Les feuilles mortes

           И спустя месяцы, спустя множество столь же вожделенных встреч сейчас они оказались там, где все пронизывает беспощадный холод. Шквальный ветер, швыряя ярко-красные листья, неумолимо отдаляет их друг от друга. Остроконечные листья лиан — как метательные звезды, устремленные в сердце. Вечная Флоэтт боязливо жмется к стеблю черно-красного цветка, несущего ее в студеном воздухе, словно хочет стать еще меньше, совсем крохотной — она смеет надеяться, что хоть так уменьшится ее боль.            — Все это, конечно, звучало и раньше, — заключает Дианта, печально задумавшись. — Да, Лисандр, это все еще ты — и в то же время я тебя не узнаю. Не знаю, как быть с этим тяжелым чувством. Но понимаю, что мы едва ли договоримся. Так что будет с нами дальше?            Он, поставив руки на пояс, смеряет ее неожиданно подозрительным и надменным взором.            — Я знаю твою решительность. Задайся ты целью помешать мне — уже пыталась бы это сделать, — он прикусывает губы и качает головой. — Ты же не готова к этому, так хватит пустых рассуждений! Если чувствуешь, что никогда не поймешь меня — то лучше уходи.            Дианта недвижимо наблюдает за ним. Она молчит.            — Уходи! — угрожающе-хриплым голосом восклицает Лисандр, грубо махнув рукой, и отворачивается. — Не трави мне душу. Зачем вообще было приходить?! — шепотом, словно обратившись к самому себе, добавляет он.            Тяжесть молчания подобна пытке. Дианта поправляет шейный платок, который пытается вырвать у нее из рук крепкий ветер. Складки нежно-белого шелка скользят между пальцев так легко, почти неощутимо.            — Славно, твои люди ведь пропустят меня? — деликатно уточняет она и делает шаг в сторону лестницы. — К слову, здесь я пыталась тебя понять.            Лисандр вспыхивает гневом.            — А я говорю что-то непонятное, не на калосском языке?! — кричит он. — Я все тебе разложил, предельно ясно. А ты здесь за каким стремлением — ты можешь это пояснить, Дианта? Донеси свою мысль адекватно: что ты пришла сказать?! Что я не должен делать то, что могу? Так было бы лучше?! — взглянув на нее, проникновенно и сосредоточенно, он опускает руки. — На самом деле у меня нет выбора! Я не только могу сделать больше, чем многие, я еще и вижу больше, чем многие — мне больно видеть это, но я обязан! Ты знаешь, какую суть мира я видел — и бездействовать теперь у меня нет права! Выйдя из этого кризиса, мы уже не будем прежними, это изменит всех нас. Восстанавливая мир, мы будем строить его вместе, и вместе учиться жить в истинной гармонии. Природа побуждает к развитию. Побуждает проявлять лучшее. Потому я вверяю себя и человечество в руки природы, она мудрее нас.            А природа продолжает восставать против людей в своей клокочущей ярости. Разрушенные улицы Люмиоса озарены губительным рубиновым сиянием беснующихся лоз.            Рядовые команды «Пламя» пытаются сдержать попытки штурма площади вокруг Башни Призма. Еще юные, и потому по-юношески гордые и устремленные бороться, торжественно-ухоженные в идеальной алой форме и смарт-очках ночного видения, они степенно занимают свои позиции. Строго уложенные волосы у многих из них выкрашены в красный или рыжий цвет. Они держат на изготовку черно-бордовые ружья, впервые применявшиеся для захвата Зигарда, — экспериментальное оружие нелетального действия, получившее название «Парализующий луч». На левом плече каждого администратора и рядового красуются цветные нарукавные повязки, означающие четыре тактические группы, на которые разделена команда. Отмеченная фиолетовыми повязками передовая группа, чье оружие откалибровано особым образом, продолжает жестко вести огонь по Группе вмешательства, держит круговую оборону. Зеленые повязки носит группа прикрытия, состоящая из рядовых, проявивших себя в огневой подготовке: они ведут стрельбу из окон домов и с бронемобилей, создавая достаточную плотность огня по направлениям наступления. Члены группы эвакуации с синими нарукавными повязками размещаются глубоко в укрытии из сплетенных лиан, где разворачивают все необходимое для оказания помощи раненым. Рядовые «желтой» группы — блокирования — стоят непосредственно за «фиолетовой» передовой. Администраторы обозначают им первоочередную задачу: прекратить участие в бою покемонов Группы вмешательства полиции Карлоса. Этих покемонов, тени которых так и проносятся над вскинутыми головами команды «Пламя», непросто застать врасплох. Стройные грениндзи двигаются ловко и быстро над лозами и между ними, чуткие нойверны демонстрируют ошеломляющую скорость реакции и маневренность. Их тренировка поражает достигнутой скоординированностью, силой атак и их пробивной суровостью — они действуют, как вышколенные солдаты, знающие свое дело, и наносят первые сокрушительные удары, пошатнув позиции команды «Пламя». Ультразвуковые волны нойвернов дезориентируют рядовых в авангарде: одни падают на колени, едва не выпустив из рук оружие, скаля зубы от нестерпимой головной боли, другие судорожно озираются, потеряв ориентацию в пространстве и даже возможность сфокусировать взгляд. Рядовые, оказавшиеся особенно восприимчивыми, не могут сдержать приступа нахлынувшей от боли и головокружения тошноты, некоторые из них теряют сознание. И пока группа эвакуации пытается забрать их и привести в чувства, грениндзи бьют в образовавшуюся брешь в обороне. Они используют водные сюрикены, проламывая древесину и нанося людям в красном тяжелые, зачастую фатальные ранения. Грениндзям не вредят звуковые атаки нойвернов — они способны длинным языком плотно прикрыть свои барабанные перепонки. Эффективность такого тандема ужасает. Однако их приходится подпустить ближе — высокой, взятой без спроса ценой нескольких молодых жизней, но только так выстоявшие рядовые из группы блокирования могут остановить их. Участники команды «Пламя», открыв ожесточенную стрельбу, выступают навстречу покемонам, и в конце концов тех обездвиживают горяче-желтые сдерживающие лучи. Члены группы эвакуации в первую очередь сосредотачиваются на рядовых, пострадавших из-за нойвернов — производят им инъекции анальгетиков и метоклопрамида, раздают воду с лимонным соком. Через пару минут, получив помощь, эти люди могут вернуться в строй, а «синей» группе предстоит заняться глубокими резаными ранами и переломами, на которые тяжело даже взглянуть без бьющего под дых и по коленям страха. Члены группы блокирования меняют параметры луча своего оружия и присоединяются к передовой группе. Теперь они действуют парами, обыскивая парализованных бойцов Группы вмешательства: забирают у них оружие и покеболы, отзывают потерявших сознание на поле боя покемонов. Все трофеи они сбрасывают в кузова тяжелых бронированных грузовиков. Все, кто остался в строю — растревоженные первым боем юноши и девушки в красном — чутко прислушиваются к сосредоточенным, не дающим волю эмоциям администраторам и, сохраняя решимость, исполняют свои задачи. А лозы над их головами ветвятся, укрывая, словно в попытке утешения, теплой тенью густой рдяной листвы.            — Выбор есть только у тебя, — обращается Лисандр к Дианте. Он делает шаг вперед, порывисто, как будто пытается удержать ее не только словами, но и самим своим присутствием: — Наше оружие и наше секретное убежище действительно могут обеспечить тебе безопасность…            Она, не задумываясь, обрывает его предложение:            — Эта тема закрыта. Мне важно другое, и я сейчас говорю не только о защите Калоса. На мой взгляд, ты уже донес свое послание о мудрости природы — пусть таким способом, раз иначе тебя не слышат. В этом я тебя полностью понимаю. И на этом можно остановиться. Но ты продолжаешь. И разрушаешь, сводишь на нет все, чего ты достиг! Мне не хотелось бы для тебя такой участи.            Лисандр подходит еще ближе, его глаза небесного цвета наполняются печалью.            — Дианта, — нечто невыносимо горькое слышится теперь в его изведенном тоне. — Я ничего не достиг. Я годами стучал в закрытые двери! Разочарование было неизбежным. Ты помнишь, как все начиналось, как мир возрадовался моей помощи, как меня принимали люди, как меня наполняло чувство, что я делаю важное дело! Но ведь все это продлилось недолго. Сегодня уже весь мир считает мою помощь чем-то само собой разумеющимся, будто у людей есть на нее нерушимое право! Их требования становились все громче и громче, год от года, и я начал понимать, какую совершил ошибку. Моя помощь лишь пробудила в них жадность и наглость. Я не спас их, я потворствовал их моральному уродству! Но из этого я вынес бесценное осознание: нужно действовать иначе. Я должен начать все заново.            Дианта сочувственно слушает его, между ее приподнятых бровей обозначаются две скорбные складки. Она несмело проводит ладонью по предплечью Лисандра и берет его за руку:            — Почему ты должен все это решить, словно это твоя личная ответственность? Ты же не считаешь, что все зависит только от тебя? Ты хочешь большего, всегда — я это чувство знаю, у меня тоже не скромные амбиции. Но взваливать на себя благополучие всего мира?! Мое солнце, я даже представить не могу этой тяжести!            — Ты решила меня спасти? — он убирает руку от ее ладони и отступает на шаг. — Знаешь ли, это даже в некоторой степени оскорбительно. Но я спокоен. Скоро ты передумаешь. Ведь теперь, здесь ты узнаешь ту дилемму, с которой уже давно неизбежно сталкиваюсь я: спасти всех невозможно! Это пора принять, как необходимую боль. И если я это сделаю, то тебе уже не нужно будет выбирать. Ты увидишь, что мне хватит воли и сил привести мир к благополучию!            На главной площади Люмиоса не стихает бой. Команда «Пламя» в целом успешно ликвидирует угрозу, которую представляли нойверны и грениндзи, но огромные тирантрумы несут куда более серьезную опасность. Их мощные челюсти как по маслу разгрызают антрацитовую древесину, сравнимую по прочности с самым крепким металлом. Их чешуя столь прочна, что лишь несколько длительных прямых попаданий «Парализующего луча» способно пробить их защиту. Группа вмешательства полиции концентрирует основные усилия именно на прикрытии тирантрумов, и те прорывают оборону, выгрызают зубами и неистово расшвыривают кривые решетки густо переплетшихся лоз. Бойцы антитеррористического подразделения следуют за ящерами. Они стреляют на поражение, нещадно прореживая еще недавно стройные красные ряды. Администраторы команды «Пламя» кричат во все горло, запрещая отступать и требуя унести вглубь укрытия раненых.            К этому времени некоторые бойцы Группы вмешательства, подвергшиеся действию «Парализующего луча», уже успевают прийти в себя — они вступают в жестокий бой, даже оставшись без оружия. Их подготовка остается их непоколебимым преимуществом: всего один короткий резкий удар в лицо или в шею противнику — и черно-бордовое экспериментальное оружие за секунду оказывается в их руках. Но рядовые передовой группы команды «Пламя» не сдаются. Они готовы биться врукопашную, и многие члены других групп в этом следуют за ними. Такое мужество свойственно далеко не всем в команде. Кто-то из рядовых, улицезрев ужас прорыва в клубах черно-сепиевой древесной пыли, в невыносимом созвучии криков, хрипов, стрельбы и хищного рева, среди металлических запахов пороха и крови, неизбежно проваливается в панику. Они пытаются бежать, выпускают своих покемонов, надеясь на их защиту, игнорируя планы и бескомпромиссные команды администрации. Есть и те, кто, поцеловав землю, увидев собственную кровь или стоя среди мертвых тел, порезанных и пробитых водными сюрикенами, теряет некий внутренний ограничитель и безрассудно бросается вперед, выбирая гибель в состоянии праведной ярости. Но большинство рядовых команды «Пламя» в изодранных и пыльных красных костюмах все так же продолжают стоять и исполнять приказы.            Зигард поднимается над шпилем Башни Призма и вскидывает голову. Перед его пастью возникает сгусток резкого, как молния, света — он использует Пульс Дракона, направляет атаку на площадь, в самую гущу бойни.            — Может, ты и прав, и все было бессмысленно, — в тихом смятении произносит Дианта, стоя на краю рядом с Лисандром.            — Что ты хочешь мне этим сказать? — безучастно спрашивает он, не оборачиваясь. Его руки сложены за спиной, он отрешенно смотрит вниз.            — Вспоминаю, что ты сказал мне после Растборо, — поясняет Дианта задумчиво и все более отстраненно. — Ты никого не терял, ты никого и не любил… Ты жил вообще? Или гнался за миражами — все или ничего?            — Ты заставляешь меня повторяться, — сурово высказывает ей возмущение Лисандр. — У меня есть силы — в плане ресурсов и в плане моральной готовности — и в моем случае это не миражи! Да, кроме меня такое никто не сделает! И к тому же, если я не завершу то, что начал, что создавал все эти годы, тогда зачем я жил? Скажи мне, Дианта, зачем?!            — Может, для чего-то большего и лучшего, — робко пытается возразить она. — Ты мог бы стать Буддой, помнишь?            Он пожимает плечами в неподдельном непонимании:            — А что в этом хорошего? Очень удобно объяснять все кармой и мириться с несправедливостью и мучениями? Это правильно?            Вопросы Лисандра остаются без ответов, которые едва ли ему требуются.            — Ни одна миролюбивая философия или религия не изменила человечество, — констатирует он покровительственным тоном, — иначе все войны и преступления ушли бы в прошлое уже давно! Но нет, люди до сих пор видят силу в том, чтобы присвоить себе то, что им не принадлежит, урвать побольше, и восхищаются этим! И мой личный пример туда же — на кого он повлиял? Есть такие немногие, на кого-то из них мы сейчас смотрим, но это же слезы. Я понимаю, почему так сравнила Олимпия: Будда увидел страдания и захотел положить им конец. Но он смог сделать это?            Он обращает к Дианте выжидающий взор. Она встречается с ним глазами. Ее щеки волнительно бледны, серый, как ненастье, взгляд полнится болью.            — Он смог указать путь, — отвечает она уже без надежды в нежном голосе, — понимая, что невозможно изменить все и сразу, ведь мир слишком огромен, и последствия будут у всех действий, но они могут быть очень отдаленными во времени. А ты можешь дать средства, чтобы облегчить страдания. Всегда мог. Разве это ничто?            Но для Лисандра ее слова не отзываются ничем, кроме опустошенности:            — Это то, что вспыхивает и гаснет. В беспросветном мраке людского эгоизма и глупости.            Вечная Флоэтт обессиленно повисает на красном стебле, позволяя черному цветку бесцельно нести ее по ветру. Ей не впервой искать успокоения в скитаниях.                          Лисандр рассказывал Дианте о ней, то, что знал — в беседе, состоявшейся в середине февраля в Жеосенже. Погода оставалась еще достаточно неприветливой: мох на глинисто-красных камнях был густо запорошен снегом, ветер превратил прибрежные отмели в фантастические полосатые дюны, смешав темный песок со снежной крупой, а волны неспокойного океана играли всеми оттенками холодной светло-изумрудной воды. Но в старой цветочной оранжерее, которая являлась частью раскинувшегося над обрывом королевского сада, было почти по-летнему тепло. Свет солнца щедро лился сквозь прозрачные стены и купол с тонкими витражными узорами, заставляя сиять зеркальную поверхность нескольких искусственных водоемов. Над листьями, разбросанными по водной глади, как расставленные на поверхности стеклянного стола лаймово-зеленые и желтовато-бурые тарелки, на толстых стеблях поднимались звездчатые цветки водяных лилий: лимонно-желтые, светло-сиреневые, персиковые, темно-вишневые, розовые, как лотосы, и нежно-белые. Посреди павильона стояла пара оливковых кожаных кресел с каретной стяжкой и барочной резьбой и шахматный стол, поверхность которого, как и фигуры, была сделана из белого мрамора и черно-зеленого змеевика. Каждая фигура представляла собой очень тонко и детализированно выполненную статуэтку персонажа — солдата, кавалериста, епископа, полководца или короля. Большинство из них уже были повержены и выстроены рядами вдоль клеток игрового поля. Дианта в ожидании поглядывала на океан сквозь стекло, обрамленное ярко-зелеными сердцевидными листьями кирказона. Лисандр сидел в позе «Мыслителя», и, приглаживая бороду, озадаченно смотрел на шахматный стол.             — Кажется, я знаю, что ты сейчас скажешь… — усмехнулся он, сделав вынужденный, уже ни на что не влияющий ход. — Давай.            — Шах и мат! — ликующе отчеканила Дианта, переставив белую туру.            Лисандр откинулся в кресле и расплылся в расслабленной, зачарованной улыбке:            — Обычно никто не обыгрывал меня в шахматы так часто.            — Пять-четыре — достойная была борьба, — Дианта подмигнула ему, облокотившись на стол и подперев ладонями голову. — Я заметила, что ты тоже знаешь классику. Но я регулярно практикуюсь! Это помогает в битвах, да и просто увлекательно.            — Тебе это правда нравится, а меня обязывали это изучать, — сказал он, глядя как она принялась расставлять фигуры по местам. — Но играть на равных — это удовольствие! У меня есть для тебя приз.            Лисандр встал, отодвинул ее кресло и подал ей руку. Дианта вышла из-за стола, забрав со спинки кресла розовое кашемировое пальто и закинула его на плечо, оставаясь в белом коктейльном платье оттенка слоновой кости.            Они, никуда не торопясь, прогуливались по оранжерее, держась за руки: обойдя искусственные пруды и фонтаны водного павильона, они перешли в ту часть оранжереи, где содержалась потрясающе богатая коллекция орхидей и хищных растений. Влажный воздух в этом павильоне имел тонкий приятный запах, а вид экзотических цветов, столь необычных, словно привезенных с другой планеты, почти что с гипнотической силой притягивал к себе внимание.            — Так что значит «обязывали»? — с любопытством вернулась к разговору Дианта.            — Это многовековые семейные традиции, — прозаично ответил Лисандр. — Шахматы с детства были одним из моих обязательных занятий. Как и верховая езда, фехтование, стрелковый спорт и большой теннис.            — Ой, надо будет однажды посостязаться с тобой и на корте, — она весело усмехнулась: — А скучать тебе не приходилось!            Он поднял брови в некой растерянности или едва уловимой досаде и медленно выдохнул.            — Все мое воспитание — это ряд аристократических стандартов, — пояснил он, — во всем, начиная с еды и одежды. Я и о своей внешности чаще всего слышал слово «порода». Я очень долгожданный наследник, которого могло не быть, потому, наверное, на меня и возложили немало надежд.            Его откровение на миг заставило Дианту задуматься.            — Но все эти занятия весьма полезны, разве нет? — ее голос звучал приободряюще.            — Конечно, даже фехтование — для осанки, выносливости, сердца и сосудов, нервной системы, а еще развивает тактическое мышление, вот только… Это все есть и в футболе. Я не вижу ничего легкомысленного в том, и ничего не потерял бы, займись я футболом — это же гордость современного Калоса. Концепцию придумали, конечно, галарцы, но весь мир знает, кто в этом спорте короли! — подытожил Лисандр с нескрываемой гордостью.            Дианта засмеялась:            — Но я почему-то не могу даже представить тебя в футбольной форме. Ты слишком солидно для этого выглядишь.            — Это все прямая спина, да! — подхватил он ее легкий смех. — Фехтование. Известность требует идеальности, так мне всегда говорили…            — А известность, видимо, неизбежна, когда ты королевских кровей? Род, один из самых древних в Калосе, овеянный легендами…            Лисандр тепло посмотрел на нее:            — Так ведь само возникновение Калоса до сих пор овеяно легендами. Оно не обошлось без божественного вмешательства — Ивельталя, Ксерниаса и Зигарда. Я со своей командой ученых продолжаю исследовать этот вопрос. Вот, скажем, что ты знаешь про Атаназа Благочестивого?            — Так это же первый правитель Калоса, — удивленно ответила Диана, — и первый национальный герой. Кто же его не знает? Он бросил вызов Западной Галарской империи и отвоевал свободу своего народа. А прозвище свое получл, потому что поклонялся Ксерниасу и Ивельталю, то есть, фактически создал свою религию в противовес той, что воинственно называли всему миру галарцы. Император Беорам боялся произносить его имя и оставил от него только АЗ. Легенды утверждают, что Атаназ пробудил Зигарда, чтобы остановить галарских завоевателей, но после войны… утратил рассудок? — она растерянно запнулась, не чувствуя уверенности, что правильно выбрала слова.            — Ничего, так говорить вполне уместно, — унял ее сомнения Лисандр. — Да, Калос рождался в муках: Атаназ много лет воевал с Беорамом, это был темный и кровавый век. АЗ — это Начало и Конец, для своих подданных он выглядел богоподобно, для врагов — устрашающе. Есть даже теория, что у него был синдром Якоба, две Y-хромосомы. Он был ростом выше меня, слыл опасно вспыльчивым, вел во многом затворническую жизнь, жестоко расправлялся с изменниками и блистательно воевал. Беорам отступил перед ним, но опрометчиво посягнул на святое — он вывез с калосской земли Ксерниаса. Униженный поражением, он хотел использовать силу бога, чтобы принести процветание на свои земли и обречь Калос на умирание. Но Ксерниас не подчинялся ему. И Беорам истязал его огнем…            — Но его остановил Зигард, верно? — предположила Дианта.            Однако Лисандр отрицательно покачал головой:            — Наши исследования пока не подтвердили это: не удалось обнаружить следы активности Зигарда, которые датировались бы тем периодом. При этом есть данные, которые указывают на другого бога. Чтобы кара пала на голову Беорама за такую святотатственную дерзость, АЗ пробудил Ивельталя. Однако его долгие молитвы никак не помогли ему — человеку не дано контролировать бога. Ивельталь иссушил землю не только Западной Галарской империи, но и территорию современного Центрального Калоса! После чего он ушел и погрузился в сон. С этим связана самая печальная легенда рода Флер, — он вынул из кармана голо-кастер и показал Дианте голограмму старинного цветного гобелена с золотыми нитями, на котором было выткано изображение маленькой феи под черным цветком с остроконечными, как копья, лепестками: — Это легенда о Вечной Флоэтт. Она была покемоном Атаназа и, по всей видимости, единственным существом, к которому он был привязан. Ивельталь забрал жизненные силы многих людей и покемонов — знаешь ли, такой удар вынесет не каждый правитель. Но для АЗа именно гибель его маленькой флоэтт стала последней каплей. Он обезумел. И ударился в тайную запретную науку, чтобы создать устройство, которое позволит ему использовать для собственных целей жизненные силы Ксерниаса, возвращенного на вольные, но опустошенные калосские земли. Вместо того, чтобы возродить утраченное, АЗ пустил жизненную силу Ксерниаса на то, чтобы воскресить флоэтт, и к тому же сделать ее бессмертной, чтобы его потеря больше не могла повториться. Вот только флоэтт не приняла такого дара. Она покинула АЗа, осуждая его решение. Легенда гласит, что после этого он ушел в скитания, где и сгинул, но его дух все продолжает искать флоэтт и вымаливать ее прощение.            — Должно быть, первая из наших многочисленных легенд о скитающихся духах и бессмертных королях… Какова же в них доля правды? — задумчиво спросила Дианта.            Лисандр с несколько подавленным видом пожал плечами:            — Та, что касается активности Ксерниаса и Ивельталя. И как следствие природных катастроф, которые пережил регион. Их наверняка можно было бы избежать, если бы люди не пытались завладеть божественными силами. Но действовал ли хоть как-то Зигард, и если да, то как именно он наводил порядок — этого мы пока не можем понять.            — Может быть, возвращения Ксерниаса оказалось достаточно для постепенного восстановления порядка в экосистеме? — попыталась она найти, вероятно, единственно возможное объяснение. — Сейчас трудно и подумать, что Центральный Калос в прошлом переживал подобное — какая там природа, потрясающие леса, живописные долины рек, там кипит жизнь!              — И наплыв туристов, — добавил Лисандр. — Они думают, что там все дышит историей, хотя там нет ни одного по-настоящему старинного замка — истинные памятники прошлого только в Прибрежном Калосе. Этой иллюзии легко поддаться: что центральные провинции очень стары и были прекрасными почти всегда. Лично меня такие заблуждения даже радуют — ведь благодаря ним здесь спокойно и тихо большую часть года. Но… Прибрежный Калос навевает печаль. Особенно пустующий замок Шабоно на Камфрирском холме. Он был превращен в тюрьму в годы революции, и вся аристократия Калоса отправилась оттуда прямо на эшафот! А ведь Лиодор де Флер мог быть в их числе, если бы не слухи о его щедрости — за несколько лет до восстаний он раздал нуждающимся практически все свое состояние, к тому же продал все ценности, какие только удалось собрать в стенах Шабоно. Он делал это без корыстного умысла, но это спасло его в революцию… и, в конечном счете, обусловило и мое право на жизнь, — он вздохнул, покачав головой.            — Заслуги воздаются, — задумчиво сказала Дианта. — При всей трагичности, это очень полезный пример из прошлого. А вот участь АЗа, скорее, противоположный случай, ведь, если можно так выразиться, он сотворил безумие — и получил безумие?            — Едва ли мы точно узнаем, что именно произошло три тысячи лет назад и как сложилась судьба Атаназа Благочестивого после того, как он закончил войну. Он действительно мог пытаться все исправить и верить в тайную науку, как любой сумасшедший верит в собственные нездоровые идеи. Но его исчезновение привело к тому, что на престол взошел его младший брат Эмиль. Он-то и сфабриковал легенду про Зигарда, ведь, вероятнее всего, он сам убил и Атаназа, и флоэтт, которая наверняка была тому свидетельницей. Так или иначе, в знак скорби или раскаяния Эмиль Первый взял фамилию Флер и поместил на свой герб черно-красную лилию. В последствие эта геральдическая лилия обязательно присутствовала на гербах всех монархов Калоса, но уже в других цветах у других династий. Эмиль де Флер Первый Красивый поднимал Калос из руин после той войны, и во многом ему это прекрасно удавалось, за что он и получил свое прозвище — не только за внешность. А здесь стоял его первый дворец. Знаешь, почему несколько веков назад он обрушился, как бы его ни укрепляли? Эмиль де Флер был неудержим в стремлении к прекрасному и строил там, где не стоит этого делать, лишь бы было красиво. Дворец словно висел в воздухе, над пропастью! Однако ему и этого было мало. Он мечтал построить замок из стекла! Величайшие умы того времени говорили ему, что это никак невозможно.            — И теперь ты построил такой замок, — с восхищением воскликнула Дианта, сильнее пожав его руку, — и даже не один!            — Да в каждом крупном городе сейчас есть «замки из стекла», — отмахнулся он, — технология давно отработана, никого этим не удивить. То, о чем мечтаю я, куда масштабнее! — он увлеченно заулыбался. — Просто как этот человек мыслил, насколько опережал свое время! Это поражает! А теперь в Жеосенже от него остался только Королевский сад д’Эмиль вместе с этим оранжерейным комплексом. Все это закладывал Эмиль Красивый: и основу тех коллекций, что сейчас есть здесь, и ландшафты под открытым небом. Конечно, трудно вообразить, как за века все разрослось, обновилось, расширилось — теперь это, по сути, несколько садов, и у всех свои дизайны, традиционные для Калоса, Синно, Джото и даже Галара.            Остановившись у каменистой горки, неравномерно покрытой весенне-зеленым травянистым ковром, в окружении мшистых стволов деревьев, увешанных седыми бородами тилландсии, Дианта изумилась разнообразию орхидей, которые, казалось, цеплялись корнями просто за воздух и при этом цвели густыми гроздьями: их яркие окраски походили то на узоры на шкуре лайпарда или арканайна, то на потеки разлитых чернил, то на звездные скопления.            — Они чудесны, — проговорила она завороженно. — А это же флоэтт? Вон там.            — Конечно же, в садах и оранжереях живут флоэтт, или ты думаешь, что это та самая? — Лисандр рассмеялся и задумчиво почесал бороду. — Хотя это действительно вопрос, во что верить… У моего рода есть реликвия с тех времен — гробик Вечной Флоэтт. Миниатюрный гроб с очень тонкой резьбой по дереву, с позолотой, а на крышке — цветок из полудрагоценных камней, синяя яшма и родохрозит, очень сложный в обработке… — он подошел к Дианте и снова показал ей голограмму. — Он в особом хранилище, но я, пользуясь своими правами, не мог не провести ряд исследований. И не только проверить подлинность. Там нет следов разложившегося тела! Либо флоэтт АЗа похоронили иначе, хотя такая традиция официально возникла позже — хоронить в одной могиле с монархом его покемонов, если они погибали вместе, а так в прошлом бывало часто… Либо она и вправду ожила! Но цветы здесь всегда были роскошны.            — Среди таких цветов точно в нее поверишь, и в то, что у нее есть какие-то особые силы, чтобы хранить такую красоту, — Дианта шаловливо улыбнулась: — Или, может быть, Вечная Флоэтт заботится о красных цветах?[5]            Лисандр усмехнулся, недоуменно раскинув руки:            — Да, о ее способностях говорили разное. Я сам, знаешь ли, несколько раз видел здесь и в саду необычную флоэтт — мне показалось, что цветок у нее был черный… Или в это просто хочется верить — кому бы не понравилась мысль, что у рода есть незримый покровитель?            — Интересно, какое у тебя было бы прозвище, если бы ты был королем? — томно произнесла Дианта, приникнув к плечу Лисандра. — Роялисты прозвали тебя Добросердечным, и я бы сказала, что это очень тебе подходит.            Он замедлил шаг и, когда она невольно чуть обогнала его и повернулась, склонился, чтобы бегло, но тепло поцеловать ее в висок.            — Они меня переоценивают, — шепнул он ей смущенно, словно украдкой, — да и прозвище должен давать народ, а не такая… сомнительная его часть. Я буду помогать народу и дальше, и мне не важно, как меня в итоге назовут. Хотя, конечно, было бы высшей честью встать в один ряд с королями, славными и великими. А для этого необходимо сделать не меньше, чем они.             — Всегда есть, куда стремиться, да, не стоит довольствоваться сделанным и останавливаться, — поддержала его мысль Дианта. — Я сама часто хочу большего, замахнуться на нечто грандиозное. Остановись я на достигнутом, я бы перестала быть собой… да и ты в таком случае обо мне и не слышал бы. И вряд ли мы бы тогда встретились.            Лисандр кивнул и взволнованно вздохнул.            Он приоткрыл перед спутницей дверь центрального павильона, имевшего цилиндрическую форму и самый высокий во всем оранжерейном комплексе потолок. Здесь их встречал обильной, насыщенной зеленью крепкой листвы густой тропический сад. Теплый воздух пах терпкой сыростью земли. Центр многоярусного растительного лабиринта было не разглядеть, но к нему вели разветвленные дорожки из светлого камня.            — Теперь я только и буду думать, что об этой легенде, и высматривать Вечную Флоэтт, — беззаботно проговорила Дианта, запрокинув голову, чтобы всмотреться в кроны самых высоких деревьев и разглядеть цветущие лианы. — Но в Механической Крепости Эзота и правда есть свидетельства существования тайной науки прошлого. Так что кто знает…            — Мы с Ксерксом пытались это узнать, — ответил Лисандр, — мы же учились в Эзоте. И бывали в Механической Крепости, скажу даже больше: мы часами исследовали ее в попытке постичь запретную науку! Знаешь ли, это приключение начиналось, как обычная экскурсия, но мы понятия не имели, что она давно закончилась, что нас обыскались, что уже стемнело… Там забываешь все, когда бродишь среди огромных механизмов по техническим подвалам — никто бы, конечно, нас туда не впустил, но Ксеркс додумался, как разблокировать замок, он уже тогда проявил свою гениальность! И мы не просто хотели сделать что-то такое, запретное — мы долго рассуждали, пытались понять, как Механическая Крепость может работать. Какой уж там счет времени! А как на нас потом орали преподаватели — это незабываемо.            Дианта смахнула с ресниц слезы безудержного смеха:            — Это без преувеличения круто. Сразу чувствуется, что наука действительно запретная! И, похоже, это у нас общее — спонтанно возникающее желание отбиться от всех и пойти искать приключения в неизведанных местах.            — Помню-помню, Ляпидерианские горы, — согласился он. — Далеко не первые твои горы, верно?            — Верно, и не последние. Горы пленяют, каким бы трудным ни было восхождение. Разумный, но все же риск, который стоит того, что приобретаешь — некий заряд веры в себя, чувство, что твои возможности куда больше, чем ты думаешь. Я даже бывала на шеститысячнике! — похвасталась она. — Для меня это важно — бросать себе вызов, чтобы пробовать что-то новое, не только в актерстве. Мне нравится ставить себе множество задач, и сложных! Честно говоря, это просто наполняет меня энергией.            — Только береги свои силы, — неожиданно тревожно проговорил Лисандр. — О, прости, если это было лишним, надеюсь, что тебя не оскорбят мои чувства. Да, я пока не могу избавиться от навязчивого желания беречь тебя. И — буду откровенен — до сих пор сожалею, что не запретил тебе лететь в Растборо.            — Я помню ужас в твоих глазах, — Дианта тягостно вздохнула. — Но если бы ты попробовал меня остановить, поверь, у нас была бы битва, и я бы тебя не пощадила. Хотя мне не привыкать — за меня порой беспокоится даже гардевуар. Но при этом она же всегда меня подбадривает. Кажется, она раньше меня усвоила, что такое баланс и серединный путь, так что у покемонов есть, чему учиться.            Лисандр переменился и крепко обнял ее за плечи.            — Просто бальзам на душу — слышать такие мысли! — отметил он в восторге.            — Мир засияет ярче, когда будет больше людей, которые думают так же, — уверенно добавила она и вновь прижалась к нему, накрыв ладонью его руку на своем плече.            Они остановились в центре павильона под ажурным куполом главной оранжереи, похожим на окно-розу в соборе. Мозаика красных, сиреневых, синих и прозрачных стекол, сквозь которую проходил ясный солнечный свет, покрывала все вокруг яркими цветными бликами, превращая обычный тропический сад в мистический лес. В самом центре оранжереи над искрящимся искусственным водопадом возвышались изящные статуи из бронзы и цветного стекла. Они изображали Ксерниаса и Ивельталя.            — Фантастика! — впечатленно выдохнула Дианта, не отводя от них взгляд. Фигуры легендарных покемонов сияли, пропуская через себя густые лучи полуденного солнца. Это придавало им особую иллюзию живости.            — Я могу подарить тебе одну из них, — совершенно серьезно и обыденно сказал Лисандр. — Надеюсь, тебе придется по душе Ксерниас? Ивельталя не отдам, он больше вписывается в интерьер.            Она обернулась к нему с озадаченной полуулыбкой на приоткрытых губах, не сразу найдясь, что на это сказать.            — Они потрясающе красивые! — наконец, тепло произнесла она. — Но мы не будем нарушать этот баланс.            — Но сделаем фото? — предложил Лисандр, перекинув в руке голо-кастер.            — Ты бы хоть предупредил меня, что нужно одеться в цвета Ксерниаса, — пошутила Дианта, игриво поправив полы его пиджака. Он и сам улыбнулся, поглядев на свой костюм насыщенного винного цвета и черную шелковую рубашку:            — Выгляжу, как безумный фанат Ивельталя? Ну а ты выбрала стиль аудино, и я понимаю, почему.            Они дружно рассмеялись.            После череды совместных фото, пока Дианта на ходу просматривала получившиеся кадры, Лисандр не торопился покинуть центральный павильон. Он, застыв, словно под действием чар, задумчиво глядел на статую Ивельталя.            — Знаешь ли, — обратился он к Дианте, заметив, как она молчаливо заждалась его на убегающей от водопада дорожке, — я ведь понимаю, что это божество смерти. Но его крылья выглядят так, словно он хочет обнять весь мир. Странное ощущение.            И он поспешил прочь, не дожидаясь какого-либо ответа. В оранжерее цветущих азалий и цитрусовых уютно стоял под зеленой стеной кофейный столик из темного дерева в комплекте с еще парой широких оливковых кресел. Неведомой рукой были поданы черные блины с начинкой, окруженные, словно языками пламени, алыми щупальцами осьминога, и Кир Рояль с ежевикой в запотевших хрустальных фужерах.            — Это и есть твой приз? — уточнила Дианта, подняв брови в приятном удивлении, и поспешила занять место за столиком.            Лисандр гордо ухмыльнулся:            — От игрока черными.            Он повесил пиджак на спинку кресла, сел и принялся неотрывно наблюдать за тем, как Дианта элегантно угощается закуской. Она аккуратно отрезала небольшие кусочки блинов и щупальца, чтобы медленно вкусить их вместе и после паузы дополнить глотком напитка со свежим ягодным ароматом.            — Я надолго запомню эти вкусы, как и презентацию, — с наслаждением похвалила она блюдо. — Нежный коктейль и пикантно-пряная начинка — просто идеальный ансамбль! Видимо, когда живешь среди красоты, неизбежно приобретешь хороший вкус во всем.            Лисандр кивнул:            — Этого и хотелось моей семье. Как еще могло сложиться, если женщина, давшая мне жизнь, была столь тонкой, исполненной изящества? — он умолк и опечаленно вздохнул. — Но это было жестоко — приучать меня к красоте. Теперь, когда она медленно угасает, я не могу этого вынести!            Дианта отодвинулась от стола и склонилась к нему.            — Она что, серьезно болеет? Ситуация очень плохая?             — У нее большие проблемы с позвоночником, — тяжело, через боль ответил Лисандр, — у нее часто болит сердце, бывают обмороки. Но, знаешь ли, практически любой врач скажет, что это всего лишь влияние возраста. И, конечно, неудачи с беременностями не добавили ей здоровья. Я знаю, что это то, что необходимо просто принять… но я не могу.            С угрюмым видом он закрыл глаза и умолк. Дианта приподняла руку, но, не встретив его взгляда, опустила ладонь, решив не трогать его.            — Как именно тебя приучали к красоте? — вместо этого поинтересовалась она, чтобы направить беседу в другое русло. Лисандр поднял на нее взгляд и, кажется, совершенно успокоился.            — Все мое детство проходило среди предметов искусства и исторических ценностей, в замках и музеях, —  сказал он. — Я был обязан знать историю своего рода и нести ответственность за фамилию Флер.            — Это, должно быть очень интересно и захватывающе, — прикинула Дианта. — Чувствовать себя практически королем — воплощенная мальчишеская мечта.            — Если не считать того, что в свое время в этих замках постоянно кого-то пытали, травили, обезглавливали, сжигали на кострах, четвертовали райхорнами… — на губах Лисандра мелькнула ироничная, притворная улыбка. — И многие из этих людей носили ту же фамилию, что и я. Кроме того, когда в детские годы на тебя уже возлагается ответственность перед родом, это, мягко говоря, ввергает в растерянность. Тебе знакомо это, моя красота? Тоже приходилось взрослеть в жестких рамках, чтобы добиться такого блистательного успеха?            — Мне редко были в тягость нагрузки, — бесхитростно ответила Дианта. — Могу сказать без сомнений: росла я в первую очередь в любви — может, потому не чувствовала никаких рамок, но это не значит, что их не было. Мой секрет успеха прост — амбициозность, трудолюбие и немного везения, — она торжественно подняла фужер.            — Везения? — переспросил Лисандр, пораженный ее искренностью.            Она утвердительно кивнула:            — Разумеется. Родиться с такой внешностью, в такой семье, которая всегда поддерживает, оказаться в нужное время в нужном месте, чтобы поучаствовать в соревнованиях и кастингах, которые приведут меня к успеху, встретить достойных учителей и соперников — это не то, что от меня зависело, но то, что мне помогало. Без чего меня, может, и не было бы, несмотря на труд и желание прославиться.            — Очень честный и полный ответ, — отметил он с уважением и хитровато сощурился: — Надеюсь, и нашу встречу ты сможешь назвать везением.            — Или судьбой… — проронила Дианта, задумчиво задержав взгляд в одной точке. — Ох, не удивляйся, просто это Олимпия… Без иронии — она серьезный астролог, и прежде чем брать претендентов в обучение, она рассчитывает их натальные карты и читает энергетику по ладони. Это не гадание по линиям — на руках, также как и на корпусе тела, расположены все основные чакры. Поэтому, кстати, возникла практика мудр, «йога для пальцев», — она расправила плечи и сложила перед грудью руки в Дхармачакра мудре.[6]            — Вот тебе и тайная наука! — подняв брови, проговорил Лисандр.           Дианта улыбнулась и выдохнула, собирая решительность, чтобы поведать о главном:             — Олимпия предсказывала мне, что я встречу особенного мужчину. Он прошел много испытаний, он прежде знал только безбедную жизнь, но по собственному выбору увидел немало зрелищ. Увидел столько страданий и проникся ими так глубоко, что мог бы стать Буддой. Разве это не похоже на тебя? Суди сам. Будда изначально был принцем, который всю юность провел во дворце, никогда ни в чем не нуждаясь, а еще во многом был талантлив. Он не стремился к материальным благам. А когда впервые покинул свой дворец и увидел, как много в мире страданий, и ни знатное происхождение, ни богатство не могут положить им конец, начал самоотверженно искать путь избавления. Для всех живых существ.            Лисандр выслушал ее не без удивления. Он поднял взгляд в раздумьях.            — Да, я ищу путь к избавлению от страданий, — подтвердил он, — для всего мира. Но мне впервые говорят, что я похож на Будду. Где его умиротворенный ум — и где я?!            Дианта потупила взор, смущенно улыбаясь:            — Знаю, все это звучит не слишком научно. Я верю в Олимпию, именно в ее астрологию. Ее предсказания всегда сбывались, в частности сделанные лично для меня.            — Я заметил. Как и весь Хоэнн, — несдержанно отшутился он, но она никак не отреагировала на это. Крупные веселые глаза ее вмиг уподобились в серости горькому пеплу.            — У нее снова было видение, — призналась Дианта. — Олимпия сказала мне, что Калос ждет катастрофа, и мы сыграем в этом кризисе ключевую роль. Я и этот особенный мужчина. А еще, как она говорила, он изменит мир, но не так, как предполагается.            — Что за катастрофа? — спросил Лисандр, сполна разделяя ее обеспокоенность.            — «Зеленый огонь, мерцающее зеленое пламя», — процитировала она слова Олимпии. — Оно будет угрожать всем людям и покемонам в Калосе. «Они будут поглощены беспощадным огненным вихрем. Ты сыграешь значительную роль в этом хаосе и разрушении, и он тоже» — так она сказала.            Он откинулся в кресле и, сложив руки в замок, скорбно опустил голову на грудь. Дианта отвела неспокойный взгляд.            — Быть может, как и в Хоэнне, мы справимся с этим бедствием? — решилась она предложить трактовку. — А точнее, мы будем эффективнее, уже более подготовленными, имея опыт Хоэнна.            Ее слова разбились о его тягостное молчание, словно о скалы. В замершей тишине прозвучал только его долгий вдох, ставший хриплым. С закрытыми глазами он словно силился превозмочь что-то внутри себя, мускулы стройного тела под черной рубашкой напрягались, будто в борьбе. Лицо не менялось, но плотно сомкнутые челюсти выдавали, что это стоило ему усилий.            — Земля вызывает Лисандра, — не дождавшись ответа, снова попыталась дозваться его она. — Ох, хотелось бы мне знать, о чем ты думаешь…            Он снова глубоко втянул ноздрями воздух. Плавно выпрямив спину, он открыл глаза и обернулся:            — А мне Олимпия тоже могла бы предсказать, что меня ждет? — поинтересовался он как ни в чем не бывало. — Вот что это значит — «изменит мир, но не так, как предполагается»? Может, ты знаешь? Я воплощу свою мечту?            — Какую именно мечту? — Дианта изобразила непонимание и засмеялась: — Играть в сборной по футболу?            — Отойти от дел и открыть маленькое уютное кафе, — сыронизировал Лисандр ей в ответ: — Серьезно, что ты думаешь?            — Я думаю, что у людей, которые выживают в сложных ситуациях, вопреки всему, есть в жизни особая миссия… — начала говорить она, а он слушал ее, широко улыбаясь и насмешливо кивая.            — Поцелуй меня уже! — протянул он, не позволяя ей договорить.            — Что это еще за требование?! — притворно возмутилась она, встав с кресла и пересаживаясь к нему на колени.            — Не ты одна обожаешь десерты, — шепнул Лисандр и с наслаждением принял ее долгий теплый поцелуй. — А губы такие нежные и сладкие.            Между ними снова возникла натянутая пауза, уже не болезненная, но томительная. Они смотрели друг на друга, щурясь от яркого полуденного солнца, и безумно улыбались.            — Хочешь еще ежевики? — Дианта заигрывающе метнула на него смеющийся взгляд, поднесла к губам бокал и отпила коктейль. Долгий поцелуй, в ходе которого она осторожно передала языком ему в рот ягоду, пропитанную холодным ликером, вышел упоительным и не мог не сулить продолжения. Лисандр положил ладонь ей на затылок и чувственно провел губами по ее шее, медленно переходя от подбородка до мочки уха, в то время как его другая рука скользнула от колена по внутренней стороне ее бедра.            — Это будет наглостью, если я прямо сейчас предложу тебе воспарить?[7] — горячо дыша, прошептал он ей на ухо.            — Эта оранжерея ведь просто Рай посреди зимы! — отвечая на его ласки, Дианта выгнула спину и коснулась ладонью его промежности, ощупывая все настойчивее. — Мы будем как первые люди в мифическом Эдеме, разве это не красиво? Просто Ренессанс.            Она грациозно встала, увлекая Лисандра за собой, схватившись за пряжку ремня. Он снял с нее платье и расстегнул свою рубашку. Дианта обняла его за талию и несколько раз крепко поцеловала его в живот одними губами. Когда же они вовсе остались без одежды, истинно как чета первых людей, он встал на колени, чтобы жадно взглянуть на нее глаза в глаза.            — То, что ты мое искушение — это святая правда, — прерывисто выговорил Лисандр, притягивая Дианту к себе в страстном нетерпении.            Медленно погладив ее руки, он возложил ее ладони себе на плечи и подхватил ее, резко выпрямившись, так, что она успела охнуть и схватиться крепче за его шею, скрестив ноги на его пояснице. Он сильнее сжал пальцами ее ягодицы и поначалу не спешил, плавно двигая бедрами, буквально лаская ее членом, но постепенно его действия становились все более резкими. Дианта запрокинула голову, отдаваясь ощущению высоты и страсти. Доверившись крепким рукам Лисандра, она опустила одну ладонь на его грудь, погружая пальцы в ярко-рыжую поросль, а потом ниже, следуя по росту волос, чувствуя, как ритмично напрягается его пресс. Воздух становился вожделенным, когда в нем дикий, сладкий запах цветов сливался с дурманящими телесными запахами. Дианта протяжно вскрикнула и прислонилась к стене, густо покрытой рваными листьями монстеры. Лисандр остановился, любуясь ею, блаженно расслабленной, словно в легком опьянении, а едва ее дыхание стало более размеренным, требовательно поцеловал ее. Она ответила ему. Их языки то соприкасались легко и дразняще, то ненасытно вторгались вглубь. Его глаза темпераментно пылали, ясно давая понять, что ему было мало. Он аккуратно усадил Дианту в кресло. Она тут же маняще сдвинулась на самый край и откинулась назад. Ее дыхание вновь углубилось в волнующем предвкушении продолжения. Лисандр, не заставляя долго ждать, опустился на колени рядом и сильнее развел ее ноги, покрывая поцелуями внутреннюю поверхность бедер. Его длинные пальцы, как по струнам, пробежались от ее груди по животу и ниже, и в ответ на череду нежных касаний к клитору она нетерпеливо подалась ему навстречу. Он закинул ее ноги себе на плечи с намерением снова взять главную фигуру в этой партии. Он делал это медленнее, но глубже, умело меняя ритм и движения, чтобы в конце концов заставить ее закричать.            Опомнившись от удовольствия, Дианта нетвердо встала на ноги, чтобы крепко обнять и пылко поцеловать Лисандра, сжав пальцы на его затылке и твердом плече, пока их лица были практически на одном уровне. Он и не спешил вставать с колен, оставаясь у ее ног, и не размыкал объятий, легко потираясь кончиком носа о ее вспотевшую шею и украшенную жемчужной сережкой мягкую мочку уха.            — Я говорил тебе, моя красота, что хочу быть осторожен, чтобы нечаянно не причинить боль никому… — взволнованно прошептал он и поднял голову, взглянув на ее лицо. — Но я не смог — и, похоже, влюбился в тебя. Поверь, я готов приложить все усилия, чтобы мои дела, мои проекты не встали между нами. Я счастлив этому чувству в моей жизни, счастлив быть с тобой! Прости, если забегаю вперед, может, я зря перехожу черту, которую сам для себя провел…            Дианта приложила указательный палец к губам Лисандра и, плавно опуская руку, погладила его подбородок. Она улыбнулась и хлопнула его по плечу, шепнув:            — Все хорошо. Думаю, я тоже начинаю в тебя влюбляться… Мне понравилось, — ласково добавила она, — особенно то, что ты ловишь день. Кто может знать — вдруг уже завтра беспощадный огненный вихрь отнимет у нас все это?                     [5] «Fleurs rouges» - игра слов, «красные цветы» и «рыжие Флеры»       [6] Санскр. «управление законом», символическое расположение кистей рук, которое олицетворяет наивысший момент в жизни Будды, когда, после достижения просветления, он читал первую проповедь       [7] «S'envoyer en l'air» - буквально «подняться в воздух», разговорное выражение, означающее «заняться сексом»