Les feuilles mortes

     Но Вечная Флоэтт видела конец. Она знала, что он обманулся: путеводная звезда всегда была кометой, торящей свой собственный, неизменный путь. Сейчас это стало ослепительно ясно. Но разве может остановиться раскаленный метеор, который уже рассекает атмосферу?      Вечная Флоэтт дрожит, паря над городом, погруженным в провальное лихолетье. Темные облака, зловеще нависшие над Люмиосом, давят на землю, как чужая, неумолимая воля. В воздухе стоит запах гари и железа. Сотни голосов смешиваются в единый непрекращающийся гул: крики раненых, приказы бойцов, шум рушащихся зданий. Она всегда знала, что так будет, но чем дольше наблюдает реальность собственных видений, тем сильнее сжимается ее призрачное сердце.      Кокон черных ветвей и красных листьев, опутавших позиции команды «Пламя», уже терзают закаленные лезвия даблейдов и эджислэшев. Оранжевые вспышки парализующих выстрелов пытаются встретить их, огненные искры и серебро мечей, грохот ударов и звон металла, темнота и удушливый накаляющийся воздух превращают площадь в адскую кузницу. Целозия и Мейбл с группой рядовых перебежками прочесывают это гремящее и лязгающее пространство, пока, наконец, не обнаруживают Алиану и Бриони.      — У служебного входа, без чувств, — докладывает по внутренней связи Целозия, пока Мейбл молча и скрупулезно оказывает коллегам первую помощь. — Это поражение электрическим током. Сгорело и все их оборудование.      — Возвращайтесь к башне, немедленно, — слышится обеспокоенный ответ Ксеросика.      — А это что? — привлекает ее внимание Мейбл. Она указывает на многочисленные обугленные царапины на плитах, еще виднеющиеся под разросшимися ветвями лоз. Целозия напрягает скулы:      — Это могут быть проблемы.      Издалека доносится гулкий, тяжелый механический рев, от которого содрогается воздух и стынет кровь. Целозия поднимает голову и меняет настройки темно-фиолетового визора. По разрушенным улицам города движутся БТРы и танки. Пыльно-серые, массивные, они почти сливаются с дымным небом и движутся неумолимо точно, ритмично, будто единое биение приближающегося сердца самой войны, подчиненное приказу, к кровавым зарослям, которые команда «Пламя» взрастила на этой земле. Мейбл тоже переключает режим смарт-очков и отслеживает направление ее взгляда.      — Они реально пустили танки в центр города, — выдыхает она. — Я думала, наши что-то путают, но, приблизив, вижу — нет.      Целозия снимает визор и хватает ее за плечо, ощутимо встряхнув.      — Порядок? — спрашивает она, когда Мейбл оборачивается и встречает ее требовательный взгляд.      — Да, — не переспрашивая ничего, кивает та.      — Рядовые, доставьте ученых к нашим бронемобилям и стабилизируйте, — как можно громче говорит Целозия. — Пока задачи не меняются: ждать ярости второго Зигарда и не отступать от плана!      Они сохраняют решимость, хотя знакомая действительность с каждым мгновением становится все более зыбкой. Армия Калоса силится нести с собой порядок, холодный и дисциплинированный, призванный сдержать разрастающийся хаос. Контраст сил разителен. Красное, бушующее, текучее сталкивается с серо-синим, четким, угловатым и бескомпромиссно упорядоченным. Вечная Флоэтт, ловя порыв ветра, взмывает дальше от площади, к которой сползается бронированная техника. Ее взгляд вновь падает вниз, на того, кто некогда обещал изменить мир к лучшему. Он высится над всеми, но на этой высоте воздух отравлен — горечью, бессильной яростью и нестерпимым одиночеством.      И Лисандр отдает приказ, видя, как зеленый Зигард прибит к испещренной атаками земле ударом хвоста переполненного яростью собрата.      — Ксеросик, что за заминки там у Вас?! Сейчас же возьмите под контроль второго!      — Прошу прощения, — раздается по внутренней связи запыхавшийся голос ученого, — похоже, мне придется лично устроить кое-кому радушный прием!      — Вы с кем-то сражаетесь?      — Ох, к сожалению, ты ее знаешь. Мейбл видела следы когтей мега-хаундума.      — Действуй жестко, если необходимо. Отступникам здесь не место.      На фоне звучит крик администратора:      — Целозия, Мейбл, это Чалмерс! Нужно подкрепление, электрический стадион под угрозой атаки!      Это только один из вызовов, с которыми сталкивается команда «Пламя». Пангоро и мега-гарчомпы выступают впереди армии Калоса, громоздкие и свирепые, крушащие и растерзывающие любые преграды на пути, чтобы проложить дорогу технике. Словно живая черная волна, БТРы и танки продвигаются следом, чистой механизированной силой, против которой парализующее оружие бессильно. В выбитых окнах полуразрушенных зданий вокруг площади мелькают дула черно-бордовых ружей — снайперы группы прикрытия, засевшие там, пытаются обездвижить армейских покемонов, чтобы краснолистные лозы успели залатать бреши и замедлили продвижение противника. Внезапно впереди проскальзывает нечто белое. На крыше соседнего здания оказывается авалугг, он тяжело, валко разворачивается, словно отколовшийся кусок ледника, и посылает Ледяную Глыбу прямо в снайперскую точку команды «Пламя». Взрыв снега и осколков камня дробью разлетается по площади, заглушая даже грохот выстрелов.      В тот же час с другого фланга из темноты выскальзывает мега-алаказам. Неслышно, как воин-тень, он ударяет по снайперским позициям Психическим Клинком. Рядовые передовой группы посылают в его стороны снизелов — с появлением армии Калоса уже было ясно, что им придется переступить через принципы и задействовать покемонов как последнюю меру. Но алаказам тут же просто исчезает в толще пространства, а на его месте является абсол — вестник пустоты с Последней Песней. Вся округа взвывает бедственной сиреной.      — Команда Олимпии… — осознает администратор Альберт. — Читают наши ходы!      Вклинившись новой силой на поле боя, один за другим тренеры Олимпии движутся вперед, легко и точно, будто фигуристы на льду. Их покемоны перекрывают каждую возможную линию атаки. Они гасят и лучи парализующих ружей, рассеивая оранжевую энергию в фейерверке собственных опережающих приемов, как вой вихря поглощает крики обреченных.      — Все, у кого темные покемоны — вперед! — командует Альберт. — Гасите их пси-способности!      Хаундумы команды «Пламя» рычат, ринувшись в бой, будто рокочет мотор чудовищной боевой машины. Они мечутся между развалинами, обеспечивая защиту группы прикрытия от пси-ударов. Но в высоте трепещут огромные крылья вивийона, сыпля на них отравленные чешуйки.      — Перекрыть воздух! — оглашает следующий шаг седой администратор.      Талонфлеймы разрезают небо пламенем, освещая площадь кроваво-красными отблесками. Дым застилает обзор, превращая пространство вокруг в серую, безликую преисподнюю, где друг и враг теряют очертания. Мега-бластойз грузно выступает на площадь, но огненные перья талонфлеймов уже обрушиваются сверху. Тут же навстречу хищным огненным птицам взмывает нойверн, ловя турбулентные потоки, его крылья разрывают воздух, оставляя позади звуковой шлейф Акустической Волны. За ним следует драгальг с Пульсом Дракона. Две атаки пересекаются в небе, сотрясая воздух резонансом. Громогласный рев заставляет вздрогнуть даже самых стойких.      Склоняя чашу весов инициативы в свою сторону, с уверенным напором, тренеры Олимпии не сбавляют темпа. Гелиоптайл разряжает Громовую Волну — вспышки света на миг заливают полплощади. Лукарио бдительно рыскает впереди, удерживая между передних лап наготове Аура-Сферу. Мега-блейзикен, как огненный метеоритный удар, приземляется с крыши в гущу рядовых, удерживающих позицию.      — Дерьмо! — срывается Альберт. — Не подпускать их к башне! — кричит он, но его голос тонет в гуле взрывов.      Продвижение армии не замедляется. Бронированная техника с грохотом прокладывает путь по площади, изъязвленной корнями и лозами, гусеницы вдавливают в землю остатки любых человеческих чаяний.      В момент все вокруг парализует столь громкий звук, точно сама земля вопит от боли. Высокие фонтаны почвы вырываются из недр, прорванных новыми гигантскими змеевидными лозами. Удар яростного Зигарда взращивает циклопическую черную стену древесины, которая прочнее брони. Армия Калоса открывает по ней огонь из орудий.      Рваные лоскуты алых листьев заполняют все вокруг. Ночь становится спекшейся, бордовой. Она удушлива и сгущена, и Дианта и Лисандр едва видят друг друга сквозь эту мару.      — Ты безумен… — отрешенный взгляд Дианты полнится болью.      Жестом ладони Лисандр зовет ее к краю, где за толстой колючей проволокой ощетинившихся лиан рядовые в красном пытаются дать отпор бойцам, штурмующим разрушенную площадь на бронетранспортерах.      — Они следуют за безумием? Все эти люди! — отбивая слова, как ноты марша в гулкий барабан, вопрошает он.      — Как ты говоришь в таких случаях? В истории человечества примеров масса, — ее голос дрожит, но она не отступает. Даже когда небо прорезает очередной выстрел, едва не настигший зеленого Зигарда.      — Так, значит, природа не мудрее нас? — еще пытается достучаться до омраченного разума Дианта.      — Мудрее, — стоит на своем Лисандр. — И потому она в лице Зигарда едва ли будет о нас заботиться, зная, на что мы способны. Может, часть его хочет всех нас уничтожить — и он сможет. Сейчас он просто крушит постройки и заполняет мир растительностью, но на что он на самом деле способен — это страшная вещь! Одну из его атак Ядро-Каратель в древности иначе называли «Разрушитель Изнутри» — представь, что он может сделать с человеческим телом! Но это не моя цель. Я говорил тебе, я люблю человечество. И мир я люблю! Больше, чем кто-либо!      — Но ты этому миру сможешь когда-нибудь доверять? — ее голос становится пронзительнее, переходит в крик. — Ты уже давно не доверяешь ему, не можешь принять его изменчивость. Даже когда ты спасешь этот мир — он будет меняться, преобразовываться, и не так, как это видишь ты. И он будет стареть, увядать, он не застынет красивой фотографией. Он не высечен в камне! И ты тоже.      — Заканчивай этот разговор, — пытается приказать Лисандр. Уголки его губ с дрожью опускаются вниз, а зубы сжимаются. — Ты… выбрала жалость к людской грязи вместо сострадания ко всему миру! Я очень сильно разочарован. И не вижу смысла говорить дальше.      — Ты не хочешь услышать меня?! — Дианта делает шаг вперед, несмотря на усиливающийся треск древесины, взрывы энергии и звуки выстрелов вокруг. Она срывает голос в искреннем порыве: — Дай мне возможность попросить прощения за то, что я что-то упустила — и потому мы дошли до этого! Прости мне это! Я признаю, что лишь сейчас поняла, что ты чувствуешь! Уловила течение в том изменчивом искрящемся потоке, что ты каждый раз на меня обрушивал. Мне было сложно…      — Это уже ничего не изменит, — жестоко отрезает он. — Ты потратила достаточно моего времени, моя красота! Хочешь взять еще?!      — Как ты решишь, Лисандр, — гордая, прямая, она замирает. — Просто знай — я готова снова взглянуть тебе в глаза. И услышать, понимаешь ли ты, чего ты на самом деле хочешь. И поверь мне — я не отвернусь. Я не уйду.      Это уже было между ними раньше. В другом месте, в мирной тишине, но с той же несгибаемой волей и светом в ее глазах. Вечная Флоэтт помнит: тогда Лисандр открыл Дианте свою сильнейшую боль, и она выдержала его бурю, как скала выдерживает самый остервенелый шторм. Но тогда это было не крушение мира, а катастрофа внутри него самого, и лишь звучание ее голоса протягивало спасительную нить, не позволяя поглотить его целиком той горькой пучине.          Лисандр тогда пригласил Дианту в свою резиденцию в Люмиосе, едва вернулся с миссии в регионе Орр. Оставалась неделя до Нового года, и калосцы уже начинали праздновать. Для гостьи в просторном зале с каминами был накрыт великолепный стол, украшенный асимметричными букетами из сухих колосьев, физалиса, снежноягодника и барбариса. Хлеб, выдержанные сыры — лайоль, абонданс, салер, калосский грюйер — и вино, согласно традициям, уже занимали свои места. Но им предшествовал аперитив — лилле и мандарины.      Дианта появилась в дверях — легкая, жизнерадостная, в полосатом свитере, напоминающем о ее первой роли в кино, темных джинсах, шнурованных ботинках и слегка сдвинутом набок берете. Казалось, она принесла с собой свежий запах прохладного зимнего воздуха и пряностей с городских ярмарок. Лисандр поспешил поприветствовать ее, обменявшись поцелуями.      — Моя красота! — взглянул он на нее с упоением. — Это отсылка к «Профессионалу»? — подметил он.      Она рассмеялась, и в ее глазах блеснуло озорство.      — Немного стиля милитари, — призналась она. — Я очень рада тебя видеть. СМИ ведь спешат драматизировать: «В регионе Орр известного филантропа ранили в голову».      — «Ранили в голову»…, — хмыкнул он, отставляя стул перед ней и садясь за стол. — На самом деле, просто царапина. Это вообще ерунда, мне не впервые угрожают.      Дианта обошла стул и села к Лисандру на колени. Теплыми пальцами она пригладила его волосы, убирая непослушные пряди назад, и осторожно, едва касаясь, обвела кончиками пальцев подсохшую ранку на лбу.      — Теперь вижу, что просто царапина, — прошептала она. — Уже проходит.      — Был задет крупный сосуд, но пайрору это не объяснишь, — он пожал плечами. — Он увидел кровь, много крови, и атаковал того, кто бросил камень. Я никого не обвинял, даже предложил этому местному компенсировать все расходы на лечение ожогов. Но он испугался и сбежал.      — Пайрор не виноват, это типично для его вида, — снисходительно заступилась она. — И для покемона, который предан своему тренеру.      — Предан настолько, что, если бы я не успел его остановить, он бы убил! — напряженно произнес Лисандр, подняв брови. — Тот человек понятия не имеет, насколько опасную ситуацию создал. СМИ… — он вздохнул. — СМИ это мандибаззы, хотя едва ли это звучит оригинально. Но мне иногда кажется, что стоит чуть сократить штат охраны — и они меня буквально растерзают и сожрут с потрохами.      — Какое знакомое чувство, — Дианта усмехнулась с оттенком горькой иронии. — Да, они такие.      — Это словно нападки ради нападок: «Почему он раньше не интересовался Орром?», «Это всего лишь работа на публику, деньги до простых людей не дойдут», «Какие махинации он прикрывает благотворительностью?» — он устало провел рукой по лицу. — Во имя Ксерниаса!      — Да, фантастические заявления, — вздохнула она. — Особенно это: «Почему ты не сделал ничего раньше?». Только возможность есть у многих, и другие почему-то вообще ничего не сделали и не собираются. И ничего, что там шла гражданская война, и деньги просто растворились бы в хаосе? Сколько ни делай хорошего — все равно окажется плохо.      Лисандр поднял плечи и покачал головой, потирая кулаком лоб между бровей.      — Почему так сложно поверить, что я хочу улучшать мир, а не свою собственную жизнь? — его голос звучал тяжело, когда он продолжил признаваться ей в том, о чем обычно железно молчал. — Я даже не считаю себя бизнесменом. Я инноватор.      — Это твое призвание, — уверенно сказала Дианта, глядя ему в глаза. — И за него стоит выпить.      Они подняли бокалы, наполненные розовым вином с цитрусовым ликером.      — А это тоже сделал пайрор? — вдруг спросила она, заметив покрасневшие ссадины на его руке, на суставах пястных костей.      — О, нет-нет. Я разбил кулак на собственной тренировке, — ответил он. — Если не рассчитать, делать не совсем прямой удар, то кожа сдирается. От усталости случаются такие ошибки.      — Кольцо теперь не мешает? Должно быть, больно, — она нахмурилась, осторожно касаясь его кисти, — когда кожа лопается между пальцами… А бинты?      — Не по мне. С ними руки ничего не чувствуют, — он усмехнулся, но что-то неоднозначно дрогнуло в уголках его губ.      Они умолкли, засмотревшись в окно. В отливающей пурпуром синеве вечера мягко падал снег, добавляя торжественности улицам Люмиоса, словно белая меховая оторочка королевской мантии. Башня Призма, сияющая подсветкой, возвышалась над городом, ее верхушка скрывалась в снежном мареве. Фасады домов, одетые в бежевые одежды с черным кружевом и цинковые шляпы, теперь казались еще более торжественными в переливающемся серебре и золоте праздничных украшений.      — Калос прекрасен сейчас, — признал Лисандр. — Но башню мне не хочется видеть. Нет, я не сноб, считающий ее белым скелетом колокольни, хотя дизайн больше подошел бы футбольному кубку… Она напоминает мне о бедных мигрантах и о бездомных, спящих под стенами дворца Лаэр.      — Бедствие по соседству с богатым историческим наследием… Удручает?      — Я не думал. Я пытался что-то с этим сделать. Центры помощи мигрантам, приложения для электронного документооборота. Это помогло, однако… На места тех, кто уже нашел работу, хлынули другие, узнав, что здесь хорошо. Трудолюбивым и честным можно помочь. Но воспользоваться системой хотят все. Сколько непродуктивных, эгоистичных и глупых людей? Если бы было распределение, кому где жить, все хотели бы трудиться… Нет, кто-то пролезал бы обманом. Мир так несовершенен. Это нерешаемо! — в его голосе звучала горечь.      — Не сейчас, но однажды будет, — уверила Дианта. — Раз есть люди, которые думают об этом, как ты.      — Мысли никого не накормят и не согреют.      — А кассуле? — она попыталась перевести разговор в легкую шутку.      Лисандр улыбнулся, напряжение немного отпустило его. Да, настало время насладиться зимним ужином — густым, ароматным, согревающим мясным блюдом, после которого их ждал десерт. Пряные груши в вине с маскарпоне стали сладким завершением вечера, но не слаще поцелуев. Бутылку лилле и бокалы они забрали с собой в спальню, чтобы разбудить аппетит иного рода в спускающейся ночи.      И вино чудесно окрашивало полумрак спальни в теплые, медовые оттенки. Дианта тянулась к Лисандру, искала его прикосновений — в легком подпитии не осталось тяжести предшествующей беседы, лишь мягкое, тягучее тепло настоящего момента. Его красная рубашка и ее полосатый свитер остались где-то у порога. На просторной кровати весь остальной мир вокруг них двоих должен был перестать существовать. Лисандр отвечал на страсть Дианты, жадно, но сдержанно, словно между ними стояла тонкая стеклянная перегородка, невидимая, но ощутимая. Лаская ее, он все не переходил некую черту. Казалось, он избегал прижиматься к ней бедрами.      — Давай выпьем еще, — вдруг предложил он, словно ища способ оттянуть неизбежное.      Дианта усмехнулась и, чуть приподнявшись, забросила ногу ему на плечо.      — Или начнем в калосском стиле, — в ее голосе скользнул игривый вызов, она коснулась пальцами его подбородка. — Мне нравится твоя щетина.      Он благодарно поцеловал ее, сперва глубоко, потом поддразнивающе кратко, и, соглашаясь на ее предложение, осторожно уложил ее на кровать. Медленно снял с нее джинсы. Среди красно-золотых простыней, обнаженная, теперь она казалась облаченной в отблески пламени. В горячем, сладостном томлении ее отрывистое дыхание перетекло в тихий, смущенный смех, когда он потерся бородой о внутреннюю поверхность ее бедра. Его язык заскользил по ее коже неспешно, но уверенно, чередуя нежные, почти призрачные прикосновения с глубокими, чувственными движениями. Ее дыхание сбивалось, она то кусала губы, то не сдерживала стоны. Он льнул к ее бедрам и лонному бугорку, касался ее кожи языком, губами, носом. Когда она напрягалась всем телом, словно вся ее выдержка готова была раствориться без остатка, он отступал на секунду, затем погружал напряженный язык глубоко в нее, прежде чем снова двинуться выше. Нарастающий темп был подобен ветру, раздувающему огонь ее наслаждения.      Лисандр не спешил, лукаво изучая реакцию Дианты, с каждым движением раскрывая ее тело, наслаждаясь каждым ее вздохом, каждым легким подрагиванием ее бедер, выдававшим сокровенную тайну — как в ее теле постепенно накатывают волны удовольствия. Ее руки метались: то зарывались в его волосы, то ухватывались за простыни. Его касания были продолжительными, обволакивающими, и становились властными — он вел ее к пику с тонкой, почти научной точностью, доводя до дрожащего восторга. Очень нежно и аккуратно, практически массажными движениями он ввел два пальца в ее влагалище, и она схватила его за запястье, чтобы он не убирал их. Ее спина выгнулась, свободная ладонь вновь сжала простыни, а теплый голос слился с полумраком комнаты. Когда возглас оргазма стих на ее покрасневших губах, ее тело плавно расслабилось, будто волна откатилась обратно в океан. Их взгляды встретились, и он неспешно облизал влагу со своего среднего и указательного пальцев, так, чтобы она видела, какое благоговейное удовольствие это ему приносит. Ее дыхание постепенно выровнялось, но на залитом румянцем лице оставалась лениво-удовлетворенная улыбка.      — Фантастика! — выдохнула Дианта и, присев на постели, взяла Лисандра за ремень. — Моя очередь.      Но он мягко остановил ее движение, накрыв ее руку своей.      — В другой раз, — тихо сказал он и в явном смущении попытался улыбнуться.      — Тогда это не любовь по-калосски… — она шутливо погрозила ему пальцем, но, встретившись с его взглядом, замерла. — Ох… Ты устал?      Лисандр отвел глаза.      — Скорее, морально, — нехотя признался он. — Эта миссия… была страшна.      Дианта села, сложив ноги, словно готовясь к медитации. Ее взгляд остался теплым, принимающим, и она нежно коснулась его плеча.      — Ты можешь рассказать мне, — произнесла она. — Я хочу знать, с чем ты столкнулся. И меня не пугает ужас.      Он помедлил, а затем, поддавшись какому-то внутреннему порыву, уложил голову на ее скрещенные ноги. Закрыл глаза. Какое-то время молчал, слушая ее ровное дыхание, прежде чем заговорить:      — Орр… — его голос прозвучал глухо, натужно, будто собранный из осколков ярости и бессилия. — Это гнойная рана, в которой нет ни надежды, ни будущего. Там убитая экология, больные люди и беспросветная нищета. Покемонов там практически нет, а те, что есть — обозленные, нездоровые, непригодные для ловли. Чуть свернешь от центра города — и вот она, причина всего. Крупнейшая в мире свалка электроники, горы и берега из токсичного мусора. Каждый год триста тысяч тонн! Местные пытаются на этом жить, ковыряются в этом хламе, чтобы продать все рабочие детали. Остальное жгут, выплавляют цветные металлы. В воздухе и воде ртуть, мышьяк, свинец, цинк, радий… чего там только нет. Большинство людей не доживают до тридцати! Онкология у каждого третьего, плюс интоксикации и кожные заболевания.      Его пальцы сжались в кулак, но он не открыл глаз.      — А в водах у берега кладбище кораблей. Огромные ржавые туши, с которых в море стекают остатки нефти. Люди, которые их утилизируют, там же и умирают. Трое человек погибли прямо при нас, несколько получили тяжелые травмы. Но они все равно продолжают работать, потому что больше некуда идти. Их поколения выросли среди токсинов, их нервная система с рождения отравлена этим миром. Они могли бы уйти разве что в банды, но даже там они уже никому не нужны…      Лицо Дианты утратило цвет. По ее щекам потекли слезы. Она не вытерла их, и не прервала Лисандра — только сжала пальцы, борясь с желанием прикоснуться к нему, утешить, хоть чем-то облегчить эту тяжесть.      — Банды? — ее тихий, внимательный голос предательски подскочил вверх оттого, что ее горло сдавливало, а в глазах щипало. — Там ведь это огромная проблема… Наверное, как во всех неблагополучных регионах.      — Я видел немало трущоб. Но не таких. Там, где вся власть у банд, приходится забыть слово «международный». Как и слово «право».      Дианта чувствовала, как напряжение в его теле нарастает. Она слушала, не отводя взгляда, уподобившаяся пламени свечи в непроглядной ночи — дрожащая, но неизменно горящая, согревающая своим светом, даже если сам свет рождался из боли. И Лисандр, приоткрыв глаза, обратил на нее взгляд почти с мольбой.      — Мучительно осознавать, — смог он продолжить свою исповедь, — насколько я на самом деле бессилен. Такого не должно быть в мире! Никто не должен так жить! Правительство Орра зарабатывает на этом мусоре, на утилизации судов, на человеческих костях… И с нашей стороны раздавать им защитную одежду, респираторы и медикаменты — это какой-то цинизм, а больше ничего там я не могу! Скоро всю пустыню, и все города поглотит свалка. А международные организации всего лишь «выражают беспокойство». А я…      Он судорожно втянул воздух, не в силах закончить мысль.      — Я взрослел с убеждением, что деньги могут из всего сделать красоту. Ага, конечно! Их иногда хочется просто сжечь на той самой свалке! Мои ученые проектируют экологические мусороперерабатывающие заводы, чтобы Калос мог скупать мусор у всего мира, но Орр не оставит свой, в самом прямом смысле, грязный заработок с дешевой рабочей силой. Это не проблема одного региона — это проклятие всей планеты: воздух, океанические и грунтовые воды… Если однажды их грязь будет обнаружена у прекрасных берегов Шалура, я буду последним, кто этому удивится. Страшно осознавать, что в это может превратиться вся планета! Мне невыносима мысль, что мир становится уродливее.      Лисандр говорил это ровным, хрипловатым голосом, а слезы текли из его глаз, тихо и беззвучно. Он дернул головой и почесал ухо, словно что-то его беспокоило, потом озадаченно ощупал свои скулы и недоуменно посмотрел на влажные кончики пальцев:      — Я снова плачу?      Дианта удивилась:      — Ты не чувствовал?      — Пока слеза не скатилась к уху — наверное, там кожа чувствительнее… Давно? — он скривился и ударил кулаком по кровати: — Ивельталь его дери…      — Ты же видишь, я тоже рыдаю, просто слушая тебя, — отчаянно ответила она. — А ты там побывал.      — Я этого даже не чувствую, понимаешь? Я не владею собой! — его голос оборвался. — А ведь я хочу нести надежду, тогда ведь надо быть устойчивым, как стена, как камень…      — А как ты можешь дать людям надежду, если не чувствуешь их боли? Тогда это будет лицемерным жестом. Я не предлагаю, разумеется, тебе рыдать перед камерами, иначе мандибаззы налетят: «Какая игра на публику, он даже слезу пустил». Но в такие моменты…      Лисандр уставился в пространство перед собой исподлобья, едва себя сдерживая. Все его тело пребывало в напряжении. Его кожа на лице, шее и груди побагровела неровными пятнами.      — Я не хотел заставлять тебя страдать! — он буквально взвыл от накатившей боли. — Я лучше буду в одиночестве ходить по пустым комнатам и кричать! По крайней мере, раньше это помогало.      — Я сейчас вижу настоящую цену невозмутимости и царственного величия? — строго, но не повышая голоса, спросила Дианта. — Пойми меня правильно: то, что ты делаешь, важно, но ты не обязан участвовать лично. Да, тебя за это осудят, но разве это имеет значение, если ты так сильно эмоционально вовлечен, если тебе с такой болью эта благотворительность дается?      — Я не жду, что будет легко, — сипло возразил он. — Но мне это тоже нужно. Чтобы чувствовать, что то, что я делаю, реально. Что я существую.      Она смахнула слезы, не переставая смотреть на него. Только повела плечами и сдвинула брови, набираясь мужества, точно собираясь принять вызов.      — Надеюсь, я могу тебе хоть чем-то помочь, — взяв его за плечо, проговорила она. — Хотя бы пониманием. Я знаю это. Меня тоже после поездки в Юнову не оставляли мысли, картинки в голове: лица тех, кто там бедствует, тяжело болеет, лица умирающих. Там я словно вошла в кошмарный сон, от которого еще долго не могла проснуться. Но я ведь знала, для чего это делаю. Лисандр! Ты маяк для людей, которые стремятся к лучшему будущему. Огонь в твоем сердце не должен погаснуть. Ты не должен сомневаться в своих убеждениях и своей страсти. Надежда на будущее — вот то, что помогает мне встречать каждый новый день, каким бы тяжким он ни был. Это то, что позволяет мне сиять. Но зачастую это сияние пролитых слез.      Он помотал головой, будто чему-то сопротивлялся. Вскочив с кровати, он подхватил в пола свою рубашку, чтобы ею вытереть лицо, и молча, быстрым шагом ушел в ванную. Однако его хриплое дыхание уже стало судорожным, похожим на кашель. Дианта успела уловить это до того, как он включил воду — скулящий, срывающийся звук.      Лисандр вернулся обессиленным, с мокрыми волосами и бородой, с осоловелыми глазами. Он ничком рухнул на кровать, и Дианта, не колеблясь, легла рядом, обняв его сзади за плечи, прильнув к нему головой висок к виску, чувствуя, как медленно он смог расслабиться.      — Ты просто снимаешь с меня кожу, — каждое тихое слово срывалось с его тонких губ резко, рывком в борьбе с ненавистной слабостью, — я понятия не имею, как!      Лисандр выглядел измученным и мрачным, исчерпанным, как человек, которому поставили болезненный диагноз. Но в распахнутых глазах более не отражалась незримая ледяная стена.      — Апокалиптическая поездка… — Дианта прижалась к нему сильнее, почувствовав перемену. — Ты выдержал то, о чем многим страшно и подумать. И я не хочу, чтобы ты стыдился своего сердца.      — Я стыжусь не этого. Я искренне не понимаю, на каком кривом гогоуте туда подъехать?! Мы не можем заставить правительство прекратить скупать токсичный мусор у всего мира! Я не могу собрать их всех, привезти в Калос и сказать: «Живите здесь — тут все будет хорошо!». И я не могу встать вместе с ними к стенке, когда они снова попытаются поднять бунт против власти банд, чтобы поддержать их в этом, чтобы мир увидел их самоотверженную гибель, раз прежде не видел… — он резко вздохнул, словно только что осознал, что слишком разгорячился. — Если бы еще бандиты просто ставили к стенке.      — Как же тебе хочется их спасти, всех и быстро, — она покачала головой, с пониманием и грустью. — А если нет — так ценой своей жизни доказать, как тебе это было важно! Я понимаю такие фантазии, но давай как-то вернемся в реальность.      Он высвободился из ее объятий и лег на спину.      — Реальность — она мне непонятна, — его голос опустился до хриплого шепота. — Зачем они живут в таком аду? Я бы на их месте совершил самоубийство, — он замер, будто сам ужаснулся сказанному, но не стал брать слова обратно. Вместо этого медленно провел пальцами по лбу над левой бровью, будто проверяя, осталась ли там боль. — А они свой ад пытаются защищать, раз решили напасть на нас, когда мы фиксировали на видео эту свалку и брали рядом пробы воды и почвы! Это ведь даже не бандит сделал, — он постучал пальцем по месту удара. — Я не понимаю…      Дианта судорожно сглотнула, на миг на ее лице отразился страх от услышанного, но она не позволила себе дать этому страху взять верх. Она решительно сжала кулаки.      — Я тоже, — она заговорила осторожно, будто выбирая слова, чтобы не надавить на рану. — Неужели ты думаешь, что и вправду заслужил тот камень?! Просто конец света. Им надо кого-то обвинить, кто за это им не даст по голове — а это ты, добрый и благородный. И еще они тебе завидуют, ведь у тебя совсем другая жизнь.      Лисандр коротко усмехнулся, но в этом звуке не было ни радости, ни иронии — только усталость.      — Естественно, другая. Естественно, завидуют. Потому я и выбираю жить не только для себя. А я мог бы, и никто бы здесь на меня косо не посмотрел. Я знаю, что нужно просто делать мир лучше, как можешь, как считаешь нужным — все равно похвалы за это не жди, это я давно понял, — он на секунду замолчал, потом поднял на нее тяжелый взгляд. — Но какие у таких людей могут быть ценности? Кому они сами смогут помочь, кого они смогут поддержать?      — Сейчас никого не смогут, — она вздохнула, покачав головой. — Им нужно справиться со злостью.      В нем моментально вспыхнуло пугающее негодование:      — Лучше бы я ничего не делал?!      — Ни в коем случае, — ответила Дианта с твердостью, не терпящей возражений. — Они ждут того, кто, несмотря на их агрессию, это для них сделает.      Лисандр оторопел, открыв рот. Он точно был тяжело ранен собственной ошибкой.      — Я просто… — его плечи дрогнули, но он вернул себе дар речи, — я хочу большего, чем просто делиться своими избытками. Хочу научить людей чему-то.      — И это прекрасно и очень правильно, — она наклонилась чуть ближе, положив ладонь ему на грудь, чтобы сказать это ему на самое ухо, как глубокое личное откровение. — Может, эти люди пока не могут оценить твои жесты, потому что сострадание им незнакомо, они тебя не понимают. Делиться для них — противоречие выживанию, а ты — просто какой-то ненормальный. Непонятный. Но те, кто понимает, ведь ценят тебя. Орден Заслуг ты отказался получать. Но у тебя есть медали…      Он напрягся, словно его загнали его в угол.      — Медали — это заплатки, которые никогда не закроют полученные пробоины, — с долей презрения бросил он. — Память об истинном бессилии и бессмысленности.      Дианта нахмурилась, почувствовав, что в этих словах кроется больше, чем было известно ей.      — Что ты имеешь в виду?      Лисандр замер, будто собирая осколки воспоминаний, прежде чем выговорить следующее. Казалось, сам он не был уверен, стоит ли извлекать эту тяжесть наружу.      — Я о тех, что за военную операцию в Горном Калосе, — его голос был глух, словно он говорил не с Диантой, а с кем-то внутри себя. — Почетная медаль Военно-медицинской службы и Медаль национальной обороны, за то, что в числе первых добровольцев… Хотя у меня есть поводы думать, что истинной причиной была лишь моя фамилия.      Дианта нахмурилась. Она не могла не слышать прежде об этих наградах, но в официальных источниках не говорилось о том, что за ними стояло.      — Но ты… был там? — осознала она, ее голос прозвучал почти шепотом.      Лисандр медленно кивнул.      — Да. Проект голо-кастера начался с того, с чем мы там столкнулись. Хейдайо, правая рука Кагетомо, нас там просто уничтожил.      Ее взгляд застыл от потрясения. Ее словно на миг выбило из реальности или из собственного тела.      — Я думала, — не сразу смогла хоть что-то ответить она, — тебя награждали за благотворительность. Их же вручают и гражданским, за неоценимые заслуги…      — Практически весь мир так думает, — он усмехнулся, но в заостренных чертах его лица не было даже следа улыбки. — Но это правда лишь отчасти. Я тогда уже занимался голограммами, неплохо зарабатывал на медицинском оборудовании и официально занимался благотворительностью, но также закупал для Калоса много крутого оружия, передовые разработки из Юновы. Вкладывал практически всю прибыль. Но еще я тогда изучал медицину, почти закончил университетский курс, и я видел добровольцев. Если говорить честно, Калос не хотел терять прибыль от туризма, имидж и еще Ивельталь знает что, потому войны там словно не было, и он не вел переговоры с Юновой об оружии. Хотя против нас тогда воевала олигархия Канто и Джото, официально Кагетомо был местным бандитом с севера. Обратиться к Юнове значило признать свое бедствие. Потому шли только добровольцы. Они все были красивыми и мужественными тогда, все эти мужчины и женщины. Я видел их, и я не хотел, чтобы они умирали! Но купить им спасение я не мог.      — И ты решил принять участие сам, добровольцем? — отказывалась верить она.      — Как наследник короны, буду ли я достоин своей фамилии, если не спасу Калос? Я должен был делать все, что могу. Но значился я под условным именем Андре Редич, потому что Кагетомо и его люди не раз грозились убить меня, даже записывали видео с подробными угрозами, что в каком порядке они мне отрежут и куда засунут…      Дианта вздрогнула. Ей не нужно было воображать, что могло бы произойти. По ее оголенной спине пробежал холод.      — Я прибыл к батальону, который практически ежедневно штурмовал занятую террористами гору Отори. Однако раз за разом нес потери и был вынужден отступать. Хейдайо, матерый головорез, хорошо укрепил позиции. Он сам был родом из той провинции, знал каждую расщелину, каждый склон, умело использовал рельеф местности. Это был пятидневный кошмар наяву. Мы «латали» раненых, как на конвейере, а командование раз за разом продолжало организовывать бессмысленные атаки. Эта гора сейчас называется Кровавой.      Лисандр провел рукой по лицу, словно стирая усталость, которая глубоко въелась в бледную, как крапчатый мрамор, кожу.      — Изначально мне не один раз говорили: «Вы точно понимаете, что Вы делаете? Это террористы, они не гнушаются стрелять в медиков». Собственно, меня и отправили заменить врача, убитого в первые дни войны. После очередного разгрома прибыло несколько вертолетов для эвакуации раненых. Мы пытались вывезти людей, а по нам били. Даже не только оружием — я не знаю, как они натренировали покемонов на такое, но то, что говорят о скармори-смертниках, это правда. Они развивают скорость, не уступающую вертолетам, и выводят машины из строя, иногда массово бросаясь на несущий винт. Безумие. Так впечаталось в память: черное небо, крики, огонь, кровь на металлических перьях… Кажется, я до сих пор помню даже ее запах. Это было просто истребление.      Дианта прикрыла глаза ладонью. Она пыталась сглотнуть ком, стоящий в горле, но все равно не могла произнести ни слова. Но он едва ли сомневался, что она слушает. И продолжал.      — Вертолет попал под атаку, из-за меня, — его голос стал ниже, словно он сам хотел его задавить, вопреки намерению поведать правду о тех кошмарных днях. — Я задерживал отлет. До последнего пытался выносить раненых. Мы в последний момент покинули падающую машину — я, двое моих подчиненных — женщины-санитары, капрал Мейбл и сержант Целозия — а также пулеметчик и один из пилотов. Второй пилот уже был мертв, когда горящий вертолет рухнул, на крутом склоне над ущельем. Один скармори пробил стекло кабины и крылом разрубил ему череп, вместе со шлемом. Их была там целая стая, они бросались на нас, как мандибаззы на падаль, но пайрор сжег их огненным дыханием. Нас закинуло на непреступную гору Мольто, которую, видимо, из-за войны Мольтрес покинул.      Лисандр на мгновение замолчал, словно сам был не в силах выносить собственные слова.      — Все могло для нас закончиться там! Нас никто не искал, Дианта. Никто не знал, что мы выжили. Увидеть можно было только черный дым, поднимающийся над горой. Не было ни единого знака надежды. Мы застряли там, на высоте почти четырех тысяч, где тяжело даже дышать — буквально, до носовых и ушных кровотечений. Первым ушел искать помощь пулеметчик, так как пилот был лучше всех экипирован, он мог дольше продержаться с нами, а мы как медики могли о себе позаботиться. Когда через двенадцать дней он не вернулся, а все сухпаи кончились, ушел пилот. Его тело позже нашли — сорвался в ущелье, скорее всего, погиб мгновенно. А пулеметчик так и остался пропавшим без вести. Но тогда мы видели лишь то, что люди уходили и пропадали, а мы и дальше оставались в холодной западне. Совершенно не знали, какова ситуация на фронте, чего ждать, и ждать ли вообще хоть чего-то. Когда решался вопрос, стоит ли кому-то еще из нас пойти за возможной помощью, мы должны были думать, что возможно все — возможно, мы давно уже окружены врагами, возможно, и весь Калос перешел под контроль Кагетомо, и что тогда? Я понимал правдивость того, что мне говорили: «Вы Флер, Вы символ, и что это будет значить, если он Вас захватит?». Но и отправить кого-то из сослуживиц было невозможно, им уже было тяжело. Я решил, что буду делать до конца то, зачем я пошел на эту войну — пытаться сохранить им жизнь. А в случае, если нас найдут враги, и я по какой-то причине не смогу сам, они должны будут помочь мне покончить с собой. И быть свидетелями того, что наследник калосских королей не сдался.      Дианта невольно качнула головой, точно отказываясь верить услышанному. Она приоткрыла рот, но вновь промолчала. Только сильнее приложила ладонь к его груди, погладив в области сердца, а после сжала руку на его плече, заверяя без слов, что она остается здесь.      — Мы продержались почти полтора месяца. Женщинам было тяжелее, чем мне. Я заставлял их пересказывать друг другу сюжеты фильмов — якобы для развлечения, но я мог оценить, есть ли спутанность сознания. Сухпаи давно закончились, и то часть еды мы отдавали пайрору, чтобы он мог греть нас. Воды было достаточно из растопленного снега, а вот физраствор и глюкоза из аптечек тоже ушли быстрее, чем ожидалось. Дальше было только истощение, и, к тому же, невозможность сопротивляться холоду. Сороковые сутки стали неким рубежом, когда необходимо было принять решение. Такие ситуации, знаешь ли, требую жертвы…      Лисандр потер ладонью шею, ключицу, грудь и живот, будто пытался сбросить ожившие, пробирающие до костей ощущения прошлого. Он не смотрел на нее, говорил медленно, отмеряя каждое слово, дававшееся с непосильным трудом. Но тут это размеренное течение достигло крутого обрыва:      — И какой у меня был выбор?! На высоте четырех тысяч, где не водится и не растет ничего! С подчиненными, за которых я несу ответственность! Да, я уже убивал покемонов раньше. Но то была дикая сванна, а здесь — это был мой друг! И я словно опустился до тех, кто эгоистично использует покемонов в человеческой, безразличной им войне. Конечно, не скармори-смертники, и все же, как заставляет мыслить о них война. Он был истощен, он не мог больше нас согреть, решение обосновано, но…      Наступила тишина. Время застыло.      — Я отвел пайрора подальше, — наконец, смог договорить он, — чтобы мои сослуживицы этого не видели. Он положил голову на мою ногу и мгновенно заснул. Я держал пистолет направленным на его лоб, и ствол казался таким тяжелым, но не потому, что мои руки ослабели. Я понимал, что должен сделать, но хотел промахнуться. Я помню выстрел и темноту. А вернулся в сознание уже в госпитале Сноубелля. Как оказалось, нас нашли свои, бишарп разведчика отреагировал на мой выстрел, не анализируя ситуацию. Атака стального типа погнула пластины бронежилета, они сломали мне лопатку. Это небольшая плата за то, что все мы остались живы. Буквально все — я промахнулся!      Лисандр опустил голову. Дианта не могла оторвать от него взгляда, залитого слезами. Она выдохнула с облегчением, и все же в этот выдох вышел неплавным, надломленным.      — Как пайрор отреагировал? — ее шепот стал низким, как будто принадлежал не ей. — Потом пришлось вымаливать его прощение?      — Нет, — Лисандр покачал головой. — Я ведь пытался, чтобы он не знал, что я хочу сделать. Но я уверен, что он это понимает. Он знает. Но почему-то он готов на все за мою жизнь.      Его торс чуть качнулся вперед, словно он пытался встать, но не смог, упав от внезапной слабости. В уголках его губ мелькнула нервная усмешка, быстро угасшая. Он согнул в колене левую ногу и, постукивая ею, растерянно огляделся.      — В госпитале я много думал о своей жизни, — он постарался придать голосу твердости, — там ведь больше заняться нечем, да и рана на спине долго не заживала, я очень плохо спал. И, как я говорил… понял, насколько необходима была связь, чтобы избежать такого — чтобы мы не дошли до черты, чтобы не было риска, что нас не признают и убьют свои же… Чтобы не приходилось каждый день думать о самоубийстве. И потом в Сноубелле тоже были проблемы со связью. Я не мог никому позвонить. И был настолько слаб, что не мог написать письма. А у моего друга незадолго до моего отъезда начались проблемы со здоровьем. Тяжелые проблемы — у него стоял вопрос жизни и смерти. Об этом знал только я и пара его ближайших подчиненных, видевших его каждый день, так что не заметить проблему было невозможно. Он ничего не говорил родным, так как те заставили бы его срочно лечь в клинику, а он хотел прежде осуществить одну мечту… И приходилось быть с мыслью, что за полтора месяца могло случиться худшее. Его могло уже не быть в живых. Или он мог в это самое время бороться с болезнью, и отчаянно нуждаться в поддержке. Он мог в это самое время быть при смерти, и мы тогда теряли бы шанс последний раз поговорить и попрощаться.      — Просто конец света… — Дианта утерла тыльной стороной ладони щеки. — Это действительно трагедия. Но он выжил?      — Да. Я оставил ему инструкции, адрес клиники и врача, с которыми договорился, все было оплачено, но риск был. Знаешь ли, в то же время все то же самое мой друг думал обо мне, и эти мысли — они постоянно тревожат, это такая непрерывная ноющая боль неопределенности! Я никому ее не пожелаю. Он мне потом говорил: обо мне никаких сведений не давали вообще, не числился пропавшим без вести. В отличие от Мейбл и Целозии — он и его помощницы вычислили их по фотографии, которую я прислал. Но засекречено было не только мое настоящее имя… Мы оба остались живы, но как важна была связь!      — И это привело тебя к тому, что сейчас ты делаешь для Калоса, — ее голос обрел некоторые краски, но все еще был проникнут тревогой. — Это несколько поддерживает, хотя в таком увидеть смысл…      Он обернулся, встретившись с ней глазами.      — Я пытался выяснить, какой в этом смысл. Мне просто швырнули в лицо: «Это не Ваше дело, лейтенант Редич! Вы врач — вот и шейте их, чтобы они выполнили приказ!». И я должен был это просто проглотить! А в результате из всего батальона нас выжило только трое. И ради этого едва не пришлось убить того, кто спас нас от смертников-скармори! Вот и все участие в военной операции — до ее конца мы пробыли в госпитале, — Лисандр махнул рукой. Вновь взглянув на Дианту, он глубоко вдохнул, только осознав, сколько горечи вырвалось наружу. — Ты, должно быть, устала от этого «апокалипсиса», моя красота? Давай я сварю вин брюле.      Она улыбнулась и медленно моргнула покрасневшими глазами. Этого нежного ответа Лисандру было достаточно. Он поднялся с кровати и направился на кухню, надевая на ходу простой серый свитер. Дианта какое-то время оставалась в задумчивости, но затем оделась и последовала за ним. Прежде, чем догнать его, она на миг заглянула в свою сумку, чтобы достать зажигалку и сигарету. Оказавшись в свете кухонных ламп, она села на подоконник и закурила, полной грудью вдохнув дым.      Лисандр, заметив ее, пораженно приподнял брови:      — Я не могу поверить…      — Да, — легко и открыто кивнула она, держа сигарету между тонкими пальцами, — у меня есть грехи. Я курю редко и когда никто не видит. Об этом знал только Августин Сикамор, впервые я курила в летнем лагере. Ты спрашивал, откуда я его знаю — вот, он там был ассистентом тогдашнего профессора. Мы заключили пари: если выиграю состязание и попаду в Зал Славы, он никому не расскажет. Я сначала предлагала ему просто битву, один на один. Он ответил: «Да ладно, я не настолько крут». Я выиграла, и теперь у меня есть тайна.      — Так это Сикамор тебя испортил? — Лисандр попытался сделать тон насмешливым, но в него все равно проскользнула напряженность.      Дианта отреагировала коротким наигранным смешком.      — Звучит весьма двусмысленно, но ты не представляешь, насколько попал в точку! — призналась она. — Я приезжала поздравить его, когда он стал профессором, ну, и не только за этим. Дело в том, что мой дебют слишком рано сделал меня объектом сексуального внимания. Мне было страшно открыться в этой сфере жизни, даже самой себе. И я долго искала мужчину, который покажется мне безопасным. Августин освободил меня. Мне было удобно его простое отношение к близости: что для него любой секс, с любой женщиной, в любой раз — это обычный секс, ну и что при этом он ко всем своим знакомым относится искренне и по-дружески — его достаточно попросить молчать, чтобы он точно молчал. У меня долго оставались страхи быть уязвимой, стать игрушкой для кого-то. Но, следует признать, сильнее почувствовать свободу, чем во время оргазма с человеком, которому можешь довериться, пожалуй, невозможно. Потому мне нравится кричать.      Лисандр медленно выдохнул, сдерживая себя.      — Я не могу представить… как кто-либо мог посметь даже подумать о том, чтобы предать твое доверие! — в его голосе прорезались испуг и возмущение.      — Знаю, как ты хочешь меня беречь, — с теплотой сказала Дианта. — Но не все люди такие, как ты. И красота и талант ничего не гарантируют. Меня воспринимали, как трофей, которым важно показательно завладеть. Мне изменяли, — она кивнула, словно подчеркивая, что не шутит.      Лисандр сжал в руке нож и на миг отвел взгляд, в котором мелькнула вспышка ярости и отчаяния.      — Низость… — почти прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Какая низость!      — От ошибок в людях никто не застрахован, — пожала плечами она. — Они тоже сделали свой выбор — отнестись ко мне так. И теперь в их жизни никогда не будет меня. Августин не из тех, кто предавал меня, не подумай. Мне показалось, у тебя сложилось нелестное мнение о нем — ты знал его во времена учебы?      — Я был наслышан о нем. Он только перевелся к нам из университета Санталуна, когда я уже собирался ехать на стажировку — так сказать, два года академической разницы. Он, видимо, тогда вкусил столичную жизнь по максимуму. Мало заботился о своих учебных делах и, говорят, приходил на лекции не совсем трезвым. А еще… как бы деликатнее сказать? Он не пропускал ни одной юбки.      — И, полагаю, получал за это и прежде по лицу блокнотом? — Дианта проронила невольный смешок, вспомнив подобную ситуацию. — Он признавался в былых похождениях, но потом взялся за ум.      Лисандр тоже усмехнулся, но тут же посерьезнел:      — Насколько знаю, его едва не отчислили. Парадокс — он ведь не глупый. И все же… хоть он и написал книгу, но сам ничего не понимает в мега-эволюции, раз ее не освоил. Может, он и трудится, но особого таланта у него нет. Извини, если я резок. Ты ведь с ним осталась в хороших отношениях?      Дианта задумчиво посмотрела в сторону, словно решая, как лучше ответить.      — Наверное, мы дружим, раз, не буду скрывать, у нас бывал секс по дружбе, не только в тот раз. В Хоэнне я не могла сказать тебе всего прямо, или как-то с тобой поспорить. Августин не плохой человек, и, думаю, добрый, но такой… скользящий по поверхности — я обнажила перед ним тело, но не душу.      Он ничего не ответил. Только замер рядом с ней, глядя в окно сквозь легкий сигаретный дым.      — Неприятно осознавать, но, выходит, долгое время я был в чем-то похож на него. В плане большого количества обычного, даже, честно сказать, импульсивного секса… Но на самом деле я так не хочу. Это лишь ожидание возможности наконец-то заняться любовью.      — Вы не похожи, — весело бросила она, словно услышала поразительную глупость. — Тебе не стоит ни по какому поводу переживать в эту прекрасную ночь! Разве что из-за того, что я курю прямо здесь. Не могу — так люблю запах вин брюле и сигарет. Это напоминает что-то из детства: поездки на горнолыжные курорты с отцом, он там здорово учил меня всему. Новый год всегда навевает такие воспоминания. У тебя не так?      Лисандр покачал головой. В воздухе уже витал терпкий аромат вина с корицей и ванилью. И все же в его голосе не доставало праздничного тепла:      — Наверное, когда-то я любил Новый год. Теперь это рабочий день, и у меня плотный график: большой список покецентров, которые нужно посетить, оборудования, которое нужно подарить — каждому из них разное — речи, которые нужно произнести.      — Когда любишь каждое свое дело — это уже не работа.      Он вздохнул, обратив к ней влюбленный взор.      — Это верно. Просто в Новый год я больше бы хотел выпить с тобой шампанское на вершине Башни Призма.      — Хороший план — там точно не видно уродливую башню! — беззаботно посмеялась она.      — Хороший план быть с тобой под новогодними звездами, — уточнил он и с улыбкой подмигнул ей. — Однако даже если мы четко уложимся в тайминг, шампанское я буду пить в компании аудино в покецентре города Коуривей.      Дианта откинулась назад, картинно нахмурившись и сложив на груди руки:      — Так, и чем их аудино лучше меня? Быстро рассказывай!      Лисандр поднял руки в шутливом жесте капитуляции, когда она схватила полотенце и вскинула его для удара.      — Этот покецентр уникален, и мы давно с ним сотрудничаем в исследованиях — они новаторы, используют мега-эволюцию для лечения. Хватит угрожать мне мокрым полотенцем! За то, что они делились данными, моя компания отмечает их особо — не просто подарит уникальное оборудование, а останется там на празднование… Я, наверное, уберу ножи подальше.      Дианта еще раз попыталась легко ударить его, демонстративно поджав губы.      — Все с тобой ясно. «Я в пустом кафе уныло За столом сижу одна»! — она взметнула руку, приложив тыльную сторону ладони ко лбу, принимая театральную позу трагической героини.      — «Мельницы моего сердца»,[12] — узнал слова Лисандр, уже нарезая апельсины для вин брюле. — Тебе она тоже нравится?      — Мне даже больше нравится версия на галларском. Она более философская.      Она взяла со стола яблоко, подкинула его в руке, а потом шутливо приставила его к носу, словно изображала примарину, начинающую использовать Искрящуюся Арию.      — Найди и включи версию на галларском, — попросил он. — И отдай яблоко.      — Кто нас видит? — махнула рукой Дианта. — Можно подурачиться.      — Смейся! — вдохновенно воскликнул он, видя, что ее глаза наконец-то полнились весельем. — Твоя улыбка божественна, — он подошел к ней и поцеловал ямочку на ее щеке.      Дианта сходила за голо-кастером, чтобы выполнить просьбу Лисандра. Музыка заполнила кухню — легкая, чуть меланхоличная, она навевала нечто светлое и далекое, успокаивающее, но в то же время пробуждающее тоску, что-то из безмятежного прошлого, когда праздники казались вечными, а огоньки за окном манили в будущее, полное надежд.      Лисандр закончил нарезать яблоки и разлил напиток по прозрачным стеклянным кружкам. Первые несколько глотков они сделали в расслабленном молчании.      — Медицине учатся долго… И после этого ты сумел бросить ее и радикально сменить деятельность? — голос Дианты стал серьезнее, но в нем еще слышался отголосок недавнего веселья.      Лисандр растерянно задумался:      — Ну, это произошло не в один момент. Знаешь ли… Если бы не убежденность, что в медицине я могу принести миру некую действительно важную пользу, я бы бросил ее и раньше, это обучение было слишком долгим. Я люблю работать на опережение, практически все мои аттестации были экстерном, а вот в медицине это невозможно. А опыт на войне, в котором от моих действий не было пользы, окончательно разочаровал меня.      Он отпил еще вина и продолжил:      — Определенные шаги, которые помогли развить именно свое дело, были сделаны еще до войны, когда я провел ребрендинг семейной компании. Это не то, чем я хотел заниматься, я за прогресс, за развитие, а этому бизнесу триста лет, не говоря уже о том, что духи и косметика известны человечеству несколько тысяч лет! Совет директоров сопротивлялся, но в этом я был тверд: «Никаких «Пале-де-Флер». Все будет иначе, теперь это Лаборатории Лисандра. Да, фамилию Флер знает весь мир, но она принадлежит не мне, а королям Калоса. Пора Калосу узнать меня».      — С этим не поспоришь, — Дианта чуть покивала. — Но сейчас этот бренд «Пале-де-Парфюм», и они не имеют к тебе отношения. Как так получилось?      — Дело в том, что этот бизнес основал Нарсис де Флер. Он построил Пале-де-Парфюм, вернувшись в Калос после Великой войны, в которой принимал участие на стороне союзников. Он поставил там статуи Юновских Легенд в честь вклада юновцев в победу. В остальном же этот дворец был, скорее, насмешкой над его наследием: множество статуй покемонов — так он иронизировал над собственным отцом, Лиодором по прозвищу Ловчий, который раздал все, что имел, и отправился в путешествие, когда был отпущен или, скорее, изгнан из Калоса революционерами. И множество зеркал — так он смеялся над собственным именем. Всю эту помпезность до сих пор многие принимают за чистую монету, но Нарсис построил новую резиденцию вместо реставрации Шабоно, чтобы показать, что не претендует на возвращение монархии. Я последовал его примеру в чем-то. И продал все это семье Чадевур. Отец этого семейства владеет многими брендами, но его цель возглавить список богатейших людей мира. Он смешно смотрится в столь ироничном Пале-де-Парфюм, — он отпустил сухой смешок.      — А ты не видел в этом будущего, — пристально наблюдая за ним, предположила Дианта.      — Именно. «Пале-де-Флер» выпускали широкий спектр продукции: от косметики люкс, в том числе профессиональной, до аптечных марок, но для меня это было чем-то ничтожным. Я пошел изучать медицину и в то же время организовал — уже в Лабораториях Лисандра — подразделение фармацевтики. Первоначально оно состояло из группы поглощенных компаний, но я сформировал централизованную фармацевтическую компанию, а после этого слияния продал подразделения косметики, чтобы открыть IT-подразделение и построить фабрику медицинского оборудования. Я продавал самое прибыльное, руководствуясь лишь собственной верой в свою же идею. Уже тогда, познакомившись с несколькими специалистами, занимавшими голограммами, я решил, что нужно инвестировать в эти стартапы. Голограммы изменят все! Медицину. Образование. Навигацию. Криминалистику. И человеческие отношения.      Дианта склонилась ближе, рассматривая его с новым восхищением:      — Какой же это, должно быть, кайф — воплотить свою глобальную идею, сделать это! Представить себе, как можно изменить мир — и изменить его! Ты сам осознаешь, насколько это потрясающе? Я все думаю… Стать во главе компании в шестнадцать — каково это? О тебе, если я правильно припоминаю, ходили весьма нелестные слухи: что наследник словно не в здравом уме, что он промотал состояние родителей и не может адекватно вести бизнес.      Лисандр потупил застывший, отсутствующий взгляд.      — Ошибки мужа моей матери оставили такой след… — он покачал головой. — Непростительный, так что формально я получил семейный бизнес даже раньше, по завету: пусть лучше по неопытности это все развалю я, чем хоть что-то достанется ему, — в его голосе соседствовали горечь, усталость и непреклонность.      — Прости, что спрашиваю, — осторожно выговорила Дианта, — но ты так выразился… Он не был твоим биологическим отцом?      — Был, — протянул он, оскалив зубы не то от злости, не то от досады, — но я лишил его этого титула — столь разочаровавший меня человек не имеет вообще права на существование в моей жизни. Он и официально не имеет вообще никаких прав быть в ней, бизнес только для Флеров.      — Но если по крови у тебя есть право претендовать на престол Эзота…      — Гипотетически, будучи пятым в очереди. Как и на трон Галара — там я двенадцатый.      — Понятно. Но это значит, что у тебя в Эзоте есть родственники?      — Его родственники — не мои, — он отвернулся, будто даже само обсуждение этой темы оставляло неприятный осадок. — Да, я с ними не общаюсь лет с двенадцати. И, естественно, я не имею и никогда не буду иметь дело с «Никола Банком», — медленно выдохнув, чуть остыв, он обернулся, как ни в чем не бывало. — Видишь ли, я всегда умел легко избавляться от того, что считал ненужным или ущербным. У меня были конфликты с советом директоров, но они не могли мне помешать ничем, кроме как называть мой стиль управления эгоистичным и стихийным. Но ведь сама жизнь весьма эгоистичная и стихийная! Я был тверд в своем намерении: пришло время начать все заново. Исправить то, что было до меня, пусть даже это будет резко и безжалостно. Я молча делал, что должен был делать: собрал команду, организовал поставки ресурсов, нанял лучших специалистов. Я перебирал их, как карты, сбрасывал, перетасовывал, брал новых, снова сбрасывал… Но мне нужна была высшая комбинация! Совет можно понять. Кем надо быть, чтобы продать самую прибыльную отрасль, вложиться в нечто совершенно неизвестное и уехать в Горный Калос на войну? Кто в здравом уме так сделает?!      Дианта улыбнулась, чувствуя его запал, разгорающийся с новой силой:      — Сделать могут многие, я думаю. Вопрос в том, кем надо быть, чтобы такое сработало? Лисандром. Визионером.      — После Кровавой Горы у меня уже было взвешенное намерение: не просто вывести на новый уровень телекоммуникации, а дать каждому человеку возможность видеть себя, других и мир многогранным, — Лисандр продолжал говорить вдохновенно, но с некой опасной жесткостью в приподнятом тоне. — Вернувшись, я решил обсудить это с товарищами, с будущими коллегами — с Целозией и Мейбл. А также с Ксерксом, который пришел на встречу с Бриони и Алианой — они были его лаборантами тогда. И с Мальвой тоже. Я сказал о том, что миру нужна качественная связь, я могу нанять специалистов, которые займутся разработкой. Мальва проявила скепсис: будет ли это эффективно, если я сам в этом не разбираюсь? Я ответил машинально: «Ну так выучусь!», и Ксеркс меня сполна поддержал: «Я бы только образованием и занимался, будь у меня твои возможности. Ты же можешь оплатить себе сколько угодно частных уроков, подготовительных курсов, консультаций с преподавателями, пока не разберешься в предмете». И, о Ивельталь, я сделал это!      — Это ведь круто, — подхватила Дианта, пытаясь интонацией чуть смягчить разговор. — Все твои образования помогают тебе до сих пор.      — Разумеется. Все-таки знания — это сила! Если применять их для всеобщей пользы, конечно. Потому у меня несколько фондов: благотворительная деятельность в сфере искусств, общественной жизни, науки, в сфере здравоохранения в развивающихся странах и в сфере охраны окружающей среды.      — И запуск программы утилизации электронных отходов — это тоже не мелочь, — заверила она, крепко взяв его за запястье. — Чтобы ты ни видел в регионе Орр.      Он печально вздохнул:      — Увы, пока мы можем принять бесплатно только нашу собственную продукцию. Знаешь ли, мое IT-подразделение начинало с мобильных приложений, ориентированных на медицинское обслуживание, доступ к экстренной помощи, конечно, не считая ПО для исследовательских лабораторий и медицинского оборудования, но все равно такого от нас никто не ждал. Голо-кастер — это был выстрел. Настоящий прорыв. Сразу у нас был нулевой остаток. Потом многое пришлось доработать, особенно шифрование, а также увеличить объемы производства, и это было оправданное вложение — он ведь до сих пор топ продаж. Потом все только и говорили, что я живу в свое удовольствие, купив виллу в Амбретте. Это было вовсе не так. Я скрывался от посторонних глаз и боролся с дисфорией… Но остался с чувством еще большей опустошенности и сожалений… И ощущением, что мой пользовались.      Лисандр провел ладонью по столу, словно отодвигая эту тему. Его плечи слегка напряглись, а во взгляде мелькнула едва уловимая мрачность. Он сделал небольшой глоток вина, но его лицо оставалось отстраненным, будто его мысли витали где-то далеко, в местах, о которых он не хотел говорить. Дианта уловила это, но не стала давить. Вместо этого, улыбнувшись, решилась разрядить обстановку.      — То есть, — хитро прищурившись, заговорила она, — твои лаборатории уже давно занимались компьютерными технологиями, но все же в основном фармацевтикой и биологическими исследованиями… Ты понимаешь, что создал «Umbrella corporation»?      — Да, ты обо всем догадалась, — подыграл ей он, на мгновение возвращая легкость в голос. — Что мне теперь с тобой делать?      Она, смеясь, вскочила из-за стола, грациозно, как будто приглашала его в игру.      — Поймай меня, если сможешь!      Он ухватил ее за талию, а затем легким, но уверенным движением взял за подбородок, заставляя посмотреть глаза в глаза:      — Что ты знаешь о проекте «Немезида»?!      Она залилась смехом, запрокинув голову, и он ответил ей улыбкой. После этой выходки они долго смеялись, их смех разносился по комнате, залитой электрическим светом. Их взгляды искрились весельем, они целовались, беззаботно, со вкусом горячего вина на губах, прежде чем вернулись к столу, чтобы допить вин брюле, пока напиток еще оставался теплым. И снова, почти неуловимо, их сковало неловкое молчание.      — Ты все еще там? — скорее, утвердительно промолвила, нежели спросила Дианта.      Лисандр выдохнул, потирая переносицу. Излом его рыжих бровей таил отголоски всей припомненной боли.      — Прости, моя красота, — он опустил голову, пытаясь спрятать взгляд. — Так хотел сегодня тебя порадовать, а получилась тяжелая ночь…      Вместо ответа она поцеловала его хмурый лоб, задержавшись чуть дольше, чем обычно, словно пытаясь поцелуем разгладить его напряжение.      — Знаешь, — подумав, шепнула она, — мне кажется, это упростило бы тебе жизнь, если бы люди знали все твое прошлое. О твоем боевом опыте и о том, что пайрор — покемон армейский. Не стали бы так испытывать судьбу.      Лисандр поднял открытую ладонь и провел ею по воздуху, точно отсекая на корню такое предложение.      — Стоит рассказать — в каждом интервью будут об этом спрашивать, ты знаешь, как оно бывает, а я лучше камни в голову буду получать, чем снова вспоминать это. Тогда я был уверен, вот оно — самое важное дело, но это просто стыдно. В моем решении нет ничего славного: в боевых действиях я участвовал всего пять дней, и практически ничего в итоге не сделал. Я тогда пережил то же, что и после Орра теперь — гнетущее чувство того, что я совершенно бессилен! И чем я занимался на той войне, под горой Отори, если все, кого я пытался спасти, в итоге просто сгорели?!      Он резко откинулся назад, будто хотел сквозь потолок разглядеть небеса в поисках милости и спасения, но затем наклонился вперед, сцепив пальцы в замок.      — Я смог спасти только тех, кто, как и я, пошел самоотверженно спасать других — тех, кто первым бросился бороться против зла, бороться за будущее. Добровольцы. Все мы тогда не знали, что, когда вернемся, нас объявят негласным позором Калоса. Террористы на своей земле знали каждый ее клочок, скрывались и нападали, как ниндзя, просто вырезали людей, и чья вина — неудачи в начале этой операции? А все дело в том, что Кагетомо не восприняли как угрозу, и вот — он играючи захватил половину Горного Калоса. Только через месяц пошли профессионалы, спецподразделения. Но официально Калос оставался прекрасен, словно «здесь нет войн». И Кагетомо до сих пор не пойман, ему позволили сбежать в соседний регион! Вот это действительно позор.      Он ударил по столу — и тут же процедил сквозь зубы сожаление. Дианта сжала его руку сильнее, погладив большим пальцем его крепкий кулак.      — Я в те времена была еще юной и мало что понимала, — призналась она, — но мне хотелось хоть кому-то помочь, в том ужасе сделать мир хоть чуточку лучше, дать хоть какой-то проблеск надежды. Я проводила показательные бои в Шато Сражений, а собранные средства отправлялись туда, на помощь пострадавшим. Многие тренеры тогда поддержали мою инициативу. В этом Калос может быть прекрасен, я так считаю.      Лисандр промолчал, будто давая себе время осмыслить услышанное. Затем поднял взор на нее. Он легко провел ладонью по ее щеке, задержав кончик большого пальца на ее скуле.      — Это греет мне душу, — наконец, вымолвил он, и его искренний голос набрался силы, будто после долгого сурового пути возвращенной теплом спасительного очага.      Она с наслаждением всмотрелась в его лицо, сложив пальцы в замок на его плече и опустив подбородок на тыльную сторону верхней ладони.      — Пойдем в постель, — томно подмигнула она. — За мной должок.      — Давай, доведи меня до слез опять, — его губы тронула тень усмешки, а в глазах, в темноте расширенных зрачков, взошло нечто лучезарное, как зарождающийся огненно-золотой рассвет, отраженный в бездонной синеве.     [12] Песня «Les moulins de mon cœur» («Мельницы моего сердца»), французская адаптация саундтрека «The Windmills of Your Mind» к кинофильму «Афера Томаса Крауна» (1968), музыка М. Леграна, слова (англ.) А. Бергмана, М. Бергман и (фр.) Э. Марнея