Les feuilles mortes

Вечной Флоэтт кажется, что, если моргнуть, мир снова вернется к той ночи в благоухающем саду. Тогда все казалось хрупким, но живым. Однако оно не возвращается, мир двинулся дальше, и теперь все цветы погребены под пеплом, их лепестки скручены, словно они встретили смерть в момент скорби. Калос становится лишь тенью самого себя: копоть покрывает землю, сквозь мертвенную сепию проступают только очертания голых деревьев и черные остовы зданий. Вечная Флоэтт скользит над выгоревшей землей, и ее лепестки кажутся последними отблесками цвета в царстве руин.      Вдруг на черном пепелище она видит одинокий цветок, недалеко от по-прежнему эстетично-могучего, но уже бездыханного тела пайрора. Эдельвейс, каким-то чудом сохранившийся в этом опустошенном месте, будто снежинка, что вот-вот растает. Его белые лепестки выглядят почти нетронутыми, чуть склоненные под невесомым грузом угольной пыли и золы. Вечная Флоэтт протягивает к нему руку, осторожно, с заботливым трепетом. Еще мгновение — и она смахнет с цветка всю грязь, убережет его, поможет ему выжить. Но ветер крепчает. Он подхватывает горстки пепла, кружит их в воздухе, и вместе с ними уносит лепестки эдельвейса. Цветок не выжил — он лишь казался живым, пока его не коснулось дыхание разрушений. Последняя надежда рассыпается в прах в дымящейся пустыне. Вечная Флоэтт зависает, все еще протягивая руку. Ее крошечные глаза блестят от подступивших слез.      А багровое небо над Калосом дышит гневом. От Мегалита, словно от раны в теле мира, поднимается пульсирующий жар, заставляющий воздух искажаться в призрачной дрожи. Площадь перед разрушенной башней усеяна обломками и телами. Остовы машин, выжженные кратеры от атак, перевернутые плиты — все провозглашает окончание битвы. Остатки команды «Пламя» рассеиваются. Красный цвет их униформы, пропитавшейся потом, теперь смешивается с пылью и кровью, превращаясь в грязно-бурые разводы среди прокаленной почвы.      Где-то на краю этой апокалиптической сцены под грохот рушащихся стен приходит в себя Мальва. Инстинкт спасает ее быстрее разума: она едва успевает перекатиться в сторону, когда руины Башни Призма с осколками еще блестящей облицовки падают там, где она лежала секунду назад. Она кашляет и выползает из-под завала. Поднимается на ноги, превозмогая боль в ребрах, и смотрит, как далеко впереди на площади солдаты и тренеры собираются у бронетехники. Она с трудом делает шаг, и что-то у ее ног издает стон. Клемонт. Мальва склоняет голову набок, будто изучая редкий экспонат в музее. Гелиолиск, сидя на рюкзаке хозяина, предупредительно шипит на нее.      Клемонт ранен: кровь запеклась на его щеке, а его комбинезон изодран и покрыт гарью. Он смотрит на Мальву сквозь запыленные и треснувшие очки. Она размыкает губы и медленно касается языком уголков рта, обдумывая, чем ему ответить.      — Я в порядке, — гнусавит он, как после плача, и утирает рукавом нос. — Бой, — его голос дрожит, но он пытается бодриться, — еще не окончен.      Услышав это, Мальва усмехается, с преувеличенной заботой приложив ладони к груди. Она подхватывает его под руку и тащит за собой. Они ковыляют к площади. Силуэт Мальвы, подсвеченный пурпурным сиянием Мегалита, все еще безупречен. Клемонт не видит, что ее ноги дрожат.      На площади, где багряные отблески холодного света ложатся на броню и каски, как на черные надгробия, Олимпия, неизменно держащаяся прямо, словно обелиск из внеземного камня и посеребренного металла, переговаривается с военными. Их лица опалены усталостью, но в бесстрастных взглядах читается хладнокровная готовность к зачистке. На передней броне одного из танков, лениво потрепывая за ухом эспурра, сидит бородатый офицер в черном берете. Ее старый контакт — прорицательница работала на благо Калоса с самыми разными людьми и ведомствами, в том числе не раз помогала спецслужбам. Офицер передает по рации Генеральной дирекции внутренней безопасности Калоса ее слова:      — Нужно уничтожить остатки угрозы, пока не поздно. Бросить все силы против этой гигантской скалы.      — Я видела траекторию ее движения. Она приближается к Солнечным часам, прокладывает прямую к Анистару. Важно остановить ее здесь, — уточняет Олимпия. Его гипнотиечски-глубокий, закаленный годами голос спокоен, но не потерпит возражений. — Нельзя допустить ее контакта с Часами. Если она их достигнет — мир падет.      Офицер кивает, коротко, словно отдавая честь, и в этот момент взгляды всех присутствующих обращаются к небу. Развеяв дым в вышине синеватым знамением, к ним спускается гардевуар, неся в объятиях своего тренера, чемпиона Калоса.      Клемонт, опирающийся на руку Алексы, которая, найдя в поясной сумке стерильную повязку, закрыла его рану, вскидывает голову. Он неотрывно наблюдает за Диантой.      — Я впервые вижу леди Корнетт такой, — пораженно роняет он.      Она ступает на землю, и ее походка не легкая, а стесненная. Она напоминает звезду, зависшую у самого горизонта — люди еще видят ее белый свет, но он почти весь скрыт за облаками. Помутненные слезами глаза пусты, руки сжимают собственные плечи, будто в попытке не дать себе упасть или отогреть собственное озябшее сердце.      Дианта проходит мимо людей и покемонов, не замечая никого, закрывшаяся, недоступная, как пленница в собственном теле. В конце концов, она останавливается перед Гуркинном. Лысый Дзюродзин[14] в грубом серо-бордовом походном костюме сидит на земле, скрестив ноги, как древний монах, окруженный двумя седыми алаказамами.      — Гуру… — тихо произносит она, опустившись на колени перед Гуркинном.      Старик смеется, и смех заставляет рельеф его морщин наполниться безмолвной добротой, которая надежнее любого наставления вытаскивает человека с самого края бездны.      — Я гуру, я знаю это. Вопрос в том, кто ты? Преемница мега-эволюции…      Дианта замирает на мгновение, будто силы покидают ее окончательно. Его ладонь, морщинистая и крепкая, как старая кора дерева, едва заметно касается ее плеча, точно напоминая: общие корни цепко вросли в почву, и всегда удержат ее. Тонким, почти не слышным голосом, но четко и уверенно, она отвечает:      — …Та, что не отрекается от своих слов, не стыдится своих поступков, стремится действовать честно и по справедливости и помнит об истинной силе своей воли.      Гуркинн кивает в такт ее словам, словно возвращая их ей как оберег.      Она делает глубокий вдох, складывает пальцы в Око Мудрости, почти молитвенно склоняет голову, прощая себе это короткое прикосновение к слабости. И поднимается. Ее образ преображается: словно стебель, истрепанный штормом и выжатый до последней капли, склоненный к земле, и все же не сломленный. Она стоит на ветру, но без колебаний. В ней снова прорастает воля. На сей раз воля не блистательной королевы, а воина, который будет в этом бою до последнего удара.      Мяустики Олимпии и другие психические покемоны окружают тренеров защитным полем, не пропускающим осколки и звуки. Танки выдвигаются вперед, рыча моторами, окружая Мегалит, чтобы расстрелять эту монструозную живую гору из всех орудий. Стволы плюются огнем, разрывы лупят по воздуху, как удары циклопического молота. Один за другим снаряды врезаются в гигантскую черную скалу, и на мгновение она, казалось, действительно замедляется. Каменная твердь покрывается выбоинами, из ее ран валит крошево пыли и осколков. Лозы-щупальца замирают над землей, подобно статуям нагов. Мгновение надежды звенит до боли — и обрывается. Мегалит, как разъяренный зверь, лишь сильнее впивается в землю и вновь сдвигается с места. Не отступая, не сбавляя хода, он движется даже быстрее, чем прежде, не зная страха, неумолимо, как само возмездие, пожирая город своими каменными недрами. Оглушительный рев расколовшейся земли заполняет пространство. Жар нарастает, как будто некая божественная сила вырвала раскаленное ядро планеты и швырнула на поверхность. Здания на краю оседают в разломы, а те, что попадаются на пути очнувшихся от оцепенения лоз, трещат и ломаются, смятые с хрустом, точно скорлупа орехов. Крики солдат глохнут под гулом обрушивающегося кирпича и скрежетом раздавленных конструкций. Офицерский эспурр поднимает уши. Мощный взрыв его психической энергии дает лишь долю секунды для нескольких военных, чтобы в последний момент спастись из-под обломков там, где бронемашины на пути Мегалита раздавливаются, как жестяные банки. Кажется, что сам Калос поднимается, чтобы похоронить своих детей.      Потоки осколков разлетаются во все стороны, и лишь в последний миг защитные барьеры, сотканные из света, сдерживают их смертоносный град: мяустики Олимпии и прочие психические покемоны удерживают поле, но даже оно колеблется, словно под дыханием урагана. Мегалит проходит совсем рядом, и тренеры, стоящие за стеной из сияющего эфира, чувствуют, как судороги гибнущего мира поднимаются из глубины земли до самых их костей. В гробовой тишине защитного поля слышен только хрустальный голос Олимпии, вознесшей руки — медленный, уравновешенный, мистически сильный:      — Время твоего выбора еще не истекло.      Ее запредельный взгляд устремлен на Мегалит, ползущий в сторону Анистара. Тренеры рядом стоят молча, как после затянувшегося вздоха, не сразу веря в то, что остались целы. На лицах — смесь из облегчения и шока, а в глазах отражается то, что маячит на горизонте: безмолвная поступь катастрофы. Лишь с Дианты слова Олимпии срывают обомление. Она поднимает голову и осматривается. Перед ее глазами простирается опустошение, готовое расползтись все дальше и дальше.      — Гардевуар, перенеси меня! — командует она, и вместе с психическим светом покемона в ней зажигается прежняя решимость.      Яркая вспышка — и она уже в авангарде. Перед Мегалитом, где ветер бессердечно играет задымленным небом, как сорванным занавесом на разрушенной сцене. Мир вокруг кричит, барахтается, задыхается — и все же еще сопротивляется. И Дианта с ним — как сердце живого города, которое все еще бьется в мертвеющей груди Калоса. Один за другим тренеры и их покемоны следуют за ней, выстраиваясь в линию, преграждая путь Мегалиту. Лидеры стадионов, Элитная Четверка, добровольцы — все они готовы исполнить то, для чего Олимпия их созвала. Перед Мегалитом в воздух поднимается гардевуар Дианты, как сванна, не ломающая сильных крыльев в схватке с бурей. Свет ее ладоней становится сигналом. Все тренеры атакуют одновременно. Все силы разом обрушиваются на Мегалит — волны пламени, лед, лезвия листьев, разряды и гром, психические удары… Мощнейший фейерверк энергии рассыпается. Но движущаяся гора, у которой нет ни глаз, ни воли — лишь безжалостная цель — осталась неизменной, непоколебимой, неуязвимой.      — Мы не смогли даже замедлить это! — ожесточенно восклицает Дианта. — Нужно отступить и разработать другой план.      И тут она цепенеет.      Среди тьмы, в густом винном зареве приближающегося рассвета, на самой вершине шипастого камня появляется человеческая фигура. Стоическая, непреклонная, словно последний огонь на вершине угасающего мира. Дианта не сразу осознает, что видит его. Ее глаза мечутся вверх, как будто душа узнает его раньше рассудка — того, кто исчез вместе с рушащейся башней, погребенный под ее обломками. Но он здесь. Стоит над всеми, в окружении каменных чудовищ. Возвышается над полем боя, будто дух разрушения. Недосягаемый. Все еще непобежденный.      Лисандр. Механизмы за его спиной кажутся мантией из металла: они как плащ бога войны, отказавшегося от поражения. Он поднимает над головой кулак руки в латунной броне.      Его войска в кровавой форме — все, что осталось от команды «Пламя» — где-то за следами Мегалита уходят к секретным убежищам. Солдаты пехоты армии Калоса, преследующие бойцов «Пламени», ломают боевой порядок в замешательстве, их шокированные взгляды мечутся от разрушенной колонны танков к гигантской скале, что, уже похоронив под собой целые ряды бронетехники и бойцов, движется дальше, не замечая жертвы. Скрежет гусениц и гул моторов тонет в оглушительном грохоте разрушающегося города. Каменные лозы рвут небо, их исполински тени падают на потерянных пехотинцев. Цепочка приказов сломлена, линия фронта размывается. Даже у самых опытных солдат напрашиваются иные приоритеты, чем необходимость добить ослабленного противника: попытка бросится на помощь раненым, спастись бегством, чтобы бессмысленно не стать следующими, кого раздавит это нечто, или перегруппироваться и ждать нового приказа.      И с возникновением этого окна в вооруженном противостоянии, когда природный ужас побеждает человеческое самообладание и дисциплину, все в команде «Пламя» безмолвно понимают: у них может не быть другого шанса уйти по протоколу. Сквозь пепельный ветер, дрожащие вихри пыли и кирпичной крошки колонны их бронированных грузовиков прорываются на север, через кварталы, которые сравнялись с могильным камнем, по маршрутам, отмеченным еще в дни подготовки, к защищенным подземным этажам базы. Группа бойцов во главе с Целозией, прикрывая отступление, медленно, но расчетливо отходит последней. Их лица сосредоточены, а движения точны до автоматизма, несмотря на хаос вокруг. Внезапно Целозия, высокая, сжатая, как пружина, резко разворачивается, ощутив, как кто-то касается ее плеча. За ней, тяжело дыша, стоит Мейбл. На ее пальцах засыхает кровь, принадлежащая не ей.      — Я останусь с ранеными, — сообщает она, как финальный вердикт себе.      — Нас должно было быть пятеро, — напоминает Целозия, с досадой, но без укора.      — Помню. Но с меня хватит, — Мейбл едва ли не улыбается, будто, сказав это, освобождается от тяжкого груза.      — Я тебя не осуждаю.      — Алиана только пришла в себя. Просила тебе передать: «Береги нашего доктора, пожалуйста»…      — Я в деле, — коротко кивает Целозия. Мейбл снимает с плеча «Парализующий луч» и передает ей:      — Еще шестьдесят четыре процента аккумулятора. «К оружью, гражданин».      Они переглядываются, как соратники, которые знают, что каждое слово может стать последним. И далее слова становятся не нужны.      Целозия поворачивается и быстрыми шагами, почти бегом пересекает след Мегалита. Выжженная земля здесь больше не дымится — она мертва. Только черные лозы сшивают ее разломы, как безжизненные ткани после вскрытия. Преодолевая эти препятствия, она движется к цели — одинокому бронемобилю с объемным угловатым закрытым черно-красным кузовом. Там, рядом с этой машиной стоит Ксеросик, весь белый от напряжения, которое приходит только в последние мгновения перед точкой невозврата. Его маламар парит рядом. Его очертания дрожат в воздухе, словно сама его форма зыбка, а под кожей мерцают внеземные узоры света. Жесты его щупалец плавные, бесшумные. С нечеловеческим терпением и точностью он, используя психокинез, грузит в защищенный отсек машины остатки потерянного оборудования: капсул, в которых хранились клетки и ядро Зигарда, более-менее сохранившиеся детали аппарат «М-луч».      — К Ивельталю железо, док! — выкрикивает во все горло, торопя его, Целозия. — Он ждет нас там, на скале!      Ксеросик молчит. Его взгляд, направленный в сторону Мегалита, остается отрешенным, хотя он точно видит: на гребне скалы, между щербатых обломков, все еще маячит силуэт человека. Узнаваемый. Неизменный. Силуэт, который мог исчезнуть, но упрямо остается на вершине.      — Сандр… — наконец, произносит он севшим голосом. — Он не ждет.      Где-то совсем близко со свистом плети лиана, не уступающая размерами павшей башне, разбивает очередной квартал, множа грохот необъятной каменоломни, как будто зачерпывает земляную волну, ускоряя движение Мегалита.      — Видели, как оно идет? Времени в обрез! Хотите, чтобы мы оставили его здесь?!      Ксеросик на мгновение опускает голову, и только спустя несколько секунд, слишком долгих для разговора в экстремальной ситуации, выдает:      — Если бы он хотел, чтобы мы вернулись, он бы приказал. Ты знаешь это.      Целозия подходит ближе, с таким напором, будто готова упереться в него. Но останавливается. Его взгляд неразличим за смарт-очками, и все же его лицо впервые для нее столь выразительно. В нем нет ничего, кроме безотрадной тоски.      — Пусть, — выпаливает она, брыжза слюной. — Но нам ли не знать — он и есть будущее! Он, как никто, заслуживает видеть рассвет над обновленным миром!      Ксеросик запрокидывает голову. Он глубоко вдыхает, словно пытается набрать в легкие достаточно воздуха, чтобы заговорить. Но слова застревают в горле, спутываются в ком, который никак не удается проглотить. Он медленно кивает.      — Ох, правда, — сухо шепчет он, сминая в кулаке рубашку и галстук в области сердца. — Мне… Нам нужен он. А не красивая надпись на его мемориале.      Она протягивает ему одно из пары черно-бордовых ружей, толкнув при этом его в грудь. Ксеросик неловко забрасывает портупею на плечо. Целозия запрыгивает на переднее сиденье бронемобиля. Маламар догружает детали аппарата и тоже вплывает в кузов, который закрывается за ним. Ксеросик садится за руль, бьет по газам и дистанционно вызывает летательный модуль. Машина ревет, набирая ход, оставляя на перекопанной лозами земле глубокие следы, как шрамы. Клиновидная тень летательного модуля уже скользит по обугленной почве. Темное летающее крыло догоняет грузовик и, выполнив стыковку в движении, поднимает его в воздух. Целозия вглядывается в горизонт. Ксеросик направляет модуль в сердце краха, к Мегалиту, туда, где среди клубов дыма и осколков мира непоколебимо стоит статная фигура Лисандра.      Наблюдающая с высоты за их полетом, Вечная Флоэтт едва заметно склоняет голову. Она не пытается остановить их. Только протягивает руку в сторону удаляющегося модуля, словно желая сопроводить его жестом благословения. Она знает, что Ксеросик будет верен до конца. Как бы ученый ни пытался скрывать это даже от самого себя, в нем уже давно жило то, что было за гранью строгой рациональности.      И благодаря этому, вопреки фактам и расчетам, он верил в волю пройти выбранный путь до конца. Она — хранительница неизбежного — не может помешать его выбору.          В марте, когда острота боли после экологического теракта начнет спадать, вновь дадут о себе знать долгосрочные последствия природной катастрофы. Те же лианы — плотные, черные, с ядовитым красным соком, будто кишки, проступающие из самого нутра земли — вновь начнут пробиваться на поверхность. Их рост будут отмечать в разных уголках Калоса, но особенно часты станут случаи на севере. Именно туда прибудет Мальва, возглавив журналистское расследование.      В чаще густого хвойного леса у подножия гор, на склонах которых еще будет лежать снег, посреди выжженной поляны она увидит бронемашину: матово-черную с темно-красной окантовкой, всю в выбоинах и грязи, похожую на огромного скарабея, вынырнувшего из толщи почвы. На крыше будет вмонтирована стеклянная капсула. Внутри Мальва сможет разглядеть золотистые клетки Зигарда, ритмично шевелящиеся, будто единый организм. Рядом она заметит Ксеросика. Он будет носить все ту же рабочую форму, но только одну перчатку. Вторая так и останется лежать на приборной панели в машине, храниться подобно реликвии. Люцифер будет парить в воздухе рядом с ним, словно порождение кошмара. Его щупальца едва заметно колыхнутся, а светящиеся желто-черные глаза пронзят пространство, вселяя тревогу. Воздух вокруг него покажется тяжелее, будто сама реальность сгустится под влиянием его силы. Ксеросик откроет цилиндрическую капсулу, и маламар осторожно поместит туда очередную клетку Зигарда. Их движения будут смотреться сосредоточенными, почти церемониальными.      И именно в эту тишину шаги Мальвы нарушат все, что останется от спокойствия. Она выйдет из тени — гибкая и упрямая фигура, шагнувшая к дуэльному барьеру. Маламар замрет, поворачивая голову медленно и зловеще.      Ксеросик заметит паузу. И мгновенно прикажет:      — Люцифер. Задержать.      И маламар скользнет вперед, на нее, будто вырастая из тени. Ленты его щупалец изогнутся, готовые к гипнозу.      — Вперед, хаундум! — она попытается бросить покебол, но Люцифер уже закрутит воздух волной гипнотических импульсов. Глаза Мальвы на миг дрогнут, движения станут замедленными, и тогда маламар метко нанесет психокинетический удар. Мальва отступит на шаг, едва удержавшись на ногах. Уронит покебол. И больше не сможет сдвинуться с места — только ее грудь будет неровно вздыматься в попытке восстановить сбившееся дыхание.      — Хоть сделай вид, что рад меня видеть, — выговорит она.      Но на ледяном лице Ксеросика не дрогнет ни один мускул. Он задержит на ней взгляд, а потом отвернется:      — Целозия.      Она выйдет из кабины развязной походкой. Виски выбриты наголо, на плечах старая алая куртка поверх серо-зеленого тактического комбинезона, заправленного в берцы, под погоном зеленый галстук, повязанный аксельбантом.      — Проверь, нет ли трекеров, — бросит Ксеросик, не оборачиваясь.      Целозия без лишних слов обыщет Мальву, сорвет с ее шеи кулон с камнем-ключом и швырнет в грязь.      — Полегче! — возмутится та.      Целозия схватит ее за куртку, словно тыча ей в лицо заметно мигающую экшн-камеру на ее нагрудном кармане. Мальва, с недовольным вздохом, сама вытащит аккумулятор.      — Тебя это возбуждает? — с издевкой протянет она. — Я вся горю…      — Заткнись и топай, — сухо бросит Целозия, направив на нее ствол «Парализующего луча».      Ей придется залезть в кузов. За ней войдет и Ксеросик, сопровождаемый Люцифером, а Целозия сядет за руль. В это мгновение к бронемашине подсоединится летательный модуль. Его корпус с активированным камуфляжным покрытием, идеально сливающимся с природой благодаря голографическим технологиям, беззвучно нырнет в темно-зеленое море леса.      Ксеросик опустится в кресло напротив Мальвы, медленно, выверенно, как конвоир перед арестантом. Его поза будет выпрямленной до показного спокойствия, но кисти рук на подлокотниках дернутся от напряжения сдерживаемых эмоций. Маламар встанет рядом, над ней, поскрипывая клювом.      — Кто бы мог подумать, — насмешливо заговорит Мальва, вскинув подбородок с той холодной изысканностью, что всегда спасала ее от паники, — не Жосенж, не другие места, где вы ставили опыты… Неужели автономия Эзота чем-то помогла тебе и твоим недобиткам?      Не получив ответа, она с притворным любопытством, как актриса, готовая сбить с толку зрителя, произнесет:      — Как тебе удается снова вызывать эти лианы?      — Лианы — не мое дело, а мой компас, — спокойно ответит ученый. — Их корни долго спали под землей. Но теперь я могу отследить сигнатуру — и там, где они вырастают, появляются клетки Зигарда.      — Я думала, ты здесь один, такой упорный, — ее голос станет мягче, но взгляд останется колючим.      — Я не буду один, — он встрепенется. — За мной команда «Новое пламя». Мы соберем все клетки и создадим Зигарда в полной форме — по одной, по крупицам, сколько лет это ни заняло бы! И мечта Лисандра будет воплощена!      Мальва слегка склонит голову и сощурится, зыркнув на него поверх очков, как мандибазз, что изучает раненую добычу.      — Знаешь, Ксеркс, меня не удивляет, что он доверял тебе так, как никому. Но насколько же ты вправду ему верен, если ни разу этим не воспользовался! Хотя бы чтобы просто спастись, — она поймает его взгляд и с легким, отравленным наслаждением отметит ту вспышку ненависти, что на секунду осветит его глаза.      — О, тебя до сих пор удивляет, что людям что-то может быть важнее собственной шкуры? — ухмылка тронет его губы, но в голос просочится отчетливая, жгучая и уже не скрываемая ненависть. — Ты прекрасный экземпляр того, с чем мы боролись.      — Вы боролись с обычными людьми! — бросит Мальва, подавшись было вперед, но, оглянувшись на маламара, вновь откинется назад.      — Ты видела этих людей — крошечных, с полным отсутствием воображения и желания что-то понять, полных нетерпимости к инакомыслию и восхищения собственной примитивностью, — он на секунду замолчит, будто проглатывая очередной ком боли. — Как они отреагировали на ярость Зигарда, кроме как поспешили вернуться к своей пресной повседневности, едва все закончилось? Они хоть в чем-то изменились?! Скажи честно, Патричия, за что ты выступила? За кого?! Их действительно стоило спасать?      — Забудь, — ее голос обострится, но в следующую секунду она словно заново наденет свою маску высокомерия, выпрямится и позволит себе едва заметную усмешку. — Смирись с тем, что вы проиграли.      — Еще нет. Хотя ты пыталась добиться этого, еще и оклеветав меня — ох, как это удобно, когда ответа не будет! Я следил за новостями: как на судах ты изворачивалась, словно эканс на раскаленной сковородке, пытаясь получить свою условку! Сделать вид, что ничего не знала, хотя ты должна была записывать наш манифест — что там можно было понять не так? Принять это за новую рекламу голо-кастера? И именно ты собирала энергию мега-эволюции! Было бы смешно и жалко, если бы тебе не сошло все с рук.      Ксеросик отвернется, его взгляд застынет в мертвой точке. Он долго будет молчать, и эта тишина станет страшнее ярости: после нее голос ученого зазвучит, как похоронный звон:      — До того, как Сандр оказался в ловушке на склоне горы Отори, он присылал мне письмо, которое я до сих пор помню: «Есть такие сны, поверхностные и утомительные, но вырваться из них нельзя, как из омута. Они часто снятся людям в лихорадке. В них постоянно приходится безрезультатно повторять одни и те же, совершенно бессмысленные действия. Мы все застряли здесь в таком бессмысленном кошмаре. В нас ли дело? Или весь лихорадящий мир должен проснуться? Так, как я проснулся в одиннадцать лет, охваченный тревогой, с тем, что все мое сознание заняла единственная мысль: «Мир умирает!». И потому теперь я знаю, что должен найти способ его спасти». Ты хочешь продолжать жить в таком безумном сне? Я нет. Я многое потерял, но со мной идея. И мой гениальный ум. И я смогу создать лекарство для обновления мира.      Мальва вцепится в край сиденья, будто хватаясь за здравый смысл, хотя голос Ксеросика уже настигнет ее.      — Я до сих пор, — попытается оборониться она, — не могу услышать убедительного ответа на вопрос: чем этот мир так не нравится вам, гении?      — Гении… — его голос надтреснет, как сухая ветка под ногами. — Ты помнишь их? Талантливые инженеры, которые живут на пособие по безработице и стоят в очереди за бесплатными обедами. Виртуозные музыканты и певцы с оперными голосами, которые работают на улицах и в переходах. В скольких странах мы видели это — тебе такая участь для них нравится?! А мы учились вместе, и вспомни: каждый студент мечтал стать профессором! И кто в итоге стал? Только самый раздолбай, которого интересовало все что угодно, кроме науки!      — Сикамор? Да он живой пример того, что люди могут измениться. Может, он внесет вклад в мировую науку.      Ксеросик нервно рассмеется, этот смех будет жестким, как наждак:      — Он, который приходил на пары обкуренный? И на полном серьезе считал, что манафи — это вид кекса?!      — Он стал адекватным! — вступится Мальва.      — Вот это жизненное достижение! — сарказм в его голосе вмиг растворится в горести. — А чьи технологии помогли ему проводить его исследования? «Люди едят и спят в тени того, что мы делаем». А мы — трудяги ума, прилежные, действительно выдающиеся — уходим в землю. Прекрасный, справедливый мир! Особенно об этом тебе бы говорить — ты нас предала.      Ученый увидит, что у него снова дрожат руки. И поспешит сжать кулаки.      — И ты хочешь заставить Мальву заплатить? — она откинет назад волосы, с вызовом поддевая его эмоции. — Черной работой, натурой? В каких позах?      — Будешь работать тем, чем лучше всего умеешь — языком. Исправишь то, что ты разрушила. Меня не было на суде, Чалмерс и Юстус погибли, но сейчас у меня есть копия голограммы с доказательством, что я отдал только одну команду Зигарду: «Покажи свою истинную силу». Никто не командовал ему убивать, и уж тем более не указывал, кого убивать. Ты предьявишь копию, скажешь, что все смерти на совести Стража Порядка. И ты восстановишь репутацию Лисандра, донесешь его жизненную философию, сформированную не на пустом месте, не больным разумом! Добровольно — или Люцифер тебя заставит.      Мальва взглянет на свой маникюр, прижав пальцы к ладони, словно примеряясь, возможно ли этими ногтями прямо сейчас вскрыть Ксеросику вены на руке без перчатки. Но вместо этого предпримет другой маневр:      — Ты дал им всем имена на букву «Л». И до сих пор хранишь перчатку в крови. Это же его кровь? Это просто гребаный фетиш, Ксеркс, какого Ивельталя? К друзьям так не относятся.      — Закрой свой поганый рот, — сквозь стиснутые зубы затянет угрозу он. — Ты хоть немного, хоть иногда фильтруешь свою желчь?!      — Как ты завелся… — сильнее осклабится она. — Я попала в точку?      — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — голос задрожит, как напряженный до предела мускул. — У меня в жизни был лишь один друг, тридцать лет! Я сделал то, что он сказал, но я с ним не попрощался! Его похоронили в фамильной усыпальнице, и я ни разу туда не приходил… С каким грузом вины я должен жить, помня, что я не смог… Я знаю, что умирать страшно! Эта перчатка там хоть немного успокаивает мою совесть — знак того, что я был рядом с ним. Меньше минуты, но был.      — Мне Сандр тоже был дорог, знаешь ли, — тише, почти без издевки, скажет Мальва.      Он усмехнется, на этот раз устало. Каждая его черта исполнится этой давящей усталости.      — Я бы сказал «так докажи», но все равно тебе уже не верю.      — И правильно. На мне нет того, чем можно было бы подать сигнал, но у меня есть камень-ключ — и внизу это сделает хаундум, — она раскроется, растягивая предложения, будто пробуя их на вкус. — Покебол был пустым, а кулон — подделкой. Настоящий камень был в моей экшн-камере.      Ксеросик застынет. Его пальцы едва заметно сожмутся сильнее, кулаки бессильно вздрогнут, как будто в этой дрожи отзовется окончательная гибель чего-то большего, нежели последнее издыхание былого доверия.      — Сучка, — прошепчет он.     [14] Синтоистский бог долголетия и персонаж нэцкэ. Изображается в виде старика с посохом, к которому прикреплен свиток мудрости, сопровождаемый журавлем, черепахой или оленем. Его прототипом считается даос-отшельник, согласно легенде искавший и нашедший эликсир бессмертия.