было заворчали, но подчинились его повелительному голосу. Как только Антон сел в машину, он положил голову на руль. — Вы уверены, что вам не нужна помощь? — Я просто устал. — Он поднял голову и протянул руку, чтобы закрыть дверь. Арсений проследил, как он тронулся с места. Он продолжал смотреть Шастуну вслед, когда садился в «линкольн». Антон ехал медленно и неуверенно, как начинающий водитель. На развилке Арсений подумал, не вернуться ли ему в бар «Над пальмой». Было уже очень поздно. Из посетителей там остались только самые закоренелые алкоголики. Ему не хотелось напиваться. Но он также не хотел возвращаться домой, где чувствовал себя чужим. Задние огни машины Антона исчезли за холмом в противоположном направлении. — Будь все проклято, — пробормотал он, поворачивая «линкольн» вслед за ним. Несмотря на его уверения, Антон выглядел неважно. И по его вине: он вытащил доктора из кровати посреди ночи. Арсению надо удостовериться, что он доберется до дома. Антон не заметил, что Арсений его сопровождал, и неприятно удивился, увидев въезжающий во двор «линкольн» как раз в тот момент, когда он отпирал заднюю дверь дома. — У меня нет приема! — крикнул он. Арсений не обратил внимания на его слова. — Что вам еще надо? Почему вы не можете оставить меня в покое? У него срывался голос. Антон показывал свою слабость, и Попов не мог этого не заметить. Слезы, которые Шастун сдерживал, пока вел машину, наполнили глаза; он видел Арсения, как в тумане. Антон повернулся к нему спиной и вставил ключ в замок. Во всяком случае, попытался вставить, но он плохо видел и никак не мог попасть в замочную скважину. Арсений протянул руку из-за его спины. — Давайте я. — Убирайтесь. Он отобрал у врача ключ, легко вставил его в замок и открыл дверь. Раздался сигнал тревоги. Арсений вошел в дом впереди него и сразу же направился к щитку сигнализации. — Какой у вас код? Антон хотел послать его к черту, вышвырнуть из дома собственными руками, но у него не нашлось сил ни на то, ни на другое. — Четыре ноль четыре пять. Он нажал на кнопки, и гудение прекратилось. — Не думайте, что вы в выигрыше, раз знаете код, — проговорил он плаксиво. — Я его завтра изменю. — Где у вас кофейник? — На кухне. Зачем он вам? — Да потому что вы совсем раскисли, того и гляди перевернетесь вверх тормашками. Чашка крепкого черного кофе поможет вам избавиться от ваших бед, уж не знаю, какие они у вас. — Вы моя беда. Оставьте меня в покое, и все будет в порядке. Неужели вам трудно это сделать? Прошу вас. Это ведь так просто. Уходите! Ему совсем не хотелось унижаться перед Поповым, но Антон уже не контролировал ситуацию. Его голос сорвался на двух последних словах. Он хотел показать ему рукой на дверь, но вместо этого прижал ее к губам, заглушая рыдание; колени подогнулись, и он упал на ближайшее кресло. Слезы ручьями хлынули из глаз. Плечи затряслись. Несмотря на все его старания, он не смог сдержать громких всхлипываний. Положив руку на спинку кресла, а на нее голову, Антон дал волю слезам. Он позабыл о своей гордости. Печаль, горечь, боль вырвались наконец наружу; слишком долго их держали взаперти, чтобы сразу загнать обратно. Арсений, к его чести, не задавал ненужных вопросов и не выражал сочувствия. Темнота в комнате в какой-то степени скрывала Антонов позор. Он плакал до тех пор, пока у него не разболелась голова. Потом Антон несколько минут сидел, спрятав лицо в руках, и остатки рыданий сотрясали его тело. Они постепенно затихали, Антон все еще вздрагивал, но взрыв эмоций был уже позади. В конце концов он поднял голову, ожидая, что он стоит рядом, наблюдая за спектаклем. Однако в комнате никого не оказалось, но неяркий свет из кухни проникал в коридор. Антон с трудом поднялся на ноги, пригладил волосы и направился туда. Арсений стоял, прислонившись к плите. В кухне горел только свет над плитой, освещавший горелки. Его лицо было в тени; он пил кофе из дымящейся чашки. Арсений нашел бутылку бренди и поставил ее на кухонный прилавок. Антон почувствовал душистый аромат бренди, смешивающийся с запахом свежесваренного кофе. Заметив его, Арсений указал на кофеварку. — Вам налить? — Спасибо, я сам. — Голос прозвучал хрипло после долгого плача. Антона беспокоило, что он расположился на его территории и чувствует себя как дома в его кухне в эти предрассветные часы. Арсений Попов, сам объявивший себя его врагом, рылся у него в кладовке, трогал его вещи, а вот теперь угощает его кофе в ее собственной кухне. — Ну как, лучше стало? Доктор прислушался, ожидая распознать нотки сарказма в его на первый взгляд невинном вопросе, но их не было. Антон кивнул, налил себе кофе и сел у стола. Он сделал глоток. Кофе был горячий и крепкий, таким его должен варить мужчина. — Теперь вы можете идти. Вам больше нечего здесь делать. За меня не беспокойтесь, у меня нет склонности к самоуничтожению. Не обращая внимания на его слова, Арсений отошел от плиты, прихватив с собой бутылку, и сел напротив него. Он подлил ему в чашку большую порцию бренди. Его настойчивый изучающий взгляд невольно вызывал замешательство. Кончиками пальцев он поглаживал гладкую поверхность чашки, которую держал, обхватив сильными загорелыми руками. Антон отвел глаза в сторону: эти руки, казалось, гипнотизировали его. — Так в чем же дело? Антон поправил волосы и, преодолевая смущение, спросил: — А вам-то что? Он склонил голову и тихонько чертыхнулся. Волосы у него на голове росли непокорными прядями. Даже в полумраке Антон мог разглядеть отдельные вихры. Самый талантливый парикмахер вряд ли сумел бы с ними справиться. Возможно, поэтому он носил длинные волосы без какой-либо определенной стрижки. Когда Арсений поднял голову, в его глазах Шастун увидел злость. — Вы не хотите, чтобы я был хорошим? — Вы не хороший. — Возможно, я хочу перемениться. — Доктор вздохнул, чем еще больше усилила его злость. — Давайте позабудем прошлые обиды, ладно? И навсегда. Почему вы называете меня по фамилии? Почему не по имени? Ну хотя бы иногда? А я буду называть вас Антон. По рукам? — Арсений смотрел Антону в глаза, пока он не опустил взгляда. Арсений принял это за согласие и сказал: — Спасибо за помощь. Мне это было не по плечу, я сразу понял, как только увидел, в каком состоянии Анна и физически, и морально. Такое бывает только в страшном сне. А вы оказались на высоте, как и подобает профессионалу. Вы… удивительный. И снова Антон попытался уловить сарказм в его голосе, но сарказма не было. Он понимал, как трудно ему произнести эти слова. Было бы невежливо не откликнуться. — Благодарю вас. — Затем, рассмеявшись смущенным смехом, добавил: — Между прочим, я лучше всего себя проявляю в чрезвычайных ситуациях. Я забываю о страхе. А разваливаюсь потом. Когда все кончается. Молчание, казалось, будет бесконечным. Когда Арсений заговорил, его голос звучал ласково, словно приглашая довериться: — Так почему же вы рыдали, Антон? Он почувствовал, что его трогает не только его тон, но и то, что он назвал его Антоном. Он все еще колебался, не желая открывать ему свою душу. Хотя какая теперь разница? Он стал свидетелем его позора. Горло болело от долгого плача. Антон откашлялся. — Моя дочь. Я плакал о своей дочери. — Я так и подумал. В чем же дело? Он откинул назад голову, немного покрутил шеей. — Иногда, когда речь идет о ребенке, это вызывает у меня страшные воспоминания. Аглая умирает снова и снова. — Он вытер нос бумажной салфеткой, которую взял из коробки на столе. — За последние дни произошло уже два таких случая. Сначала Маша Миронова. А вот теперь нерожденное дитя Анны… Бессмысленная гибель маленького, невинного, беззащитного существа… — Он беспомощно пожал плечами. — Подобные вещи меня трогают. Глубоко. — Антон отпил из чашки, которая казалась ему очень тяжелой из-за дрожавшей руки. Бренди пришлось кстати. Оно согревало и успокаивало его. — Расскажите мне о ней. — О ком? Об Аглае? — Красивое имя. — Она тоже была красивой. — Антон, словно оправдываясь, улыбнулся. — Я знаю, каждый родитель думает так о своем ребенке, но Аглая была действительно очень хорошенькой. Как только появилась на свет. Белокурая и голубоглазая, словно ангел. У нее было очаровательное лицо и розовые щеки. И она росла спокойным ребенком, редко плакала, даже совсем маленькой, и была всем довольна. У нее был покладистый характер. Она все время улыбалась. Даже незнакомые люди это замечали. Ее улыбка согревала как солнечный свет. Совсем как солнышко, — повторил Антон задумчиво. — Она заражала улыбкой всех вокруг и озарила новым светом мою жизнь. — Кофе в чашке остыл. Антон обхватил его руками, чтобы удержать тепло. — До ее рождения я был страшно несчастлив. Работа Алексея занимала все его время и требовала больших усилий. Эргнас ужасная страна. Я боюсь о ней даже вспоминать. Там отвратительно все. Климат, природа, люди. Изгнание стало самым тяжелым временем моей жизни. Или это тогда мне так казалось. Я узнал настоящее горе, когда потерял своего ребенка. — Он снова замолчал, борясь с нахлынувшими воспоминаниями, прижал ладонь к губам и с трудом проглотил слюну. Только справившись со своими чувствами, он продолжил рассказ. — Присутствие Аглаи скрашивало жизнь даже в таком кошмарном месте. Когда я кормил ее из бутылочки, то набирался сил наравне с нею. Долго после того, как она стала питаться сама, я не мог к этому привыкнуть. — Антон положил руку на грудь, вновь ощущая ту самую боль, которую испытал, перестав кормить Аглаю детской смесью. Внезапно он пришел в себя, опустил руку и взглянул на Арсения. Тот сидел неподвижно, не спуская с него глаз. — И тогда она умерла. — Она не умерла. Ее убили, — поправил Арсений. Антон отхлебнул кофе, но он уже остыл, и он отодвинул чашку в сторону. — Вы правы, это большая разница. — Да. Он ждал, что он еще скажет, но Арсений молчал. — Что вы хотите, чтобы я еще вам рассказал? — Ничего, — ответил Арсений тихо. — Но мне кажется, вам надо выговориться. Он хотел послать его подальше, но слова замерли у него на губах. Ему было не до противостояния. К тому же Арсений, наверное, прав. Это пойдет ему на пользу. — Мы ехали в гости, — начала Антон. — Богатый местный бизнесмен праздновал день рождения одного из своих семерых детей. Я не хотел ехать, знал, что все будет устроено напоказ. Богачи в этой стране так хвастаются своим богатством, что начинаешь сочувствовать повстанцам. Как бы там ни было, Алексей настоял, чтобы мы поехали, так как хозяин был влиятельным человеком. Я нарядил Аглаю в новое платье. Желтое. Это ее цвет. Завязал ей желтый бант, на самом верху, где самые густые локоны. — Антон притронулся к своей голове, чтобы показать, как он это сделал. — Мы ехали с шофером, потому что так солидней. Алексей сидел на переднем сиденье. Мы с Аглаей — сзади. Мы с ней играли «в ладушки». Машина остановилась на красный свет на большом перекрестке. Аглая веселилась и смеялась. Она была счастлива. — Антон не мог продолжать. Он подпер голову рукой, зажмурил глаза, через некоторое время заговорил снова. — Шофер остановился на красный свет. Неожиданно машину окружили вооруженные мятежники в масках. Я сначала ничего не понял. Все происходило слишком быстро. Я заметил что-то неладное, когда шофер упал лицом на руль. Ему прострелили голову с близкого расстояния. Вторая пуля разбила переднее стекло. Она попала в Алексея. Третья пуля тоже предназначалась ему, но он сполз на сиденье. Пуля попала в Аглаю. Вот здесь. — Антон показал на шею. — Ее кровь брызнула мне в лицо и на грудь. Я закричал и упал на нее, чтобы ее прикрыть. Вот тогда ранили и меня, сзади в плечо. Я и не почувствовал этого. — Он остановился, глядя перед собой. Ему стало трудно продолжать, но он знал, что процесс выздоровления часто бывает болезненным. — Прохожие начали кричать. Пассажиры выскочили из соседних машин, рассыпались во все стороны в поисках укрытия. Но им ничто не грозило. Мятежников интересовали только мы. Трое из них открыли переднюю дверь и схватили Алексея. Он кричал от боли и ярости. Кажется, кто-то из нападавших ударил его в висок рукояткой пистолета. Алексей потерял сознание еще до того, как они его перенесли в свой грузовик. Я прочитал все это в газете уже после того, как его казнили. В момент похищения мне было ничего не известно. Я знал только одно: моя девочка умирает. Я это знал, но не мог с этим примириться, — продолжал он охрипшим голосом. — Я кричал. Я не мог остановить кровотечение, засунул в рану на шее палец, чтобы остановить кровь. Полиция прибыла буквально через несколько минут после нападения, но я не мог успокоиться. Они вырвали Аглаю у меня из рук, потащили меня к машине «скорой помощи». После этого я ничего не помню, я потерял сознание и пришел в себя в больнице в Майами. Антон не чувствовал, что слезы бегут у него по щекам, пока одна слеза не попала ему в уголок рта. Он ее слизнул. — Нападение на нашу машину стало официальным началом революции. Мятежники напали и на тот дом, куда мы ехали. Они устроили там настоящее побоище. Выжили лишь немногие, они-то потом обо всем рассказали. Можно не сомневаться, что и мы тоже были бы убиты. Непонятно, для чего они нас атаковали по дороге туда. Из-за случая с Алексеем Соединенные Штаты закрыли посольство в Эргнасе, точнее, то, что от него осталось после разграбления, и разорвали дипломатические отношения с новым правительством. После казни мятежники вернули тело Алексея в Штаты. Это скорее было издевательством, чем проявлением великодушия, потому что они также прислали госсекретарю снимок расстрела. Они не вернули останков Аглаи и не прислали никаких снимков ее тела или гроба. Никакого документа о ее смерти. Ничего. Они оставили без ответа все требования Вашингтона или предоставить дополнительную информацию, или вернуть ее тело. Через некоторое время Вашингтон потерял интерес к этому событию и перестал предпринимать какие-либо шаги. Я еще продолжал посылать просьбы в Эргнас, но что касается нашего правительства, то для него это дело уже не представляло интереса. Господи. — Он закрыл лицо руками. — Моя девочка все еще там. Я с ней не попрощался. Не увидел ее в последний раз. Не поцеловал. Она где-то там одна, в этом ужасном месте. Она… — Успокойтесь, Антон. — Арсений быстро подошел к нему, остановился рядом, погладил по голове. — Вы правы. Это действительно кошмар, но для Аглаи все кончилось в одно мгновение. Она не испытала страха или боли. — Вся боль выпала на мою долю. И я благодарю Бога за это. Но иногда боль так невыносима, что мне кажется, я больше не выдержу. Я не нахожу облегчения. — Он прижал к груди сжатую в кулак руку. — Боль меня терзает. Я хочу вернуть сюда мою девочку! — Тише, пожалейте себя. Не надо. — Арсений поднял его на ноги. Обнял. Автоматически Антон уцепился за его рубашку, прижался лицом к его груди. — Я никогда не смогу этого забыть. Но есть моменты, которые я не могу вспомнить. Как если бы из фильма вырезали несколько кадров, а мне кажется, что они важные. Я напрягаю память, но у меня ничего не получается. Иногда я вот-вот готов найти разгадку, но она опять от меня ускользает. Словно я боюсь узнать правду. Страшусь неизвестного. — Ш-ш-ш. Все в порядке. Все кончилось, вам ничто больше не грозит. Эти слова Арсений шептал, уткнувшись в кудрявые волосы, потом его губы прижались к чужому лбу. Как хорошо, когда тебя обнимает кто-то сильный. У доктора не было никого, с нем бы он мог поделиться своим горем. Родители винили его во всем случившемся, включая и смерть Аглаи. Все друзья его покинули, когда его имя замелькало на первых полосах газет в качестве любовника Адама. Годы он нес эту тяжелую ношу. Какое неожиданное счастье хотя бы на мгновение найти опору, переложить на чьи-то плечи часть груза. Арсений кончиками пальцев приподнял его подбородок и слегка прикоснулся губами к его губам. — Перестаньте плакать, Антон. — Антон чувствовал его дыхание. — Не надо. — Снова он скользнул губами по его губам. — Не плачьте. Затем последовал поцелуй, продолжительный, жаркий, влажный. И вопрошающий. У Антона невольно закрылись глаза. Его закружило в теплом водовороте. Он с готовностью подчинился и отправился в чувственное путешествие, где главным стало одно: слияние. Губы, прижатые к губам, язык к языку, мужчина к мужчине. Антон и не догадывался, что в нем живет такая примитивная потребность. Его реакция была инстинктивной. Его руки жадно ухватились за чужие плечи. Он выгнулся, прижимаясь к его телу чисто инстинктивным движением, молчаливой просьбой о близости. Словно издалека, Антон услышал его негромкое проклятие, потом почувствовал, как его руки соскользнули с его плеч на спину, потом ниже, на бедра, подтягивая Антона к себе. Ближе. Еще ближе. Возможно, неожиданный и отрезвляющий контакт с его телом или возвращение здравого смысла и ощущение близкой опасности вернули его из чувственного мира обратно в холодную действительность. Он вырвался из его рук и повернулся к нему спиной. Оперся на стол. Несколько раз глубоко вздохнул, безуспешно пытаясь справиться со вспыхнувшим желанием. — Отвезите меня туда. Арсений молчал. Он повернулся к нему лицом. — Отвезите меня туда. Я должен знать, что случилось с моим ребенком. Я должен увидеть свидетельство о ее смерти, притронуться к земле, в которой она похоронена. Разобраться… хотя бы в чем-то. Его лицо ничего не выражало. — Последняя встреча, последнее прости так важны для оставшихся в живых. Вот почему мы устраиваем церемонию похорон, произносим надгробные слова, устраиваем поминки. Он по-прежнему молчал. — Скажите что-нибудь, черт бы вас побрал! — Значит, вы не блефовали. Вы действительно хотите туда поехать. — Да. И вы меня туда отвезете. — Он сложил руки на груди. — Почему вы считаете, что я пойду на подобную глупость? — Да потому, что вы понимаете мою правоту. Адам способствовал назначению Алексея в Эргнасе. Моя дочь лишилась жизни из-за трусливых политических махинаций вашего брата. — Это еще надо доказать, — ответил он. — И поэтому, чтобы меня убедить, вы решили добавить к аргументам пару пламенных поцелуев? У него загорелось лицо и уши. — Это разные вещи, — возразил он. Арсений насмешливо хмыкнул. — Знаете, док, вы оправдали все мои ожидания. Можно сказать, даже их превзошли. — Он тихонечко свистнул, одновременно помахивая рукой, как если бы обжегся о что-то горячее. — Один поцелуйчик, и вы готовы, крошка. — Он снова ядовито хмыкнул, оглядывая его, и направился к двери. — Ищите себе другого дурака. Я не собираюсь проводить свой отпуск в зоне военных действий. И еще я точно не намерен пользоваться объедками после моего брата. Арсений так расстроился, что плохо соображал, садясь за руль. Он повел «линкольн» по шоссе, словно так, напролом через ночь, презирая опасность. Шастун его разозлил, ну и что, в этом нет ничего нового или удивительного. Удивительно то, что он разозлился на самого себя. Он, который никогда не анализировал свои действия и не извинялся за свои поступки, теперь испытывал чувство вины, потому что желал любовника своего покойного брата. Если бы обстоятельства изменились, если бы Шастун его поощрил, он бы уже сейчас стаскивал с себя сапоги. Господи, неужели он такая размазня, что позарился на человека, погубившего брата? Анита совершенно права в отношении него. Кто лучше знает характер ребенка, чем его собственная мать? Он испорчен до мозга костей, как и его отец. Когда речь шла о возможных партнерах, он забывал о стыде и совести. Будь он другим человеком, ему не пришлось бы сейчас обуздывать свои чувства и кое-какие части своего тела и его не мучил бы вкус его поцелуя. В детстве и юности они с Адамом пользовались вместе многими вещами, иногда по собственному желанию, иногда по указанию родителей. Они обменивались свитерами, лосьоном для бритья и скейтбордами. Но никогда не обменивались партнерами. Даже благосклонными к ним девочками и мальчикам в школе. Даже шлюхами. Это молчаливое соглашение родилось во времена их юности, возможно, потому, что любовь была единственной ареной, где они не хотели выступать соперниками. Как братья, они становились постоянными объектами сравнения, но, когда речь шла о сексуальных склонностях, они были совершенно разными. Арсений никогда не хотел партнера, когда-либо встречавшегося с Адамом, и, хотя он не мог навязывать брату свои представления, он был уверен, что Адам ведет себя таким же образом. Вот почему страсть к Антону Шастуну казалась Арсению необъяснимой и бесила его. Это — нарушение одной из его собственных заповедей. Арсений знал, что ему лучше побороть этот зуд, потому что все равно не удастся почесаться. Греховно желать человека, если он запачкал имя брата и разрушил его будущее. Однако греховность поступка никогда не была для него препятствием к его осуществлению. Но он всегда умел вовремя остановиться, если осознавал глупость своего поведения. Вот в чем заключалась причина его злости. Он, как идиот, распустил слюни, когда Антон ему плел слезливую историю. А он еще варил ему кофе! Он пошел дальше, он его обнял. И поцеловал. — Недоумок. — Арсений ударил кулаком по рулю. Он, наверное, все еще смеется, что разжег в нем огонь, который вряд ли, он это знал, потушит десяток других людей. Человек, позволяющий таким образом целовать себя, наверняка знает, до какого состояния он тебя доводит. Недаром Антон тут же заговорил о поездке в Центральную Умерику. Он думал, что так тебя разогрел, что ты согласишься везти его на Марс, не то что в какую-то Центральную Умерику. «Нет уж, дудки», — подумал Арсений с усмешкой. Он распалялся от многих людей, но даже в пароксизме страсти не лишался полностью рассудка. С другой стороны, если хорошенько подумать, то Антон не выглядел таким уж довольным, когда он уходил. Наоборот, Антон казался растерянным и униженным, как он теперь. Надо также признать, что рассказ о гибели его дочери очень печальный. Арсений не мог ему доверять, но, когда речь шла о смерти Аглаи, кто мог заподозрить папу в неискренности чувств? Смерть девочки потрясла его, и Антон до сих пор не оправился. «Когда я кормил ее из бутылочки, то набирался сил наравне с нею». «Она заражала улыбкой всех вокруг». Антон обожал девочку и перенес ее смерть тяжелее, чем казнь Алексея. Конечно, после грязного скандала с Адамом их брак не мог быть прочным. Он признался, что был очень несчастен в Эргнасе. Только рождение дочери скрасило его жизнь там. Для него Аглая стала даром небес, знаком прощения свыше. Всю свою любовь и нежность после потери Адама он перенес на Аглаю. Внезапно Арсений снял ногу с педали акселератора. «Линкольн» начал замедлять ход. Невидящим взглядом он смотрел в темноту, туда, где на востоке зарождалась заря. Но он ничего не замечал. Он даже не заметил, что «линкольн» выехал на середину шоссе, где и остановился. Слова Антона звучали у него в голове. «Белокурая и голубоглазая». «Ее улыбка согревала, как солнечный свет. Совсем как солнышко». Арсений знал только одного человека, которого описывали в подобных солнечных тонах и награждали подобными радостными солнечными эпитетами. Адам Попов Третий. — Вот сукин сын, — прошептал Арсений, и его руки соскользнули с руля на колени. Любимая малютка Антона Шастуна определенно была дочерью его брата.