Les feuilles mortes

Законы времени беспощадно ведут к гибельной точке. Вечная Флоэтт знает: час нуминозного столкновения уже близится. Обесцвеченный мир дрожит в предчувствии развязки. Сколько нитей жизни здесь уже оборвалось и еще оборвется, останутся ли выжившие теми, кем они были раньше? В чем-то Лисандр был прав: солнце всегда восходит над чем-то совершенно новым. И уже не над процветающим Калосом суждено ему взойти теперь — но над обреченным земным садом, над молчаливым кладбищем юношеских надежд.      Оставшись без прикрытия Зигарда, команда Пламя стремительно теряет позиции. Ксеросик смотрит в сторону площади отсутствующим взглядом. Его расчеты и научные выводы больше не имеют значения. Все уже решено. Он вынужден сообщить Лисандру о неудаче, и этот шаг равносилен щелчку детонатора:      — Босс, Зигард потерян. Активировать протокол «Удар Милосердия»? Это практически уничтожит всю людскую цивилизацию и с большой вероятностью спровоцирует шестое массовое вымирание видов, — ученый скованно двигает пересохшими губами, однако его речь звучит спокойно, почти академически, как если бы он объяснял формулу студентам, — всему миру придется начать все с нуля. Но нам ведь не оставили выбора?      Даже воздух замирает в душном ожидании.      Лисандр ничего не отвечает. Просто наклоняет голову, вводит код для подтверждения на устройстве на правой руке. Его лицо остается неподвижным, но свечение визора на его глазах — словно первый отблеск восходящего беспощадного солнца, обращающегося красным гигантом, алчущего поглотить этот мир.      Чалмерс молчаливо подносит Ксеросику компьютерный кейс, успешно унесенный с электрического стадиона. Лицо ученого бесцветно, но в глубине его существа, как под толстым слоем бедно-серой золы, не гаснут раскаленные угли.      — Я не откажусь от нашей мечты. Никогда. Ты знаешь, — Ксеросик как первый заместитель босса также вводит свой код и дублирует инструкции для ученых и администраторов. И каждый член команды «Пламя», кому еще посчастливилось выжить и остаться в сознании, останавливается на миг, увидев в смарт-очках сообщение об активации протокола «Удар Милосердия».      По затихшему городу разносится раскат далекой грозы. И лишь Вечная Флоэтт в вышине может узреть обрушение в пропасть стеклянного замка на далеком мраморном берегу широкой реки. Лаборатории Лисандра обращаются в пыль. Возносясь над эпицентром краха, светлый бутон Радужного Камня наливается багрянцем, готовый лопнуть и раскрыться в губительной, извращенной красоте.      Рядом в небе вьется серебристый мотылек — Олимпия, которая встречает свое предзнаменование во плоти. Мегалит, освобожденный от ограничений, восходит над руинами, прочерчивая светом пунцовую дорогу на темной водной глади. Кристалл тускнеет, издает низкий, гулкий треск, похожий на скрежет ломающихся костей, и разрастается, принимая форму Зигарда. Его каменную плоть прорывают пики воротника вокруг слепой змеиной головы, бока раздуваются капюшоном. Из расщелин темного камня текут алые ручьи — не кровь, но нечто сродни ей: энергия, плотная, живая, обжигающая воздух. Красные кристаллы в его толще ритмично вспыхивают, будто древний пульс — мощный, волевой, непостижимый и несокрушимый. Их сияние напоминает Олимпии пурпурный блеск Солнечных часов. Даже луна становится темно-красной, как гигантский рубин. Оживший Мегалит с севера надвигается на Люмиос.      Все члены команды «Пламя», кроме самого Лисандра, теперь спешат покинуть Башню Призма. Уже у центрального входа, в шаге от геенны боя, Целозия слышит, как кто-то окликает ее. Она озирается и видит Мейбл.      — Помоги с раненым! — просит та, опустившись на колени возле стенающего немолодого мужчины.      Целозия смеряет ее взглядом.      — Каждого рядового так будем нянчить?      — Это администратор.      Лишь подойдя ближе, Целозия понимает: его брюки внизу остались белыми, но все остальное — изорванный, пропитанный кровью костюм — стало сплошь красным. Он дрожит всем телом, причитая, что ему холодно.      — Это сделал тирантрум? — уточняет она.      — Схватил и отшвырнул, — кивок Мейбл больше походит на нервный тик. — Только… передо мной. Как его поддержать?      — Если достаточно заколоть обезболом, то…      — Сделай хоть что-то, чтобы он замолчал! — вдруг вскрикивает она, лишившись начисто обычной невозмутимости. — И дай мне паузу.      Целозия снимает визор и вперяет в нее обеспокоенный взгляд.      — У тебя флэшбеки? Может, ты позвонишь мужу?      — Думаешь, есть связь с Обществом Меценатов? — голос Мейбл звучит так, словно у нее зуб на зуб не попадает от холода. — Все обесточено.      Целозия расстегивает куртку, достает из внутреннего кармана серебряную флягу и протягивает ей:      — Кальвадос. Пей не быстро, хорошо прочувствуй на языке. И говори со мной. О чем угодно.      Мейбл садится на землю и откладывает в сторону синие смарт-очки. Она берет флягу и делает глоток, морщась от обжигающего вкуса.      — Без Зигарда наши люди обречены. Используют конфискованных покемонов, надеются, что если не помогут, так хоть заслонят. Но они не подчиняются нам.      Целозия ждет, кивая, но пристукивая ногой. Она поднимает к лицу кулак и прикусывает сустав большого пальца, но не прерывает Мейбл, пока та продолжает говорить.      — Наши псовые хотя бы хорошо вышколены вытаскивать раненых. Ты знала, что у администратора Сони королевский фурфру?      — Черный? — Целозия оценивающе выгибает сомкнутые губы. — Такое редко увидишь. У нее есть вкус. Мы тоже хотели завести такого…      Она отводит взгляд, наблюдая, как в воздухе с треском, словно искры костра, танцуют горячие чешуйки с крыльев волкароны. Потом тихо добавляет:      — Еще поговорим с ней о заводчиках. После миссии. Я надеюсь. Если чувствуешь, что надо, говори еще, но сейчас придется встать. У нас есть инструкции, помнишь?      Мейбл кивает и выпивает еще. Пошатываясь от слабости, она встает.      Они уже знают, что с активацией протокола все сотрудники команды «Пламя», находящиеся на дежурстве в Лабораториях Лисандра, должны были срочно и организованно покинуть свои рабочие места и пройти в секретное убежище за отведенный промежуток времени. После этого все ворота были автоматически закрыты, а изоляционный барьер вокруг Мегалита дистанционно отключен. Одновременно администраторы, которым доверена оборона площади, начинают организовывать отступление рядовых передовой группы, а также групп блокирования и эвакуации. Группа прикрытия должна сделать все возможное, чтобы позволить им разместиться в бронемобилях. Они знают, что уйдут последними.      Но, несмотря на отработанный план, команда «Пламя» не может сразу уйти с площади под огнем. Они на взводе, стиснутые между наступающими войсками Калоса, тренерами Олимпии и разрушениями, которые невозможно ни остановить, ни использовать себе во благо. Потрепанные крылья волкароны едва заслоняют их от пальбы на поражение, которую ведут солдаты на броне. И в один миг воздух взрывается оглушительным ревом. Целозия и Мейбл могут увидеть это сквозь оптику: покрасневшее у горизонта небо, дрожащие скалы. Мгновение спустя к зрелищу присоединяется запоздалый звук — глухой, животный, как рокот чрева мира. Мегалит достигает берега. И на люмиосской земле под ним лозы Зигарда возобновляют устрашающий рост. Черная громадина с прожилками темно-розовых кристаллов набирает силу, наползает живым кошмаром, исполинским исчадием, окруженным свитой демонических черных змей.      Ученики Олимпии и выдающиеся тренеры покидают поле боя и бесшумно движутся на север. Танки тоже разворачиваются, гусеницы вздыбливают землю, а стволы орудий обращаются в сторону потенциальной угрозы.      Но бой на площади не заканчивается. Команда «Пламя» суматошно прорывается к бронемобилям, сквозь дым и удушливый железный запах пороха, бряцая оружием, перецепляясь через тела павших, когда на их пути стоят бойцы армии Калоса, превосходящие их числом и вооружением. Оставшиеся лидеры команды совещаются у машин. Целозия видит Бриони и Алиану в числе раненых, подготовленных к эвакуации, стабилизированных под капельницами. Она подбирается ближе. Алиана укрыта одеялом, она до сих пор пребывает без сознания. Бриони же прикрыта только остатками срезанной одежды и повязками на ожогах, свернутое одеяло лежит у нее под ногами. На ее груди блестят электроды кардиомонитора. Правая рука, которой она держала оружие, зафиксирована тактической шиной.      — Как ты? — спрашивает Целозия, прислушиваясь к ее неровному дыханию.      — Под фентанилом не так уж плохо, — едва говорит она. Пытается улыбнуться, но губы не слушаются. Лицо белее снега. Целозия коротко кивает.      — Скоро будешь в нашем госпитале. Мейбл организует отступление вместе с оставшимися администраторами. А я… возглавлю группу прикрытия. Дай мне свой галстук.      Бриони слабо тянет короткий кусок темно-зеленой шелковой ткани. Целозия забирает его, оборачивает вокруг головы и фиксирует концы заколкой.      — Так будет заметно. Заодно впитает пот.      Следом она ловко развязывает свой фиолетовый галстук, стаскивает его с шеи и вкладывает в ладонь Бриони:      — Держи. На память.      Та поднимает на нее испуганные глаза.      — Что значит «на память»?!      Но тут же она никнет, осознавая все. Взгляд Целозии — серые отрешенные глаза солдата.      — «Вероятность есть вероятность», — она натянуто улыбается и, прежде чем Бриони успевает что-то сказать, целует ее в лоб, пригладив ее зеленоватые волосы. — На всякий случай. Держись.      Вечная Флоэтт уносится к шпилю башни. Там Лисандр стоит у края, на фоне дыма, пепла и зыбкого, колышущегося в небе силуэта темно-бордовой луны. Волосы развеваются, точно позолоченные боевые хоругви. Устройства за спиной лязгают, как точащиеся ножи. В каждом мускуле неукротимая решимость, от которой перехватывает дыхание. Этот скоростной, тяжелый, разогнавшийся до максимума локомотив не остановить.      Дианта перед ним замирает. Ужас пронзает ее — не криком, а тишиной. Все звуки мира сжимаются в одну ноту. Над городом вновь поднимается тень.      Мегалит восходит, подобный древней сакральной горе, вдруг открывшей неживые глаза. По его каменному телу бегут трещины, из глубин изливается красный свет, как кровь умирающего титана. От его движения вздымаются волны земли, уцелевшие прежде здания трещат, словно раздираемые на куски. Стены поддаются, осыпаются, растворяются в клубах пыли и грохоте, окна лопаются с тонким звенящим всхлипом. Крыши ползут вниз, будто спасаясь бегством. Один из вертолетов прессы, ранее зависший над площадью для съемки трансляции, просто глохнет в воздухе и падает. Скалистый исполин ползет по городу, неся на себе бездушную, слепую силу, чуждую людям, чуждую всему живому. Лозы за ним устремляются к небу, словно алчные пальцы.      Дианта стискивает кулаки и шагает вперед: навстречу ярости, навстречу мороку, на линию огня. Сквозь крупицы пепла, падающие с неба, сквозь шквальный ветер, что завывает за спиной, распахивая ее плащ, как крылья.      Лисандр, не дрогнув, поднимает руку.      — Гьярадос! — эхо разносит в пространстве его команду, звучащую, как приказ древнего полководца.      С небес, ревя и извиваясь, обрушивается багровый силуэт. Гьярадос рвется вперед, рассекая, будто воду, пыль и пепел. Выпученные глаза горят, выжженные яростью, чешуя блестит в свете кровавой луны, словно влажный металл. Воздух за ним срывается в ревущий шлейф.      — Гардевуар, приготовься!      И гардевуар выступает навстречу ему, грациозно, почти беззвучно. Словно становится стражем на пороге мира. Ее платье развевается пеленой света.      — Используй гиперлуч!      Глубокий, утробный рев потрясает площадь. В челюстях гьярадоса рождается мощнейший поток ослепительно-белой энергии. Столп света несется вниз, расплавляя воздух.      — Шар Тьмы, и еще!      Темные сферы появляются у ладоней гардевуар, сплетаются воедино, сгущаясь в бездонную черноту. Они летят вперед, сталкиваясь с Гиперлучом. Яркий свет и черная бездна соприкасаются, взрыв заставляет небо содрогнуться и дробит шпиль Башни Призма. Он, раскрошившись, обваливается, как горный пик, смещенный оползнем, и разбивается о вывороченную брусчатку площади. Оба тренера, прикрыв предплечьями лица, едва могут устоять на ногах.      — Каменное Острие и сразу Испепеление! — рубит сплеча Лисандр.      Огненные камни взмывают в воздух, оставляя за собой дорожки света. Гардевуар не успевает уклониться от столь точной атаки и пытается собрать Шар Тьмы — не самый эффективный, этот щит все же позволит не потерять все в случае критического удара. И, тем не менее, один из камней разрывает ткань ее платья. Рассекшаяся кожа на ее спине сияет алым. Руки Дианты вздрагивают, но она сжимает кулаки.      — Шар Тьмы! И сразу Лунный Взрыв!      Гардевуар резким движением выбрасывает руки вперед. Черная сфера возникает перед ней, срывается с кончиков пальцев и, завертевшись, взрывается каскадом энергии, превращаясь в поток золотого сияния. Гардевуар словно отбрасывает вуаль — и из ее ладоней веерами летят лезвия света, сотни, тысячи лезвий, как сверкающие, заточенные бо-сюрикены. Гьярадос крутится в воздухе, будто среди штормовых волн. Один из клинков с тонким звоном скользит по чешуе на его брюхе, и его рев потрясает небо. А затем его силуэт теряется — Лунный Взрыв накрывает его, как купол розоватого света. Когда эта завеса рассеивается, из его пасти вырывается тяжелое дыхание. Тело конвульсивно содрогается. Он теряет мега-форму.      — Психокинез.      Гардевуар, издав пробирающую тонкую трель, оборачивает себя васильковым сиянием. Ее глаза изменчивого цвета снежной зари раскрываются. Гьярадос буйно мотает головой, но не может сопротивляться, когда его тело охватывает невидимая сила. Она поднимает его выше — и грубо, как уходит в землю разряд молнии, опускает его на бетон. Павший гьярадос замирает, только его грудь вздувается, и из пасти с сухим хрипом пробивается луч — слабый, но еще горячий, оставляющий за собой шлейф испарения. Пектораль на его шее тяжело звякает, когда он роняет голову. И на мгновение все стихает.      — Шах и мат, — провозглашает Дианта.      Она стоит неподвижно. Не как победитель, а как единственный выживший путник перед охваченной пламенем равниной: без торжества, лишь с надеждой, что хотя бы на этот раз пожар не перекинется дальше. В ее глазах — бездна, в которой больше ничего не отражается, в напряжении узких плеч — тяжесть, но и воля поставить точку.      Лисандр дышит тяжело, но стоит грозно и непреклонно. Недолго он осматривает поверженного исполинского змея, словно генерал, пересчитывающий потери после проигранной битвы, со стальной сдержанностью, скупой нотой боли, но не теряя гордости. Он берет в руку покебол, отзывает покемона, вновь выпрямляется и застывает каменным идолом, высеченным из воли и безумия.      — Ты сильна, — в его голосе нет злобы, только темная боль, глубокая и тяжелая. — Как никогда.      Он делает шаг назад. Глядит туда, где высится Мегалит, как мертвое сердце мира, катящееся к своему последнему удару. Где красная луна освещает разрушенный город.      — Этот мир…      Проглотив окончание задуманной фразы, он медленно переводит взгляд на Дианту.      — Этот мир не заслуживает твоей любви.      Она молчит. Ждет нерушимого слова. Вопреки всему.          Лисандр настойчиво хотел верить в прочность слов, как и в собственную способность быть каменным, но небосвод его идей всегда держали шаткие колонны. Однажды они уже обрушились в океан у берега Растборо.      Когда Дианта пришла в себя после инцидента в Хоэнне, первое, что она увидела — мягкий, как полуденное солнце, свет ламп под потолком, который отражался в гладких поверхностях медицинской аппаратуры. Она согнулась и поморщилась, приложив ладонь ко лбу, борясь с приступом головокружения. Палата больше походила на одноместный гостиничный номер: широкая кровать, мебель и панели из красноватого дерева, простор и теплая цветовая гамма. В палате было тихо, за окном едва слышался шум деревьев, с которых на широкие подоконники стекали капли октябрьского дождя. У кровати стоял букет стрелиций: стройных королевских оранжевых и крупных белых на коротких толстых стеблях.      В дверях стоял мужчина, в котором она не сразу узнала ведущего ученого Лабораторий Лисандра. Сейчас он был в очках-авиаторах для зрения, черной толстовке с надписью «Sabaton» и серых камуфляжных штанах, но в тех же оранжнево-белых кроссовках, что и всегда.      — Дианта Корнетт, добрый вечер, — его голос был приветливым и чуть хриплым, словно он слишком много говорил или слишком мало спал. — Как Ваше самочувствие? Надеюсь, Вам комфортно здесь спалось?      Она моргнула, пытаясь собрать мысли воедино.      — Серж Ксеро…      — Ксеросик, — поправил он, слегка усмехнувшись. — Я привык, что многим сложно выговорить это полностью. Вы можете звать меня Серж, хотя я не очень люблю свое имя. Вы в госпитале для персонала при Лабораториях Лисандра, Жеосенж.      Дианта вздохнула и через слабость выдавила из себя в ответ легкую улыбку.      — Ну, я уже поняла, что ваша работа может быть опасной. У вас, значит, есть и свой госпиталь?      — Да, и не один — сюда проще добираться из других регионов, с моря, в отличие от Люмиоса. Мы хотели строить третью лабораторию в Анистаре, но не сложилось. Да, мы иногда ездим в такие… интересные места, были времена… — он остановился, спохватившись, что не сказал самое важное: — Надеюсь, Вы не против, что мы доставили Вас сюда? Тут все такие профессионалы, и все самое лучшее! У Вас было сотрясение. Обследование показало, что серьезных травм нет, но врачи должны понаблюдать за Вашим состоянием примерно неделю.      Дианта выпрямилась, размяла шею и потянулась, проверяя, насколько слушается тело. Ксеросик в ожидании ее ответа суетливо поправил очки, которые на миг сползли с переносицы.      — Я пришел узнать, какое решение Вы примите. Пока я за главного в организации, и, если Вас нужно куда-то отвезти, или Вам что-то понадобится, я распоряжусь.      Она задумалась на мгновение, затем подняла на него взгляд.      — Я придумаю, как объяснить свое отсутствие, — голос Дианты был еще немного приглушенным, но в нем уже звучала привычная уверенность. — Почему бы мне не довериться команде Лисандра, которую он собирал буквально как для себя? Кстати, где он сам, у него все в порядке?      Ксеросик чуть помедлил, прежде чем ответить. Он оттянул пальцами воротник толстовки, будто собираясь с духом, поставил стул ближе к ее кровати и сел рядом. В движении его глаз и редких бровей мелькнуло беспокойство, но он быстро взял себя в руки, приглушенно вздохнув и подняв ладонь в осторожном жесте, которым хотел смягчить свои следующие слова:      — Не совсем. Но я не хочу, чтобы Вы волновались. И он тоже не хотел бы этого, я точно знаю. Просто на данный момент он в реанимации.      Дианта побледнела и поежилась, словно невидимый ледяной змей скользнул вдоль ее спины. Мышцы невольно напряглись, а дыхание стало чуть прерывистым, голос понизился, когда она осторожно осведомилась:      — Есть угроза жизни?      — Отек легких — это всегда угроза. Но своевременно и качественно оказанная помощь, конечно, все решает.      Она сжала простыню и ссутулила плечи, как будто внезапный порыв ветра сорвал с нее невидимое покрывало тепла.      — Из-за чего это случилось?      — Из-за попадания жидкости в легкие. Я не врач, вроде как холодная морская вода провоцирует разрывы альвеол, как следствие отек, — он вздохнул и снова посмотрел на нее. — Но он не хотел бы, чтобы Вы нервничали или тем более винили себя. Вы с ним делали то, что должны были сделать. Вы спасли целый регион.      И ученый пересказал ей, что произошло в Хоэнне, как он видел это с помощью своих дронов, неоднократно подчеркивая, насколько все это было важно.      — Радужный Камень теперь у нас. Мы сделали все, чтобы исключить утечки энергии, чтобы такое больше не повторилось.      Дианта прикрыла глаза, осмысливая сказанное. Ощущение реальности возвращалось вместе с тяжестью этой информации.      — Лисандр действовал непоколебимо… И так решительно.      — Он это умеет, он всегда умел выживать, — в интонации Ксеросика странно смешались гордость и прискорбие. — Надеюсь, в скором времени он сможет сам рассказать Вам об этом. Целозия! — вдруг отвлекся он. — Ты уходишь?      В палату вошла стройная женщина в фиолетовых очках. Ее походка была уверенной и размашистой. Мужская рубашка, заправленная в брюки, строгий серый берет, отсутствие макияжа — в ее грубой осанке была некая андрогинная красота.      — Сегодня новостей, скорее всего, не будет, док. Но мы же с Вами на связи, — она хлопнула его по плечу, на запястье качнулись часы с массивным циферблатом на толстом металлическом браслете. — Мейбл будет здесь всю ночь.      — Спасибо, — кивнул Ксеросик. — Привет Бриони.      — Непременно передам, — бодро ответила она. А потом учтиво кивнула Дианте: — Добрый вечер.      Целозия удалилась. Ксеросик тяжело вздохнул и, неожиданно для Дианты, потер шею и повел плечами, словно сбрасывая с себя незримый груз. Однако напряжение все же осталось в его позе и движениях рук.      — Вы тоже волнуетесь? — заметила она.      Он усмехнулся, но его глаза померкли, улыбка получилась грустной.      — Сандр мой самый близкий друг. Мы с ним знакомы с лицея, с тринадцати лет.      — Большой срок.      — Да, хоть и с перерывами, — его речь оживилась, а глубокий карий взгляд немного потеплел. — Один лицей, один вуз, но я остался на дополнительный цикл высшего образования, чтобы потом поступить в докторантуру. А у него три высших: физиология покемонов, военная медицина и спутниковые телекоммуникации и навигационные системы. И все немного не окончены — он не из тех, кто будет писать диссертации, как я. Сандр всегда хотел делать реальные вещи. Он еще не рассказывал? У него интересный жизненный путь.      — Три неоконченных образования — и правда интересно, — Дианта заинтересованно подперла рукой голову, облокотившись на высокую подушку. — Значит, такая изменчивость в его характере? Его эмоции такие непостоянные — как грани этого Радужного Камня, вспыхивают всеми цветами, в захватывающем беспорядке.      Ксеросик коротко хохотнул, чуть встряхнув головой.      — Да, вспыхивать — это в его характере. Его эмоции очень яркие и заразительные. Как, собственно, и его идеи. Сейчас Сандр знает себя, что его так мотает из одного состояния в другое. И то, что у него четкие цели и планы — результат реальной работы над собой, длительного и сложного поиска себя. Он не стал ученым, но любит науку не меньше, чем я.      Он поднял голову, словно загляделся на одному ему видимую картину оживших памятных вех:      — Ах, как я мечтал учиться в знаменитом Лицее естественных наук Эзота! В этом потрясающем, таком старом городе, где веками творили гениальные ученые и деятели искусства! Столько исторических мест, и когда чувствуешь себя причастным к этому, можешь прикоснуться к такому наследию… У нас даже форма была уникальная — белые пиджаки. Удлиненные, с воротником-стойкой, выглядят стильно, но когда ты мечтаешь быть ученым, и это напоминает тебе лабораторный халат… Я был счастлив!      Дианта не перебивала. Она слушала, ощущая, как его увлеченность передается ей. Он говорил с неподдельной страстью, почти с благоговением.      — Конкурс туда был запредельный. И я впервые проникся уважением к Сандру, когда узнал, что он поступал на общих основаниях. Он никогда не использовал деньги для решения вопросов учебы. И никогда не просил сделать задание за него — только что-то пояснить, если возникали сложности. Как и я никогда не просил у него денег. Тут между нами был контраст: он ведь, можно сказать, с рождения жил красивой жизнью и совершенно не знал цену деньгам. Он получал их безлимитно и практически мгновенно, стоило лишь попросить, и расставался с ними на раз.      Дианта чуть склонила голову, ловя каждое слово Ксеросика. В его голосе была теплота воспоминаний, которые не потеряли своей силы даже спустя годы.      — Должно быть, у него быстро возник круг друзей, насквозь фальшивых?      Ксеросик коротко хмыкнул, с той горькой иронией, что приходит с осознанием давних истин.      — Скажу Вам по секрету, — он покрутил в пальцах снятые очки, затем снова надел, машинально поровняв их и пригладив волосы, — в то время с ним мало кто был готов общаться. Если ему казалось, что его как-то оскорбили или при нем высказали нечто морально неприемлемое, то он бил людей. Сразу и сильно. Потом всегда извинялся, и часто пытался, откровенно говоря, выкупить нормальное отношение. С ним хотели дружить по выгоде, но его боялись. Так ведь вышло, что мы вдвоем были там младше всех остальных, осваивали программу досрочно, — его голос стал тише и спокойнее, однако в нем по-прежнему звучала гордость за друга, которой он не мог приглушить. — Но Сандр всегда был высоким и сильнее многих. И он всегда был хорош в спорте, до сих пор серьезно тренируется, потому что считает, что в человеке все должно быть гармонично. Я смог кое-чему еще научить его: рассказать ему о том, что в мире значат деньги и как выбирать надежных людей — я сам из семьи, которая не раз переживала непростые времена, — он сделал небольшую паузу и взглянул на Дианту. — Я не был уверен, что Сандр меня услышит, но он услышал. Он сказал мне, что заметил, что вокруг него готовы виться ради денег точно так же, как вокруг меня ради моих знаний. И точно так же никогда по-настоящему не приблизятся.      Дианта молча кивнула, не в силах не согласиться.      — И Вас не испугал его взрывной характер? — полюбопытствовала она.            — Ох, я бы не сказал, — Ксеросик покачал головой, на его лице мелькнула смущенная усмешка, — но в моей жизни были вещи пострашнее школьных драк. Да и Сандр постепенно отошел от этой схемы поведения. Я ведь решил рассказать это Вам на свой страх и риск, чтобы не быть голословным: он действительно работал над собой и очень изменился. Уже с шестнадцатилетнего возраста он садился за один стол переговоров с директорами компании, и как бы некоторые из них ни пытались на него давить в надежде заполучить контрольный пакет акций, он это выдержал. Потому что если он в чем-то заинтересован, то никто не сможет загасить этого пламени, а он был заинтересован в том, чтобы изменить мир! И то, что деньги никогда не были для него самоцелью, помогало ему принимать смелые решения. И стоять на своем.      Дианта задумалась. Она могла почувствовать, что ученый не хвастался — он откровенно и темпераментно делился тем, что давно переполняло его, разрывая изнутри душу.      — Я наслышана о его ранних успехах, но они все равно удивительны, — сказала она искренне. — И вдохновляли Вас, верно я понимаю?      — Даже когда наши дороги разошлись, он меня поддерживал на моем научном пути! — подтвердил Ксеросик с искренней страстью, живым огнем в голосе и жестах. — Мой первый проект касался очистки рек. Актуальный, перспективный, но когда дело дошло до реализации, тогдашний председатель совета провинции Ляверр начал требовать сэкономить то на одних, то на других материалах, комплектующих… Я тогда, конечно, ответил, что лучше вообще не внедрять, чем делать это как попало. Он мне сказал: «Изобретатель, с таким моральным кодексом ты не построишь карьеру». Сандр был другого мнения. Он приехал ко мне на очередную презентацию и тогда впервые заговорил о защите окружающей среды. Ох, как это было! Он не готовил речь, а просто от сердца говорил о том, во что верил. И, я могу Вам поклясться Ксерниасом, каждый, кто слышал ту речь, не мог в него не поверить. Словно солнце взошло и осветило мою серую жизнь! — он раскинул руки, и этот жест как будто стал продолжением его широкой улыбки. — Я Вас заболтал? — он коротко усмехнулся и виновато покачал головой. — Вам не помешает сейчас больше отдыхать.      — Если у Вас появятся новости, — мягко сказала она, — чувствуйте себя в праве сообщить их мне в любое время. Я буду признательна… Ксеросик.      — Как скажете, — он остановился в дверях, замер, тронутый ее словами, и вновь просиял улыбкой. — Вы очаровательная!      Его щеки горели. Уходя, он помахал ей рукой, так по-приятельски, словно они были знакомы уже очень давно. И она, вопреки волнениям, не смогла сдержать улыбки в ответ.      Со следующего дня Дианта коротала время за чтением, просмотром фильмов и прогулками в осеннем саду при госпитале, наслаждаясь цветением вереска, пышных далий и высоких канн, наблюдая, как на хромированном мотоцикле, в толстом кожаном жилете с нашивкой «Xerxes» к зданию подъезжает Ксеросик, спеша получить новости и передать их ей. Состояние Лисандра улучшалось, но его не сразу перевели в палату. Она ожидала возможности его увидеть.      Через пару дней, когда погода вновь стала неприветливой, и Дианта смотрела в палате «Город тысячи планет», дверь бесшумно отворилась, и к ней вошла женщина с иссиня-черными волосами, убранными в две тугие тонкие косы. Темно-красный медицинский костюм плотно облегал ее стройную фигуру, взгляд серых глаз был прямым и спокойным.      — Меня зовут Мейбл, — сказала она с преувеличенно профессиональной четкостью и сдержанностью. — Сегодня Вы можете навестить мсье де Флера.      — Славно, — откликнулась Дианта.      — Жду вас, — коротко добавила Мейбл и, развернувшись, так же бесшумно выступила за дверь.      Дианта накинула на плечи темно-синий кардиган из мягкой шерсти, который в числе прочих вещей привезла ей Кати Ли, и вышла за ней. В коридоре, недалеко от палаты, Дианта столкнулась с Целозией, следовавшей за седым мужчиной в белом хирургическом халате. На ней был такой же темно-красный костюм, как у Мейбл, а на воротнике блузы висели прозрачные защитные очки. Она остановилась у автомата, бросила в него монету и достала пачку чипсов.      — Я думала, вы раньше все закончили. Какие-то проблемы? — спросила ее Мейбл.      — Нет, заходите, — Целозия пожала плечами и, кивнув на врача, добавила: — Если что — мы с доктором Эрнстом здесь, в комнате для персонала.      — Доктор Эрнст… Мне кажется, я могла вас где-то видеть раньше? — Дианта взглянула на врача внимательнее.      — Разумеется. В рекламе оборудования и софта Лабораторий Лисандра, — невозмутимо ответил он. — В наших роликах никогда не было актеров — все это реальные профессионалы, которые создавали нашу продукцию и действительно с ней работали. Мы говорим честно, от себя, например, что важно для врача — видеть полную картину, стать ближе к пациентам… Разве что съемочная группа помогает нам красивее выразить эти мысли.      — Ну и Мальва просто для красоты лицом торгует, хотя она тоже типа сотрудник, — вставила Целозия неприязненную ремарку.      Дианта вошла в палату, еще больше напоминающую номер в отеле, чем ее собственная: она была просторнее, и здесь находился рабочий стол, а на нем черный компьютер. Он был включен — клавиатура привлекала взор оранжевой подсветкой. Лисандр встрепенулся и присел на постели, увидев столь желанную посетительницу. Он выглядел ослабленным, но при этом его осанка оставалась величественной. Его лицо было бледно, кожа на сухих губах и вокруг впавших глаз окрасилась синевой, как и вены на лбу, висках и шее. Серый шелковый жакет пижамы Лисандра был расстегнут, ткань с неброским золотистым дамасским узором слегка топорщилась на плечах.      — Я счастлив видеть Вас, — заговорил он чуть гнусавым, приглушенным, но теплым голосом. — А Вы, наверное, вряд ли можете сказать то же. Вид у меня весьма неприглядный…      — Я знаю, что Вам становится лучше, а это главное, — деликатно ответила Дианта.      Он пригладил бороду ладонью, задумчиво провел пальцами по щекам и шее.      — Контур надо подбрить. И уложить волосы… Я не хотел бы умереть некрасивым.      — Мне обещали, что Вы не умрете, — на секунду растерявшись, спонтанно ответила она.      — Думаю о себе задним числом, так всегда бывает. Я снова говорю странные вещи, да? Это все нервы, я словно все еще переживаю ту катастрофу, и… — речь Лисандра прервал неудержимый приступ кашля, и Дианта быстро подала ему бумажные салфетки. Он прокашлялся, сплюнув прозрачную слизь с прожилками крови. — О, не обращайте внимания, после бронхоскопии такое бывает.      Он, словно без сил, уронил голову на подушку, отведя поникший взгляд:      — Но я не смог Вас подхватить…      Она неспокойно подняла брови.      — Но, — решила заботливо заговорить она,— я уже знаю, как Вы делали все, чтобы вытащить меня оттуда. Рискуя расстаться с собственной жизнью. Я считаю, что Вы сдержали слово. Гардевуар поверила Вам, а для меня это много значит.      Лисандр обернулся и посмотрел на нее, пораженно и долго. В его глазах промелькнуло изумление, которое мгновенно угасло. Губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но промолчал. Лишь через мгновение он заговорил ровным, но все же удрученным тоном:      — Я рад Вашей поддержке. Меня с детства учили этому: если я хочу, чтобы за мной следовали, со мной хотели сотрудничать, ко мне прислушивались с уважением, я должен быть человеком слова.      — И Вы обещали нечто очень особенное — так ведь и вышло, еще как! — Дианта легонько засмеялась и робко хлопнула его по плечу.      — Теперь я больше ничем не смогу Вас удивить, — ответил он в притворных расстроенных чувствах, однако явно повеселевшим голосом. — Но это, наверное, хорошая новость.      Дианта сделала глубокий вздох облегчения. И осмотрелась, не выдержав слишком пристального взора жгучих, как морозный воздух, голубых глаз.      — Вы и работаете здесь?      — Буду работать, подготовлю документацию. Намечена очень крупная сделка: я покупаю социальную сеть Чатот, мы сделаем ее первой сетью с поддержкой голоклипов и голозвонков. Такие сделки не терпят промедлений.      — Звучит круто, — заключила она. — Но попадание в больницу — это ведь не то, что можно запланировать?      Лисандр покачал головой:      — Мой больничный может стоить мне пару миллиардов, а, может, и больше, учитывая рост их акций. В сравнении с общей суммой сделки это не кажется критичным, но это, знаете ли, примерно… — его взгляд оббежал палату и зацепился за аппаратуру, —тридцать тысяч аппаратов ИВЛ.      Она вытянула шею и взглянула на него с легким восхищением.      — До чего же редкая и ценная птичка… Вам не хотелось бы утрачивать такую возможность для помощи?      — Будем честны, — он вздохнул, — то, что я могу помогать клиникам, покупая оборудование — это не повод для моей гордости, это позор для руководства региона.      Дианта осмелилась положить руку ему на плечо. Теперь в глаза ей бросился огромный темный кровоподтек в области локтя и нижней части предплечья, который позволяли разглядеть короткие рукава его пижамы.      — Что у Вас с рукой?      — Разрыв сухожилия бицепса, это исправляется простой операцией, ерунда, — отмахнулся он и вдруг потребовал: — Не вздумайте винить себя ни в чем! Я знал, что делаю. Если с Вами что-то случится, я же себе не прощу.      Его откровенность снова лишила ее дара речи. Она переместила руку к его ладони и сжала его пальцы, но он не шелохнулся, как будто боялся потерять ее даже из виду.      — Вы любили когда-то? И кого-то теряли? — тихо озвучила она напросившуюся догадку.      Лисандр закрыл глаза и медленно выдохнул, будто взвешивая каждый возможный ответ.      — Меня любили, я так думаю. А я не мог. Моя любовь уже давно разделена на людей всего мира. Да и на прочих живых существ тоже: крупица найдется для всех и каждого.      — Если она для всех и каждого, — задумалась Дианта, — почему Вы отказали себе в любви?      — Я боялся. Не хотел никого ранить. Когда ты столь занятой человек, сосредоточенный на проектах и финансах, семья не сможет стать важной частью твоей жизни.      — Вы так думаете?      — Увы, я это точно знаю, — слова растеклись терпкой полынью. — Я хочу уменьшать боль, а не приносить ее.      Дианта чуть глубже вдохнула, позволяя улечься сказанному и услышанному.      — Радужный Камень мог принести немало боли и зла, — шепнула она, точно сдувая горчащий привкус с губ.      — Мы досконально изучим его, это будет новым шагом в исследованиях мега-эволюции. И это Ваша гардевуар остановила катастрофу.      — Все же мне несколько стыдно за себя. Я вызвалась помочь Вам, а пришлось спасать еще и меня, вдобавок ко всему Хоэнну. На помощь которому Вы бросились без раздумий. Это истинное человеколюбие, какое редко встретишь.      Он молчал, отведя взгляд, сжав пальцы на краю простыни, будто чего-то стыдился. Она вдруг поймала себя на том, что непроизвольно обшарила карманы кардигана в поисках сигареты. Поспешив занять руки, она ненавязчиво поправила воротник его пижамы, чего он, казалось, и не заметил.      — Так. От компенсации теперь Вы не отвертитесь! — выразительно заявила она, стараясь заставить голос звучать беззаботно. — Чем я могу Вас порадовать? Кроме воска для бороды.      Лисандр вновь ожил и хрипло рассмеялся. Его смех перешел в кашель.      — Хотите, я приеду к Вам перед операцией? — предложила она.      — Там ничего серьезного, не о чем волноваться, — уже поспешил отказаться он, однако, озаренный некой внутренней искрой, тут же признался: — Но я буду рад снова увидеть Вас. В любой день.      Она наклонилась ближе и оставила нежный поцелуй на его колючей щеке.      Незримая Вечная Флоэтт медленно поднялась в воздух, глядя на Лисандра и Дианту. Их голоса, теплые и тихие, сливались с приглушенными звуками госпиталя и легким веянием ветра, несущего за окном конфетти сорванных осенних листьев и нежданно раннего снега. Но тревога не оставляла ее. Она чувствовала, как тонкая нить между прошлым и будущим уже стала натянутой струной, предвещая перемены. И она скользнула прочь, растворяясь в свете ламп, унося с собой ощущение надвигающегося поворота судьбы.