Les feuilles mortes

Тогда, в почти совершенной стерильности госпиталя, когда за окном первый снег густой крупой срывался на фоне еще желтых и рыжих деревьев, фразы Лисандра об идеале сдержанного слова звучали как нечто незыблемое, словно высеченное в камне. Ныне же он стоит перед Диантой на краю своей империи, а его слова превращаются в песок, ускользающий сквозь пальцы.      Их фигуры — светлая и темная — застывают в драматичном равновесии. Все уже растрачено. Остается только ветер, который не отличает проигравшего от победителя, останки у подножия Мегалита — алтаря забытого бога, тысячелетиями жаждущего крови гекатомб — и то, что теряется между строк.      Лисандр не двигается, уподобленный древней статуе, выстоявшей, когда все обратилось в руины: плечи еще расправлены, но в руках уже нет силы, подбородок тягостно опущен, мышцы челюсти напряжены, словно каменные. Но в следующее мгновение он встряхивается, как будто разрывая невидимые цепи. Он все еще борется. Точно дракон, не замечающий, что его крылья уже охвачены пламенем.      Дианта ждет. Не терпеливо, на последней опоре иссякающей воли, упрочненной стержнем клятвы, чувствуя себя живым щитом перед баррикадой тленного, неустойчивого мира. Она устало двигает головой, пытаясь сбросить удушливую петлю шарфа с шеи, берет в ладонь кулон с камнем-ключом, уверенно смыкая пальцы до того, что он впивается в плоть. Губы ее сжаты, дыхание слышимо.      — Ты обещал сдаться.      Лисандр срывает с себя визор с выкриком — в нем отголосок хриплого рычания зверя, загнанного в угол. Его пальцы стискивают хрупкую конструкцию до треска металла и пластика, но он не ломает ее — лишь швыряет к ногам Дианты. Капитуляция ли это? Или же снова вызов? Она смотрит на него выжидающе, как судья, предоставляющий осужденному последнее слово. Но он ничего не выдает.      Дианта поднимает визор, активирует дисплей. Он только моргает пустыми строками.      — «Нет совпадения, данные недоступны»… Считывание сетчатки? — она встречается глазами с Лисандром. — Значит, только ты можешь остановить все это.      Его темный взор, несмотря ни на что, расцвечен зловещим отблеском, как ночное небо перед бурей: напряжение уже витает в воздухе, и первая зарница готова прорвать облака. В этом взоре нет смирения, нет покорности. Только жесткость и безмолвный, безадресный укор. Дианта хмурится. Даже созданные недобрым светом луны тени заостряют ее подбородок, скулы, излом бровей — в каждой ее черте больше нет места мягкости.      — Однако я не обещал, — наконец, заговаривает Лисандр, твердый, но уязвленный собственной неспособностью лгать, — что остановлю это. Я все еще намерен побороться за лучший мир.      Дианта разбита. Она смотрит на визор, протягивает руку вперед, щурит холодные глаза, собирая осколки:      — Разве ты не человек слова?!      Он отступает на шаг. Сглатывает ком — испивает правду.      — Я хотел им быть, — на миг его речь обретает горькую интонацию покаяния. — Для всего мира. Но давал обещания, которые не смог сдержать… Хватит! — возглас набирает силу, как бич, занесенный над собой монахом-флагеллантом. — Я сдержу все слова, данные тебе, моя красота, поверь! Да, я сдаюсь, как обещал…      Он поднимает руки, делая вид, что расстегивает наручное устройство, но отступает назад, к самому краю башни. Тень улыбки мелькает на его лице, роковая, трагическая.      — Но не тебе. К моему сожалению.      Их взгляды встречаются на одну долгую, бесконечно растянутую секунду, в которой не остается слов: только безмолвная тяжесть непроизнесенного. Лисандр смотрит так, будто хочет запомнить Дианту до мельчайшей черточки, до оттенка слез в глазах. А потом — отпускает. Мегалит расцветает рядом с Башней Призма гигантским черным цветком, чьи корни впиваются в саму действительность, отравляя ее. Сотрясается земля, рев камня разрывает воздух. Лисандр вскидывает руку с наручем, зажимает на запястье комбинацию клавиш — и голубоватый разряд энергии Em пронзает небо. Он словно держит этот свет в кулаке высоко над головой, как меч. Из недр вздымаются лозы, ломая бетон и обвиваясь вокруг белых лучей, бьющих в небеса. Башня кренится, ее стены издают рокот умирания. Воздух густеет от пыли. Трещины густыми молниями разбегаются под ногами сражавшихся тренеров.      — Гард… — едва успевает заговорить Дианта.      Но гардевуар уже взвевается, ее глаза вспыхивают сапфировым светом, когда вокруг нее разливается защитное свечение. Она расставляет руки, словно протягивая ладони для помощи и своему тренеру, и Лисандру. Вот только его заслоняет косматая тень. Гардевуар вздрагивает, отпрянув от веяния жара. Пайрор вырывается из покебола без команды. Его красно-желтая грива пылает яростным солнцем. В грациозном прыжке, в котором собраны его силы все до остатка, он обрушивает перед ней целую стену огня. Сквозь этот полыхающий занавес Дианта все же видит: Лисандр раскидывает руки и исчезает в пустоте. Пайрор бессильно падает следом.      Дианта еще стоит на площадке, на оголившейся скрипящей арматуре, точно канатоходец. Ее взгляд ищет, но ей не разглядеть тех, кто сорвался вниз. Там только клубятся лианы, которые Лисандр вызвал на себя. Гардевуар подхватывает ее в воздух мягкой, невесомой силой психокинеза, в то время как новые корни Мегалита поглощают вершину башни.      — О, Гардевуар! — крепко обнимает ее Дианта. Ее голос срывается, слезы скатываются по щекам.      Покемон удерживает ее, как заброшенный в глубокие воды якорь. Совсем рядом площадь пересекает исполинская черная громадина, очертаниями напоминающая Зигарда, высеченного из гранита и кровавых рубинов. Она заслоняет дебелым камнем почти весь остальной мир, несет в себе древнюю мощь и неумолимость. И проходит совсем рядом, как гигантский айсберг, чудом не задевший крохотную спасательную шлюпку, по самой тонкой грани натянутых нервов и резонирующих ударов сердца.      Гардевуар держит ее в объятиях крепче, чем когда-либо прежде, так, словно спасает не только тело, но и разорванную душу. И так Дианта с ее помощью покидает рушащуюся башню, но ее взгляд вновь и вновь возвращается к бездонной пропасти, куда исчез Лисандр, бросившись в объятия смерти. Небо над ней растерзано плетьми, истекает кровью луны, окутывается черным дымом, словно сам мир погружается в траур. Грохот рушащихся стен кажется далеким, приглушенным. Вместе с ним воздух наполняется тяжелым низким гулом, несущим неравномерными волнами первобытный страх неведомого. Тень пролегает мрачным покрывалом на разрушенных до фундамента улицах. Мегалит, чудовище из камня, пробудившееся после веков сна, равнодушно движется дальше. Он направляется к Солнечным часам Анистара, и от высоких волн земли у его подножия мир содрогается, предчувствуя приближение катастрофы.      Дианта и гардевуар в объятиях парят над городом, как гонимое ветром семечко эльдегосса. А где-то рядом с ними так же проносится крохотная фигура Вечной Флоэтт. Лепестки ее цветка шевелятся, но едва-едва — исступленный ветер не трогает их, словно сама реальность не смеет коснуться ее. В ее безутешных глазах отражаются всполохи разрушений и неизбежность.      Это было выше сил и для Лисандра, плененного трагическим величием самоотверженной гибели — смириться с существованием неизбежности в земной юдоли, с отсутствием власти изменить ее на корню. Он видел красоту в том, чтобы бросить вызов року, какой бы ни стала цена. И Дианта могла узнать об этом из его воспоминаний, которыми он поделился однажды.          Ранним вечером в начале мая Лисандр пригласил Дианту в кафе, чтобы поздравить ее с днем рождения.      —Тени уже поглотили этот день, но ты все равно сияешь. Моя единственная красота! — шепнул он, глядя как на фоне угасающего заката, декорировавшего зеркало океана и крыши старого города золотом и розовым кварцем, приближается она — в узком белом платье, легкость которого контрастом оттеняло тяжелое колье из трех рядов белых камней.      Они встретились без слов, лишь с приветственным поцелуем, сначала осторожным, словно проверяющим, можно ли доверять этому мгновению, но потом совершенно откровенным. И он провел ее к столику, на котором уже лежала плоская коробка с подарком. Внутри оказалась лавандовая пижама из тончайшего шелка, украшенная серебряной вышивкой созвездий.      — Даже будучи далеко, — радушно заговорил он, боготворя ее каждой нотой интонации, каждым мгновением взгляда, — я хочу знать, что ты, как в моих объятиях, в заботе и нежности. Ведь скоро я уеду из Камфрира, — добавил он со вздохом.      Дианта провела пальцами по узорам из сияющих нитей.      — Это мило… — на ее губах заиграла улыбка, но между бровей мелькнула тень, едва уловимая, привнесшая легкий оттенок грусти. — Необычная вышивка... Кристаллы, звезды, космос…      — Я сказал, что заказ у меня для тренера психических покемонов, — Лисандр заговорил быстрее, разволновавшись. — Это все ручная работа, и натуральный шелк…      — Спасибо. Это изысканная вещь, здесь даже излишни пояснения. Мне очень нравится.      Она погладила его по плечу, и он замолчал. Просто долго смотрел на нее, как человек, который видит сновидение наяву и не может отвести глаз. Линия его бровей была нетвердой, переживательной. Он ловил упоение в ее реакции, но это не принесло ему успокоения. В конце концов, он все же спросил:      — Так почему ты грустишь?      Она не притронулась ни к муссовым пирожным с шоколадом и маракуйей, украшенным пищевым золотом и высушенными лепестками роз, ни к нежному капучино. Только задумалась, сжав чашку в ладонях, будто ища в тепле тонкого стекла утешение.      — Не знаю. Уезжаешь ты, а неловко мне. Словно это я вынуждена тебя оставить.      — Дианта… — Лисандр осторожно накрыл ее ладони своими. Тепло его сухих рук внушало веру, он весь устремился к ней в желании сделать что-то, чтобы она улыбнулась по-настоящему, чтобы рассеять тень, которая легла на ее лицо. — Неужели моя боль так заметна? Стоит познать нечто прекрасное, как это заставляет страдать… но я не хочу думать об этом сейчас. У нас есть повод для радости! У нас есть ты! У мира есть ты.      Она смутилась, склонив голову. А через несколько мгновений обезоруживающе улыбнулась и протянула руку к его шее под воротником светлой рубашки. Она провела указательным пальцем по его подбородку, возле кадыка, по щетине под остроконечной бородой, словно заманивая в игру:      — Давай перед твоим отъездом кое-что поменяем — этой ночью я украду тебя.      — Это точно все еще твой праздник, а не мой? — с заинтригованным и радостным выражением он покорно кивнул и оценил ее идею легким, как шепот волн океана, поцелуем.      Так той ласковой весенней ночью они оказались на съемочной площадке. Замок Шабоно был окружен цветущими ароматными кустами махрового белого жасмина и бархатистого темно-красного каликанта. Дианту было не узнать в шапке бини и спортивных бриджах цвета темного хаки и белом худи с эмблемой съемочной группы.      — Нужно было предупредить о необходимости маскировки, — усмехнулся Лисандр, удивленный ее нарядом. — Я бы надел свой костюм Маски Блейзикена.      — Что ты рассказываешь, ты не Маска Блейзикена! — рассмеялась она. — Хотя я могу представить, как ты еще и таким способом творишь добро. К тому же, блейзикен один из символов Калоса.      — Ну да, символ бдительности, хотя изначально это была карикатура на монархов Калоса — высоких, светловолосых, голубоглазых, и с такими эффектными носами, которыми даже можно удовлетворить женщину, — он повернул голову, с самоиронией продемонстрировав королевский профиль. — Они повели себя выше этого и приняли его как символ. Если бы я со своей командой ученых создавал костюм Маски Блейзикена, это был бы высокотехнологичный, супернавороченный костюм, но, увы, меня ничто не замаскирует, рост не спрячешь.      — Не расстраивайся, — она похлопала его по локтю, взяв под руку. — Не все герои носят плащи.      — Хотя, можно было бы сделать голограмму… — не сразу унялся он, словно мысли понеслись далеко вперед.      — А вообще моей маскировки достаточно — если кто нас увидит, пусть подумает, что член съемочной группы привел потенциального спонсора. В любом случае того внимания, от которого мы страхуемся, не будет.      Она провела его сквозь анфиладу темных готических комнат, где сейчас громоздились микрофоны, осветительные приборы и прочая съемочная аппаратура. Дальше был зал с реквизитом: здесь четко по местам почивали сверкающие доспехи, мечи с искусно гравированными эфесами, огромные полотнища боевых знамен. Отовсюду доносился слабый запах старины, смешивавшийся с оттенком пота — знаком того, что еще недавно здесь кипела работа. И тени колыхались на полу, будто оживляя сцены еще несыгранных эпизодов.      Первым делом Дианта показала Лисандру то, что предназначалось для нее: серебристые латы с поддоспешником и плащом из темно-синего бархата и двуручный меч с геральдической лилией на рикассо, который она подняла над плечом и поцеловала.      — Эти доспехи выглядят тяжелыми… — отметил Лисандр, изучая их.      — Так и есть, — подтвердила она. — Но я сильнее, чем кажется.      — Я уже знаю это. Но не перестаю удивляться.      Он замолчал, запустив пальцы в волосы и поставив руку на пояс, недолго раздумывая. Потом немного поправил непослушные пряди, хотя те все равно жили своей жизнью.      — Когда у тебя не будет столь плотного графика съемок, — объявил он вдохновенно, взяв ее за плечи, — я хочу организовать тебе восхождение на гору Коронет! Все в лучшем виде! Тебе ведь близка культура Гисуи...      Лицо Дианты загорелось изумлением, даже дыхание перехватило от услышанного. Она растроганно подняла глаза на Лисандра и прижалась к нему.      — Это мечта, а не приключение! — все еще не могла поверить она. — К нему нужно основательно готовиться, и здорово было бы, — она понизила голос, прервалась, подняв лицо и разгладив ладонью его шейный платок, и призналась, — разделить его с тобой. Что ты думаешь о том, чтобы начать ходить со мной в горы?      — Если ты хочешь, — он озадаченно выдохнул и прикинул что-то в уме. — Я собирался на этой неделе к доктору Эрнсту — профилактическое обследование. Я уточню с ним этот вопрос — не хочу снова пообещать что-то и тебя подвести.      — Это правильно, такое решение должно быть здравым и ответственным, — согласилась с его намерением Дианта. — Но стоит быть готовым и к тому, что в горах мало что можно спрогнозировать. Порой вершина просто не пускает. Надо учиться слышать себя и природу.      — Мудрая мысль. Знаешь ли, — он чуть растерянно пожал плечами, словно сам не мог поверить, на что согласился, — я не ходил в горы после Мольто, но это, кажется, того стоит.      Она улыбнулась и положила голову ему на грудь.      — Славно! Если врач тебе разрешит, начинаем это планировать! Я очень хочу, чтобы ты почувствовал, какое же счастье приносят горы.      И только после продолжительных объятий в полумраке они пошли дальше и продолжили рассматривать костюмы. Один из них представлял собой парадные доспехи, украшенные старинными узорами, с гербовой накидкой и рыцарским поясом, другой — легкий, струящийся — был похож на сиреневую тунику с элементами, характерными для жриц и прорицателей.      — У Викстрома и Драсны будет камео, — рассказала Дианта, с улыбкой проводя пальцами по металлической отделке и тканям. — Он сыграет одного из рыцарей, она — помощницу Оракула. О, королевские костюмы тоже здесь! Можешь теперь примерить нормальную корону.      Рядом висели два пышных костюма с орденами на цепях и длинными мантиями: один — из темно-красного и черного бархата, с вышивкой золотыми нитями, другой — с белым мехом, темно-зеленого бархата с белыми вставками и утонченными черно-золотыми узорами. Это к нему прилагалась корона с геральдическими лилиями. Но вместо того, чтобы взять ее в руки, Лисандр обратил внимание на две чаши на дубовом столе: на одной была изображена черно-красная лилия, а на другой пайрор, убитый копьем. Он придвинул ближе чашу со вторым гербом. Дианта заметила, как его взгляд задержался на поверженном пайроре, и по выражению оцепеневшего лица поняла, что он задумался о чем-то важном, будто через это изображение в его сознание прокралось воспоминание, которое было слишком тяжелым для слов.      — Таким Аиму Безумному временами кажется его герб, — произнесла она, тоже разглядывая гравировку, участливо прильнув щекой к его плечу, задержав дыхание, как если бы боялась лишним движением нарушить тонкую грань между его молчанием и откровением. — Его играет Вильбер Лансон. Прекрасный актер. Сейчас проводит время за тренировками и держит строгую диету, чтобы сильно сбросить вес для заключительного эпизода с Аимом де Флером. У него получается передать, как король страдает от своего безумия и упускает свои земли сквозь пальцы. Немного боюсь спросить, на самом ли деле он таким был?      Лисандр кивнул, ненадолго задумавшись, прежде чем ответить:      — Да, Аим де Флер Безумный фактически довел Калос до распада, половина была захвачена галарцами.      — Это правда, что его свела с ума «пляска объятых пламенем»? Когда он увидел горящих заживо людей?      Лисандр замер, ощущая, как противоречивое прошлое королевской семьи накатывает на него с новой силой. Он умолк, будто на мгновение перестал видеть и слышать, погружаясь в переживания.      — Лисандр? — тихо позвала Дианта.      Он медленно поднял взгляд и моргнул, словно проснувшись.      — Есть разные версии, — сказал он, чуть сбавив голос. — То ли это было наследственное заболевание, то ли его травили, причем медленно…      Он провел пальцами по гербу на чаше и отставил ее.      — Что я лучше помню, так это то, как у меня не укладывался в голове поступок Сижизмона Воителя — его предательства Анны де Гарде. Конечно, через двадцать лет он провел второй судебный процесс по ее обвинениям, чтобы только ее оправдали… Но какой в этом был смысл, когда ее уже двадцать лет как не было в живых?! Сейчас я знаю причины: он не мог пойти против своих приближенных, которые на ее фоне были слабы и которые ее боялись. А в детстве как я мог его понять? Я спрашивал, почему он так с ней поступил — а мне никто не мог объяснить, я даже помню некое осуждение за то, что меня расстроила эта история: «Это твой предок, он был королем, и ты должен им гордиться».      Он чуть нахмурился, ощутив снова тот детский протест, с которым сталкивался, изучая историю своей семьи.      — Но был бы он без Анны де Гарде? Вот в чем вопрос. Она же сделала галарцев! Они после того поражения так и не оправились. И Флеры еще долго сохраняли свою власть. Аим был безумен, но не из-за него династия лишилась права на трон.      Дианта посмотрела на него внимательно, будто пытаясь разгадать, что таилось в глубине его слов.      — Но династия по-прежнему существует, — заметила она. Лисандр чуть склонил голову, уголки его губ изогнулись в легкой улыбке. — Чему ты так загадочно улыбаешься?      Он взял в руки корону и протянул ее Дианте:      — Думаю, что тебе пойдет фамилия Флер.      Румянец тронул ее щеки. Она задумалась, разглядывая корону, которую он передал ей, хотя продолжала невольно улыбаться.      Они сели на старинные деревянные стулья, украшенные кружевом витиеватой готической резьбы, с упоенной наглостью, но все же аккуратно.      — Меня мучает сомнение в последнее время, — созналась Дианта, опершись локтями о тяжелый стол. — Я не знаю, взять ли перерыв после этого фильма, хотя бы небольшой… потому что через год намечается проект, в котором я хочу участвовать. «Черная Сванна». Мне кажется, что я должна попробовать, и если роль будет моей… придется уехать в Юнову. Надолго. Это пугает, но я чувствую, что если не сделаю этого, то потом пожалею. Не хочу упустить интересный шанс.      — Ты не сможешь предать свое призвание, — со знанием ее натуры предположил Лисандр, — ни одно из них. Ведь это ты, моя красота! Твой рост, твой новый вызов себе, верно?      — О да! — Дианта выпрямилась и заговорила громче. — Это тонкий психологизм: роль профессиональной балерины, которая сходит с ума. Жажда совершенства ее уничтожает, медленно и мучительно. Она испытывает телесный ужас, он как отражение ее нездорового стремления, ставшего единственным смыслом ее жизни. Пережить совершенство, пусть ценой смерти! Это словно и не трагедия, потому что жить для нее невыносимо. Либо совершенство — либо ничто. Для такой роли нужна подготовка, изучение.      Лисандр слушал Дианту так, словно в звучании ее голоса ощущал присутствие божественного. Ее вдохновение заразило его, но вместе с тем вызывало странную тревогу — и он машинально высказал то, что пришло на ум:      — Может, я смогу тебе помочь?      Она удивилась:      — Ты… можешь рассказать о том, как человек сходит с ума? Неужели приходилось наблюдать подобное?      Лисандр чуть заметно напрягся, осознав, что, возможно, сказал что-то не то. Прежде чем заговорить снова, он поправил прядь волос Дианты, выбившихся из венца под шапкой, и только затем произнес:      — Но ведь нужно быть безумцем, когда хочешь изменить мир… Ксеркс как-то сказал мне: «Только страдавший врач может исцелять». Это вроде из какого-то фильма, которые он смотрит, но которые, как он убежден, мне бы не понравились: «Они оскорбят твои эстетические чувства, и ты больше никогда не будешь со мной разговаривать», — Лисандр усмехнулся, однако ничто его не забавляло, этот смех был чахлым, болезненным. — Но, когда переживаешь страдания, действительно хочется, чтобы это было не зря — пусть хотя бы рассказ о них будет кому-то полезен… Ведь если это бессмысленно…      Дианта нахмурилась:      — О чем ты говоришь?      Он отвел взгляд, словно внезапно стал слишком уязвимым, и приложил к губам кулак . Но через секунду вдохнул и пожал плечами, собираясь с мыслями.      — Просто хочу снова тебя поддержать. И быть полезным, насколько хватит возможностей и сил.      — Не верю, — без обиняков заявила она. — О чем ты начал говорить? Ты можешь мне доверить это?      Лисандр с нажимом провел рукой по лбу, будто пытаясь выгнать из головы воспоминания, но они не поддавались. Он с надеждой взглянул на Дианту. Поймал блики лунного света на ее глазах, такие яркие в полумраке — зеркало, которое примет его отражение, каким бы оно ни было. Ему некуда было спрятаться, когда рядом была она, умеющая раздевать не только взглядом, но и словами. Только его взор смог убежать куда-то под ноги. Он вздохнул:      — Я и собирался, раз уж это предложил, только думал: не сейчас… — он поднял руку к лицу, но тут же опустил ее. — В моей жизни был период, когда все казалось невыносимым. Я оглядывался вокруг и видел только грязь и несовершенство, в каждом человеческом лице, в каждом миллиметре земли. Я чувствовал в этом движение к неминуемой катастрофе, боль осознания, что все летит в бездну! Это было чудовищно, и в мечтах мне хотелось или спасти, или разрушить этот мир в один миг, чтобы его гибель не была так мучительна… Но я ничего не мог сделать, и мне оставался лишь один выбор: не увидеть этого.      Дианта обняла себя за плечи. Ее лицо изменилось, точно чья-то тяжелая рука жестоко сжала ее сердце. Лисандр продолжал, и его голос был странно ровным:      — Каждый день я думал, достаточно ли хороша сегодня погода. Что происходит в природе, какая сегодня дата, все ли в порядке с моей внешностью. Достаточно ли это красивый день, чтобы умереть. Были мысли сделать это в день рождения. Или в какой-то другой значимый день. Я смотрел на себя в зеркало и думал: «В чем ты сомневаешься?! Ты набор ошибок природы. Ты настолько несовершенен, настолько ничтожен, настолько несчастлив! Неужели тебе есть, что в себе жалеть?!». Но затем приходила другая мысль: вот я это сделаю — а никто даже не заметит. Никто не узнает про катастрофу, которая во мне… Это глупо…      Дианта схватила его руку, не давая дальше погружаться в воспоминания. Он напрягся, но не отстранился. Какое-то время они молчали.      — Это очень тяжело, мое солнце, — решилась она перебросить мост через эту пустоту. — Что же с тобой случилось?      Она смотрела на него, как рассвет на спящее поле, с пониманием, что весна не приходит за один день. Его взгляд застыл в одной точке, словно по какому-то переключателю разум на время оставил его тело. Но мгновение спустя этот ледяной взгляд оттаял и Лисандр рассмеялся:      — Да та же блажь, что со всеми случается в этом возрасте. Не обязательно же искать причину, тем более теперь? Я просто рассказываю, что было в моей жизни. Оно прошло.      Дианта задумалась. В ее глазах мелькнуло замешательство: то, что она услышала, обескуражило ее. Она долго подбирала слова, потирая лоб и покачивая головой.      — Когда мне было сложно, мне всегда помогали родители. Почему тебя они не поддержали?      Он устало прикрыл глаза и промолчал. На ее лице отразилась смесь сострадания, боли и бессилия.      — Они не знали об этом, да? — осенило ее. — Ты был один?      Лисандр медленно кивнул.      — Это… это же невыносимо, особенно с тем, что тогда творилось в твоей жизни, — она вся двинулась ближе, в порыве к нему. Держаться на расстоянии больше не было сил. — Невообразимо, что тебе приходилось переживать в той череде предательств, финансовых махинаций, скандалов, судебных процессов… И это длилось годами, просто конец света!      Коварная тишина вновь повисла между ними. Дианта размыкала губы и снова их смыкала: ей отчаянно хотелось сказать что-то правильное, что-то, что могло бы смягчить этот груз, но слова не находились. Вместо этого она просто осталась рядом, предоставляя Лисандру возможность самому решить, что сказать дальше. Она видела, как он тяжело дышит, как его плечи вздрагивают от напряжения. Он пытался промолчать, чтобы то, что вспыхнуло от искры его неосторожного слова, прогорело и угасло само, но на самом деле сжигал себя изнутри.      — Наследники двух корон, — с досадой произнес он. — Их брак должен был быть идеален. Если такой союз не заключен на небесах, то какой тогда? Это поистине был конец света! Их больше заботило то, что я, скажем, сломал кисть, упав с райхорна… Даже не потому что это был сложный перелом, а потому что после стольких лет обучения нельзя делать такие ошибки. А скандалы, нападки журналистов, суды — мне словно неизбежно было сталкиваться с этим в жизни, к этому нужно было быть готовым. По той же причине я уверен и невозмутим в каждом интервью. Меня с самых ранних лет учили скрывать эмоции на публике, навык отточен.      — Но я часто вижу твои яркие эмоции.      Лисандр усмехнулся, но в его глазах не было ни тени веселья.      — Знаешь, что писали в своей газете роялисты во время бракоразводного процесса? Как я «мужественно держался в суде: в сдержанной, хоть и глубокой скорби, с достоинством, как истинный король».      Дианта ахнула:      — Ты можешь этим гордиться, но… как можно писать такое о ребенке?! У которого рушится семья, на глазах у всего мира! Сколько тебе тогда было? Четырнадцать?      — Двенадцать. Люди влили столько масла в огонь и без того тяжелого, затяжного развода: все эти грязные толки, ложные обвинения, кто кем манипулировал, жажда знать интимные подробности!      Дианта покачала головой, словно пытаясь осознать весь этот ужас, примерить его на себя в попытке понять противоречия Лисандра.      — Знаешь, я и не задумывалась об этом, как о чем-то само собой разумеющемся… Но мне всегда казалось трогательным видеть, что мои родители любят друг друга, замечать их нежность в мелких повседневных жестах, это так успокаивало и радовало! Это давало чувство безопасности. А если бы я увидела, что все это рушится… Не представляю, что я почувствовала бы, если бы они поссорились и уж тем более если бы решили расторгнуть брак.      Лисандр посмотрел в пустоту, и его голос стал тише:      — Я должен был сосредоточиться на том, чтобы перенять управление компанией. Мама боялась умереть рано, спешила передать мне дела. Я давно знал, что ей нельзя переживать. Ее несколько раз забирали в клинику…      — И ты не можешь рассказать ей о том, что тревожит тебя? Не общаешься с ней поэтому?..      — Да, я мало с ней общаюсь. И вовсе ее не навещаю, — он схватился за голову в отчаянии. — Видимо, с точки зрения общественности я как сын поступаю ужасно, но это и моя боль. Я подарил ей виллу в Амбретте и оплатил команду обслуги и медиков, которые всегда будут рядом. Я звоню, но не могу приехать. Она понимает. Говорит, я даю ей возможность сохранить достоинство. И кроме того, пусть она навсегда останется для меня молодой, красивой… и живой.      Дианта невольно сглотнула.      — Подожди, я правильно понимаю: ты не можешь приехать не из-за обстоятельств...      — Да. Я просто морально не могу. Я знаю, как это выглядит...      Лисандр опустил взгляд, не решаясь смотреть ей в глаза. Стыд за самого себя сковал его тело. Его губы дрогнули, но он все же продолжил:      — Я знал, что однажды скажу это вслух. Но не думал, что это будет так трудно.      Дианта коснулась его руки в легком, успокаивающем жесте, в котором было нежное, но непререкаемо твердое, нерушимое заявление о ее готовности оставаться рядом.      — У каждого есть уязвимость, мое солнце. Твоей маме повезло — и я не иронизирую сейчас, не подумай — действительно повезло, что ты гений, создатель голограмм.      — Но голограмма не передает тепло рук родного человека, — выдохнул он. — Она порой шутит, что я должен работать над этим. Знаешь ли, а ведь это именно то, что меня и спасло — научные интересы, желание что-то изобрести. У меня было отменное семейное образование с лучшими учителями — они сами любили свои науки, много и увлекательно рассказывали про великих ученых и изобретателей, они заразили меня своей любовью к познанию. И я до сих пор люблю учиться, узнавать, исследовать. Лицей, потом университет — появилось свое дело, свои идеи, свои возможности. Я не говорю о сложностях, ни с кем и никогда, но они были.      Он покачал головой, снова собираясь с мыслями.      — Я был до такой степени эстет… Мой дом всегда был в чем-то похож этот замок: картины, скульптуры, книги об истории, реликвии. Я вырос среди искусства и спорта, в культе красоты и совершенствования тела. Я не мог понять, почему лишь единицы к этому стремятся. И почему вообще в мире так много уродства и грязи. Я имею в виду, что для меня увидеть, что, например, в парке пиджи обгадили лавку, было отвратительно. До тошноты, — он нервно провел рукой по лицу. — И я пошел при этом изучать биологию, потом медицину — в самую глубь этого ужаса: грязи, крови, изуродованной плоти, телесных выделений, гниющих ран…      Дианта отвернулась, как будто отгоняя пугающий образ. Она едва заметно сжала его пальцы, но не прерывала его речи. Лисандр закрыл глаза и заговорил медленнее, почти прошептав:      — Прости. Это было то, как должен был поступить человек королевских кровей: если такое для меня невыносимо, я должен это исправить. Мне нужно что-то сделать с грязью мира — иначе как жить с этим ужасным, разрушительным чувством! С этим отчаянием в мечте о невозможном: пусть исчезнут все, кто эту грязь создает, пусть все гниющие раны зарубцуются, пусть, во имя Ксерниаса, все это зарастет травой! Прекрасной, нежной зеленой травой…      Его голос сорвался на последнем слове. Он мотнул головой и сел, согнув спину черным знаком вопроса, глядя в пустоту, словно видел перед собой не комнату, а далекий пейзаж из прошлого, застывший в холодном свете воспоминаний. Он судорожно вздохнул и распрямился:      — Но я становился спокойнее. Я владел ситуацией. Я избавлял страдающих от грязи и от боли. Конечно, я сам страдал, когда помочь не получалось! Но когда я видел в моей жизни в этом мире смысл, я на удивление быстро привык ко всякому дискомфорту. Хотя я по-прежнему эстет. Голо-кастер — это баланс функционала и дизайна, ничего лишнего. Ты видела его в разобранном виде?      Дианта слушала его с широко открытыми глазами. Тонкая складка залегла между ее бровей, словно она складывала в уме исключительно сложный паззл.      — Нет, — ответила она после паузы.      — Сейчас, — он вытащил из кармана голо-кастер и ловким движением раскрыл его корпус. — Вот. Все спроектировано так, что он идеален даже внутри. Полный порядок, почти совершенство! Творить красоту и объединять весь мир должно именно такое устройство.      Но она смотрела не на голо-кастер, а на него самого. Он не спрятался за логикой, за рациональностью, она видела: внутри него все еще бурлили эмоции.      — Теперь я понимаю, почему ты заговорил об этом, — подытожила она. — Получается, ты знаешь, что такое, когда реальность невыносима. Никто не смог тогда тебе помочь, и ты сделал себя сам.      Лисандр замер, удивленный тем, как просто она выразила суть.      — Как же я мечтал об этом — быть тем, кто сделал себя сам. Обычно так говорят о том, кто из низов выбился в высшее общество, а когда ты сразу был в нем... Все думают, что у тебя по умолчанию все хорошо, что твои трудности ничтожны.      Дианта встала, подошла к нему. Прижала его голову к своей груди.      — Да. И ничего, кроме зависти и презрения, никакого понимания тебе не дадут, — она провела рукой по его волосам, как мать, утешавшая ребенка.      Он поднял голову. Потянул ее за руки, чтобы она села на его колени. Его глаза вспыхнули — в них читалась признательность. Он вцепился в ее пальцы, словно она была единственным, что связывало его с настоящим моментом.      — Вот! Ты отлично меня понимаешь! Я просто поражаюсь: где в таком миниатюрном теле такое большое сердце?      В его голосе была неподдельная нежность. Он поднял ее руки к губам и помедлил, улыбаясь, прежде чем поцеловать их. Его пальцы, такие сильные и уверенные, теперь были чувствительными и осторожными, словно он держал бесценное сокровище. Он смотрел на нее так, как человек смотрит на самое дорогое, что у него есть в жизни. Дианта не произнесла ни слова, но в том, как она улыбнулась, было все: принятие, понимание, тепло. Лисандр больше не был один.      Еще немного насладившись столь интимным моментом вместе, они решили покинуть замок. Перед выходом Дианта остановилась на мгновение, увидев огромный старинный гобелен на стене. Цветные нити сплетались в картину прекрасного сада: буйство зелени, витиеватые аллеи, солнечный свет, пробивающийся сквозь ветви деревьев — все это не померкло под пылью столетий.      — Этот сад напоминает твои слова, — задумчиво произнесла она, глядя на сотканный мир, который мог бы понравиться Лисандру.      Он тоже всмотрелся в изображение, его взгляд подолгу цеплялся за каждую деталь: совершенные линии, чистоту, гармонию. Но где-то в глубине композиции угадывалась маленькая темная тень, почти неуловимая, но все же присутствующая — может быть, смазанный силуэт, темное пятно в густой листве или ствол покосившегося дерева.      — Наследие, — тихо ответил Лисандр, качая головой.      Дианта едва ли смогла скрыть, что не поняла его. Но все же улыбнулась и коснулась его руки, как луч солнца касается земли в последний зимний день.      Взявшись за руки, Лисандр и Дианта покинули зал, оставив позади тень, скользнувшую по гобелену, затхлый полумрак и витражи, отбрасывавшие тусклое цветное сияние на стены. Они шли медленно, не торопясь нарушать уют тишины, пока, наконец, не оказались у лестницы, ведущей в живой замковый сад, и шагнули в ночную прохладу.      Им захотелось ненадолго присесть на лестнице. На парапете возвышалось мраморное изваяние оскалившегося пайрора. Его каменные очертания резко выделялись на фоне темного неба, усыпанного звездами, будто его неприкаянный бесплотный дух застыл здесь в вечном ожидании.      — Знаешь сказку о Каменном Пайроре, влюбленном в Маленькую Флоэтт? — спросил Лисандр.      — Нет, но очень хочу послушать, — с любопытством ответила Дианта, кладя голову на меховой воротник его пиджака. — Мы обсуждали такие печальные вещи… теперь давай, рассказывай сказку!      — Я с удовольствием. Итак, сказка про него, — он погладил высеченного из белого мрамора покемона. — Он вот так лежал у ступенек и охранял дворец. У него была большая каменная голова с каменной гривой, каменное туловище с каменными лапами и хвостом, а внутри у него было каменное сердце. Вокруг были сплошные мраморные плиты, и Каменному Пайрору город казался пустыней, населенной людьми. И ему это нравилось — что кругом только мрамор, куда не глянь. Но однажды утром он увидел, что между мраморными плитами расцвел один маленький белый цветок. Каменному Пайрору это не очень понравилось: если он в пустыне, то цветов тут расти не должно! Но тут на цветок села Маленькая Флоэтт. Каменный Пайрор не знал, что флоэтт выбирают цветок, чтобы заботиться о нем всю жизнь, и если с ним что-то случится, они тогда слабеют и умирают. У него ведь была каменная голова, которой не очень-то можно что-то знать, но, увидев Маленькую Флоэтт, он сказал себе: «Пусть будет один цветок, если только один…». Он принялся смотреть на Маленькую Флоэтт, а она весело порхала туда-сюда над цветком и обращала на Каменного Пайрора не больше внимания, чем на ходивших мимо людей, которые вовсе были ей безразличны. Да и на нее никто из них не смотрел: слишком уж крохотной была она и ее цветок. Скоро Каменный Пайрор привык к тому, что каждый его день начинался с Маленькой Флоэтт, и вовсе перестал интересоваться чем бы то ни было, кроме нее.  Как-то на рассвете он увидел, что стебель ее цветка надломлен. Это ветер подул ночью сильнее обычного — и к утру несколько лепестков цветка безжизненно опали на мраморную плиту. Каменный Пайрор хотел опечалиться, но у него было каменное сердце, которым не очень-то опечалишься. А потому он просто сказал себе: «Хорошо бы Маленькая Флоэтт и ее цветок тоже были каменными — тогда бы их никто не мог сломать…». Ветер же с этого дня трепал цветок все сильнее. Каменный Пайрор перестал спать: он смотрел перед собой открытыми глазами и ждал утра, то и дело в темноте яростно рыча на ветер, но тот его совершенно не боялся. Если бы он мог чувствовать своим каменным сердцем или думать своей каменной головой, он, наверное, знал бы, что любит Маленькую Флоэтт больше всего на свете. Но ни чувствовать, ни думать он не мог — мог только сожалеть о том, что смотрит, например, не на мраморную колонну, которая стоит уже лет двести и простоит еще столько же, а на Маленькую Флоэтт, жизнь которой тает на глазах. Однажды утром Каменный Пайрор едва узнал Маленькую Флоэтт: она стала совсем седой. Ночью был сильный мороз, и ее цветок покрыла изморозь. Каменный Пайрор зарычал, но никто в окрестностях дворца давно не обращал внимания на его рыки, все вокруг были твердо убеждены: каменные не рычат… Пошел дождь, а вслед за ним снова налетел ветер. Цветок метало из стороны в сторону, Каменному Пайрору показалось, что вот сейчас ветер его с корнем вырвет и унесет по свету, а Маленькая Флоэтт, уже слишком слабая, чтобы улететь, без своего цветка точно погибнет. Тогда, совсем ничего не чувствуя и совсем ни о чем не думая, Каменный Пайрор бросился вниз со ступенек и закрыл Маленькую Флоэтт своим телом, которое тут же превратилось в груду камней. А мраморная колонна так и осталась стоять неподвижно.[13]      Дианта долго молчала. Она смотрела на статую, а затем перевела взгляд на Лисандра. Ночь окутывала их мягким мраком, прохладный воздух заставлял дыхание казаться более явственным. Ее взгляд был похож на свет далекой звезды — тихий, но проникающий в самую суть, проясняющий то, что казалось скрытым.      — Очень трогательная и красивая сказка, — наконец, сказала она. — Но после таких историй, наверное, невольно будешь бояться влюбиться…      Лисандр чуть склонил голову. В его глазах заиндевелое стекло, отражающее прошлое, хотя он всматривался вдаль, в самую глубину ночи.      — Я не знаю… Но задаюсь этим вопросом: неужели мы всегда влюбляемся в то, что должно погибнуть?!      Она ничего не смогла ему ответить — и тогда просто обняла крепче. Он помедлил, но затем осторожно, словно опасаясь разрушить что-то хрупкое, тоже прижал ее к себе. Его пальцы замерли на ее спине, в движении, в которое он вложил все признания, немую тоску и любовь, не требующую слов. Дианта потянулась к нему за поцелуем, и Лисандр встретил ее губы, как высохшая земля принимает первую каплю дождя — с благодарностью и жаждой. Она коснулась его шеи, и он закрыл глаза, поддавшись теплу ее ладони. Самозабвенно, забыв о времени, они не останавливались в поцелуе, голодном, как будто они искали друг в друге спасение. Он млел от ее прикосновений и ее дыхания — горячего, легкого, прерывистого, будто сама ночь шептала что-то против его губ. Его рука скользнула под худи, на ее поясницу, чтобы потом опуститься ниже, на ягодицы. Массирующими движениями он несколько раз сжал упругую плоть, а затем провел ладонью по ее позвоночнику, ощущая, как она выгибалась навстречу, доверчиво, смело, как навсегда. Ее руки крепко держали его за плечи, словно и она боялась, что он исчезнет, но вдруг спустились к его талии, вытащили рубашку из-за пояса, чтобы задрать ее и прикоснуться к горячей коже. Лисандр замер на секунду, не в силах даже моргнуть — и Дианта погладила его по щеке, так просто, так естественно, что он сжал зубы, не зная, как выдержать этот миг. Это вновь было слишком хорошо — так услаждаться ею, пьянея от каждой линии ее тела, тепла ее кожи, ее взгляда, полного понимания. Он вновь прижал ее к себе, слишком крепко, слишком жадно, но она даже не попыталась отстраниться. Он расслабился — в этот момент ему всего было достаточно.      — Уходить тоже будем тайно, — с улыбкой шепнула Дианта, поднимая голову. — Наверное, мы ведем себя, как дети, но это романтично.      Лисандр глубоко вдохнул, будто нехотя возвращаясь в реальность.      — Когда уедешь на съемки, смею надеяться, ты украдешь меня в Юнову?      — Нет-нет. Красть весело, но я предпочитаю законное обладание, — сказала она и заметила его реакцию: взгляд одновременно испуганный и алчущий, как у человека, который наконец обрел что-то важное, но не уверен, что имеет на это право. — Ты первый сказал про фамилию Флер, не надо теперь изображать растерянность!      — Твоя уверенность в нашем будущем так пленительна, — он усмехнулся, и теперь его улыбка стала неожиданно свободной и теплой.     [13] Адаптация сказки Е. Клюева «Каменный лев» из серии «Сто и одна сказка»