Les feuilles mortes

А пока грузное летающее крыло устремляется за Мегалитом. Хтоническая скала идет вперед неумолимо, пускает корни глубоко в плоть мира, подминая под себя бесчисленные судьбы. Небо хранит глухое молчание. Вечная Флоэтт скользит в обратном направлении, разминувшись с летательным модулем ученых, подальше от сердца разрушений. Ее мир — мир цветов и древних истин — слишком далек от этого безумия.      Хрупкая зола одинокими серыми снежинками оседает на бархате ее лепестков. Вечная Флоэтт скользит над мертвой землей, но, сколько бы она ни отдалялась, картина остается прежней: остовы зданий, разломанная почва, зияющие кратеры, усыпанные обломками и уже засыхающей красной листвой. Даже воды глубокой, когда-то чистой реки теперь мутны, русло завалено каменными осколками, со дна поднята взвесь ила и мусора после обрушения прибрежных застроек. Листья плывут по ней россыпью шрапнельных ран. Все кажется застывшим, как будто время замерло, оставив мир навечно в состоянии последнего вздоха.      С каждым новым взглядом она снова и снова натыкается на следы бедствия, слишком узнаваемые, слишком живые, чтобы их можно было назвать прошлым. Листья цвета запекшейся крови, черные щепки и пепел шуршат под порывами ветра, напоминая ей о голосах и криках, которые здесь звучали лишь мгновения назад. Ветер, притворившись эхом, доносит с поля боя обрывки слов и стонов. Мир еще не погиб, но уже не живет.      Чуть в стороне, на безопасной дистанции от Мегалита тренеры собираются в небольшой круг. Олимпия стоит в центре этого круга, как на трибуне, подобная столбу лунного света. В ее голосе прокатывается неотвратимость самого фатума, когда она произносит:      — Время решать, как мы остановим его.      Дианта с трудом выдыхает, отпуская сжатые плечи, словно вся тяжесть небес вдруг враз легла на них. Она осматривает собравшихся, точно только сейчас вернув себе способность видеть и слышать после того, как гардевуар перенесла ее сюда. Отзвук слов Олимпии все еще отдается в ее груди, заставляя дышать тяжело и часто, как после борьбы или удара осознания.      — Эта штука не остановится, — ее слова вдруг обрываются, переходя в короткий всхлип, но она тут же отпускает усмешку, пряча невольную каплю боли, слишком личной для публики, — даже если мы ее попросим.      Клемонт шмыгает носом и поправляет очки, стараясь быть собранным.      — Этот камень движется по прямой, — вслух проговаривает он, не решаясь прямо взглянуть на Олимпию. — Скорость растет. Направление не меняется. Но, когда он проходил мимо Башни Призма, курс отклонился, — он поднимает голову, и его голос становится глуше: — Он может быть под управлением. Возможно, дело в устройстве на руке мсье де Флера?      Олимпия потирает длинные пальцы, собрав их в щепотку, будто ловит в воздухе невидимые токи энергии и пробует их наощупь, ее серебряные браслеты издают низкий звон.      — Не совсем, — отвечает она, сложив ладони бутоном лотоса. — Истинная угроза — не устройство. Я чувствую ядро разрушения, сгусток за его сердцем. Ком воли, который сдерживал сам себя слишком долго.      — Вообще-то, — самодовольно вставляет Мальва, — у него был камень, который вроде как откололся от Солнечных часов.      — Тогда, быть может, это он сейчас у него за спиной, в том стальном «рюкзаке», — предполагает Клемонт.      — Если все так, Лисандр должен быть мишенью, — жестко и сухо, без драматизма подытоживает Маска Блейзикена.      Дианта молчит. И все же на миг ее взгляд с надеждой мечется к Олимпии, чтобы тут же убежать снова, попытаться скрыть то, что вспыхнуло внутри — то, чему сейчас не место здесь. Однако Олимпия чувствует. И, подойдя вплотную, мягко кладет руки ей на плечи:      — Девочка моя, — тихо шепчет она. — Ты должна знать: вероятно, сохранить ему жизнь не получится.      Дианта не может ответить, и кажется, что в унисон ей молчание сковывает все вокруг. Лишь бордовый свет и пульсирующий жар напоминают о том, что Мегалит все еще движется. И Дианта медленно выпрямляется. Ее взгляд ясен и тверд, как лед, в котором играет колючий свет солнца.      — Мы все осознаем ситуацию, — наконец, заявляет она, громким и ровным голосом. — Нужно действовать.      — Мы все здесь с тобой, — обращается к ней Августин Сикамор.      — Это честь для нас — сражаться бок о бок с Вами, Чемпион, — говорят ей члены Элитной Четверки, хоть и неполной без голоса Мальвы, которая держится в стороне.      Дианта вскидывает руку. Ее гардевуар впереди, как лезвие света, брошенное в пучину тьмы. Несет ее на стезю, где можно преградить путь Мегалиту. И тренеры, последовав за ней, вместе со своими покемонами снова выстраиваются в линию. В их глазах нет страха, только решимость. В их уверенных шагах — не требующая слов клятва. Их силуэты кажутся лишь тенями на фоне багрового неба, но именно эти тени собираются снова бросить вызов каменному голему.      Вечная Флоэтт, витающая на краю кольца руин, бывшего еще недавно улицами Люмиоса, стремительно возвращается и опускается чуть ниже. В тишине она замирает на месте, и с ней будто сама вселенная копит силы перед развязкой. Битва за будущее Калоса еще не окончена, и, как бы ни рвалось ее сердце, в этой битве она не может оставить его — того, кто как последняя искра пожара, не желающая угасать.      Лисандр стоит на вершине Мегалита, черной фигурой на фоне низкого пурпурного неба, как памятник самому себе. Знамена его идей, рваные, опаленные, затертые землей и пеплом, еще не пали и реют подобно металлу за его спиной. Пусть команда «Пламя», его личная армия практически разбита — но не скала, камни которой непробиваемы, как его решимость. Он не человек теперь. Он — вулкан, который извергается, не думая, что доведет себя до опустошения. Нераскаявшийся истукан, в сердце которого спрятана уязвимость, закованная в глубине. К ней не пробиться.      — Объединяем силу атак! — Дианта вскидывает над головой правый кулак, она вся становится криком, призывающим к борьбе. — Сейчас!      Вспышка. Взрыв. Сгусток искр изменчивого цвета. Бешеный крик стихий. Все атаки сливаются в одну, раскрываясь сияющим парашютом, куполом грозного салюта перед головой каменного Зигарда. Мегалит содрогается. И вдруг он отвечает. Поток чистого, белого света отталкивает взрыв синхронных атак и вспарывает небо.      Каменная громадина, все же шатнувшись, с встряской земли встает прямо и врастает в почву. Кристаллы на ней вновь вспыхивают алым отблеском безумия. Изломанное сердце темного чудовища, бывшее когда-то Радужным Камнем, по-прежнему полнокровно. После взрыва Лисандр исчезает из виду, а затем его фигура восстает из-за завесы пыли и дыма. Его лицо в грязном поту, а пальцы в крови, но он расправляет плечи. В блестящих глазах скользит печаль. Широкую улыбку, похожую на оскал, очерчивают по линиям морщин сорвавшиеся слезы. Лисандр включает устройство на руке и атакует в ответ. Из наруча в землю бьет широкий луч, который выжигает все перед собой. Избыточная сила белого огня.      Тренеры и покемоны, спасая себя, бросаются врассыпную. А Мегалит разрастается, как опухоль на теле смертельно больного мира. Он возобновляет безжалостное движение к концу света.      Летательный модуль нагоняет его, но не снижается. Ни Целозия, ни Ксеросик не произносят ни слова, не предлагают ни единого варианта действия. В ошеломлении они оба смотрят на Лисандра, как на заходящее солнце, последнюю красную полосу которого не догнать. И все же они не сворачивают, как не имеющие право отказаться от цели. Однако время оказывается на исходе.      Темное небо, покрытое клочьями рваных облаков и замутненной россыпью далеких звезд, снова меняется. Плотный рой огней Зигарда перекрашивает его фосфорными молниями. В ниспадающих драпериях изумрудной авроры является тот, кто встает против Мегалита, словно живая цитадель. Полная форма Зигарда нисходит, как стихия, как откровение, как первородная память мира о равновесии. Его темное тело сияет сегментами, как неведомый драгоценный камень мириадами граней. Его глаза — зеленая бездна, не чувствующая ничего, но знающая все. Его явление знаменует безмолвие, священная тишина, в которой даже ветер стремится улечься, будучи частью природы, что затаила дыхание, почувствовав: суд идет.      Все, кому выпала честь узреть его, не сразу осознают: Мегалит не движется. Его корни-лианы присмиряют, и, кажется, что это настолько естественно, что иначе просто не может быть, когда такая древняя сущность присутствует здесь. Совершенный Зигард. Страж кода жизни. Его антропоморфное тело, подобное живому панцирю, переливается черно-зеленой броней, словно мшистый лес и кромешная ночь в нем сплетаются воедино. Его широкая грудь украшена спиральным, как молекула ДНК, узором, мерцающим в такт, точно в нем отдаются удары сердца и дыхание самой планеты. Голову венчает высокая тиара из пугающе острых шипов, а из плечевых пластин вздымаются две пары длинных и плоских, как лопасти, крыльев. Каждая линия, каждый сегмент его корпуса высвобожден из-под груза тысячелетий, как строка в тексте древнего заклятия, некогда утерянного человечеством.      Он стоит на незримой небесной тверди, как сам приговор, вырезанный в обсидиане. Крылья за плечами плавно покачиваются, точно колышимая ветром мантия судьи.      — Ты… — в запредельном пылу хрипит Лисандр. — Воистину грандиозный день в истории! Зигард, Страж Порядка, да? — кричит он, не слыша боли, становясь ее вочеловеченным воплощением. — Разве ты не видишь, что этот мир погряз в несправедливости и хаосе?! Разве ты не чувствуешь боль Земли?! Что ты защищаешь, что осталось тебе здесь хранить?!      Он впервые слышит голос Зигарда — голос иных сфер, трепет космической ткани, медленно рождающий слова, рассыпанные пугающими вибрациями и скрежетом в заунывной тяжелой музыке солнечного ветра:      — Я не орган чувств. Я и есть Земля. Люди возникли естественно и идут по собственному пути развития. В своем страхе они порождают зло. В стремлении жить — творят. Вопреки своей природе они укрепляют свою волю и выбирают созидание. По этой причине разрушение еще не приведено в исполнение. Шанс отводится вопреки.      Лисандр рычит, его голос сушит растрескавшаяся ярость:      — Глупец… Я тоже так когда-то верил! В потенциал людей, в их сознательность! И где ты был, когда одни из них причиняли боль и страдания другим?! Где ты был, когда они убивали друг друга?! Без жалости и без причины для ненависти, просто из эгоизма! Это веками не менялось! И вот сейчас ты решил появиться! И выступить против меня — последнего истинного филантропа!      Колосс из черного и изумрудного, будто высеченный из самой земли и оживленный дыханием мира, совершенно статичен. В его взгляде — ни ярости, ни жалости, лишь неизбежность. Он не издает ни звука, его голос словно спускается с небес и одновременно поднимается из глубин земли, живет обособленной жизнью, таясь в звоне металла и треске горной породы, в тишине между ударами сердца, в мельчайших зарядах электричества в каждой живой клетке.      — Ты переоцениваешь себя. Этот чужеродный камень, а не ты — истинная планетарная угроза. Я пришел уничтожить его. Я никогда не устранял людей. Ошибки и выводы в природе человека. Люди способны сами разобраться с последствиями своих действий. Ты человек. Справедливо будет отметить, что ты узнал больше, чем другие, — вездесущий безличный божественный голос становится громче: — Я действительно не жизнь и не смерть. Но в любой момент могу дать им волю! Остальное — человеческие заблуждения. Как иллюзии границ и частной собственности. Ничто в мире не принадлежит людям. Вы не знаете мира и не можете знать, как его менять или спасать. У тебя нет права оценивать его и принимать решения!      Лисандр смеется, не пряча слез. Он чист в своей боли — настолько чист, что это страшит. Безумные глаза застывают холодными кристаллами:      — Посмотрим! Ты ведь знаешь этот мир? Сила дает право, и мое право — это пламя!      Светлеющие небеса снова взрываются алой раной, из которой вырываются крестообразные лучи белого света. Словно сам Мегалит загорается изнутри, не желая умирать. Зигард выставляет вперед крылья, свернувшиеся в подобие граненых стволов, и обрушивает на него в ответ четыре потока чистой энергии. А следом собирает ядро атаки — массивный шар разноцветных туго сплетенных лучей, который оборачивается искрящимся драконом, рожденным как будто из нефрита и света. Он летит подобно пуле, пронзает все на своем пути, как воздух, и крик Лисандра теряется в реве небес, столь дикий, точно каждый его нерв вспыхивает огнем. Шоковая волна проходит через его тело, оставляя на коже кровоподтеками фигуры Лихтенберга. Лисандр сплевывает сгусток крови, но продолжает стоять. К его напряженному лицу приливает кровь, на шее и висках вздуваются сизые вены. Дыхание становится бурлящими хрипами, однако в нем клокочет яростная воля. Стиснув зубы, превозмогая боль, он поднимает правую руку, в области локтя подхватив ее левой, пальцы почти не двигаются — похоже, ничего не чувствуют. Без воинов, но он все еще полководец — величественный, героический, иссеченный ветрами своей же эпохи, и не покоренный.      Новый выстрел энергии, направленный устройством на руке Лисандра, даже не замедляет Экстремальной Скорости Зигарда. Следующий его удар разрубает все. Он крушит искаженное красное сердце Мегалита. Он не просто обрушивает силу — он вторгается в саму суть, в ткань явления, в искаженную сердцевину, чтобы выжечь гниль до корней. Обнаженные рубиновые нервы в толще камня сгорают и просто растворяются. Фигуру Зигарда окружают восьмиугольные кристаллы изумрудов. Он концентрирует энергию и, резко сорвавшись с места, проносится над Мегалитом. Шлейф зеленого света за ним прочерчивает на земле огромную ломаную линию. Зигард закладывает вираж и уходит ввысь, тенью нависнув над омертвевшей скалой. Миг тишины. Трещина в самом воздухе. Рев зеленых молний. Земля вокруг разлома взрывается, всплеском вздымая волны измельченной горной породы. Зигард высвобождает саму волю планеты, не как удар, а как отмену: как если бы сама земная кора отвергла нечто чуждое, выплюнула и закрылась. Мегалит рассыпается в крошку, тонет в вихре изумрудного пламени.      Тренеры видят падение Лисандра навзничь сквозь пустоту, с высоты скалы, и нет в нем ни малейшего страха. Раненный талонфлейм, разрывающийся между небом и землей, все еще пытающийся взлететь. В этом последнем полете он не сдается, встречает свою участь молча, гордо раскинув руки с твердо сжатыми кулаками. Он исчезает в ослепительной вспышке ядовито-зеленого света.      Дианта пытается побежать вперед, но взрывная волна сбивает ее с ног.      — Пси..! — один крик, который тут же тонет. Она захлебывается ветром. Все усилия приходится направить на то, чтобы просто глотать воздух. Все заканчивается слишком быстро в ослепительной зеленой вспышке. Тишина, обрушившаяся после взрыва, звенит сильнее любого крика. Где-то рядом падает на колени Мальва.      А под рассеянными клочьями уходящих туч Ксеросик разворачивает свой модуль в безмерной надежде помочь. Он направляет летающее крыло вниз пикирующей хищной птицей.      — Эй! Зигард все еще там! — восклицает Целозия.      Титан, вздымая и опуская крылья, стоит на том же месте. Словно страж, пробудившийся спустя века, он глядит на мир, побуждая всякого отшатнуться в древнем трепете перед божеством.      — Если босс жив, — Ксеросик судорожно впивается взглядом в кратер под ногами Зигарда, — мы обязаны его эвакуировать! Его машина должна была существенно замедлить падение, сработать аналогично парашюту, но вот атака Ядро-Каратель… Если его предположение было верным и в этот раз, боль могла сильно дезориентировать его…      — Док, Вы должны кое-что услышать, — перекрикивает гул двигателей Целозия. — Мсье де Флер отдал мне личный приказ на такой случай.      — Не продолжай, — глухо отвечает он. — Я все понял.      — Люцифер хоть как-то нас прикроет, я надеюсь, — произносит она.      Ослепительно-зеленый свет угасает, и на какое-то мгновение мир словно перестает существовать. Ни дыхания ветра, ни вздоха земли. Лишь беззвучное покачивание крыльев Зигарда. В этой тишине, где все еще дрожит невыразимая память о пламени, Вечная Флоэтт открывает глаза.      Она обнаруживает себя на краю невидимой трещины, пересекающей не землю, а ее собственное сердце. И не только ее.          Ей известно, что в мае Ксеросику будет вынесен приговор. Она давно знала судьбу этого человека, чей ум был настолько острым, что резал в кровь даже собственную душу. Она предвидит, как он пойдет на суд, как будет биться за честь павшего друга, как останется один — в доме, где стены пахнут пылью и упадком, а музыка все еще звучит, как последний марш перед обреченной атакой.      Ученый сочтет полученный приговор унизительным, сравнивая его с изнасилованием. Однако его апелляции не будут рассматриваться. Его обяжут в качестве исправительной работы продолжить свои научные изыскания, но под строгим контролем и исключительно на благо Калоса. С тех пор большую часть времени он будет проводить дома, в пригороде Люмиоса. Он попытается протестовать, но ему пригрозят отказом в публикации его монографии о Зигарде и энергиях Em и Ez — его главного наследия. Так что он продолжит разработку парализующего оружия, на сей раз против своей воли, сотрудничая с Министерством обороны Калоса.      Через месяц представителям закона покажется, что он намеренно тянет с проектами. Они не сразу распишутся в бессилии заставить его работать, и обратятся к Клемонту. Тот сперва охотно схватится за возможность, но вскоре окажется поглощен сомнениями, будет искать совета — и найдет Мальву, как будто специально выждавшую его приближения. При встрече с ней он вздрогнет, словно что-то шевельнется в памяти, но все же примет ее протянутую руку помощи. И сядет на заднее сиденье ее мотоцикла, чтобы она отвезла его в пригород Люмиоса.      Дверь дома Ксеросика не будет заперта. Идеально сложенные папки, книги, стопки дисков, чертежи, инструменты, детали изобретенного им оружия серии «Луч» — будет заметно, что ко всему этому он прикасается все реже. Жилище ужаснет гостей своим состоянием: всюду грязная паутина, а на полу сбившаяся в комки пыль, словно серый мох, проросший в каждом углу. В доме холодно, трудно дышать и мало света — окна тоже ни разу не помыты со дня переезда. Мальва с порога услышит знакомую до боли мелодию: песню про обреченных, фактически уже мертвых солдат, идущих в атаку. Мелодичную и страшную до мурашек.      Крупный персиан спрыгнет со стола, сбросив стопку пыльных папок, едва не задев расставленные четким рядом чашку, стакан и коньячный бокал, зашипит на непрошенных гостей и бросится атаковать их.      — Ох, Линдеман! Что там такое?! — раздраженно рявкнет сорванный голос из глубины дома.      Когда Ксеросик появится перед ними, Мальва почти не узнает его. Оранжевые кроссовки — единственное, что напомнит ей о его прежнем образе. В драных черных джинсах и вылинявшей растянутой футболке, небритый и бледный, с пожелтевшей кожей — это будет совершенно не тот человек, кем он был всего месяц назад.      — Опять ты! — гневно бросит Ксеросик, присмотревшись к пришедшим, прищурив напряженные глаза. —  И этот надоедливый сопляк! Хочешь еще раз, лично мне рассказать, что мэр Люмиоса вручил ему ключ от города? Или что ты здесь забыла?!      — Сегодня Мальва пришла как друг, — произнесет она с неестественным спокойствием.      — Как друг… не сомневаюсь, — он резко мотнет головой, цокнув языком. — Я еще в старшей школе открывал Сандру глаза на таких друзей, как ты. Потому что мной тоже пытались пользоваться. История повторяется, да? Не получила денег — пришла за мозгами? Ну что ж… парень, закрой уши.      — Мне шестнадцать! — возмутится Клемонт, демонстрируя уязвленную юношескую гордость.      — Тем лучше, будешь предупрежден — вдруг однажды она и тобой воспользуется, а потом сведет в могилу. Потому-то друзей у этой язвы нет и не будет. Надеюсь, Патричия, у тебя найдутся деньги, чтобы сделать сиськи — боюсь, иначе отключить мозг подростку не получится!      Мальва упрет руки в бока. Ее тон станет обиженным:      — Может, настала твоя очередь фильтровать слова и хотя бы попытаться выстроить конструктивный диалог?!      Ксеросик отмахнется, как от назойливой мухи, в его сиплом голосе зазвучит почти театральная ирония:      — Ох, как эмоционально. Мне давно стоило предпочесть тебе компанию этого злющего персиана — я от него чувствую гораздо больше благодарности за все!      Мальва прикусит губы и шумно выдохнет.      — Сейчас ты обозлился, — она выдержит паузу, — но, вспоминая минувшее, я откровенно могу сказать: ты неплохой друг, с тобой бывало весело, ты отзывчивый, мог бы даже быть кому-то симпатичен. Вот только для этого не стоило быть таким высокомерным задротом. «Мозг — единственная прекрасная часть отвратительных органических тел, и то не у всех», один ты умный, сидишь и цену своим мозгам не сложишь! Но в сравнении с этим мальчишкой мозги твои посредственные.      Ксеросик побелеет. Не сразу, но ощутимо.      — Это не дает тебе права вытирать об меня ноги! Как и об Сандра, которого ты не ценила! — его крик предательски стухнет в одышке, на лбу заблестит пот.      — Зачем Вы преувеличиваете? — смутится Клемонт и обратится к нему: — Я уважал как изобретателя и Вас, и мсье де Флера…      — Как трогательно! — нехотя буркнет, саркастично усмехнувшись, Ксеросик. — Сейчас расплачусь!      — Сейчас, конечно, самое время об этом говорить, — Мальва поправит волосы, заметив, что накручивала их на палец, и шагнет ближе, — но ты своим гениальным мозгом не смог верно свести все данные про Мальву! И про ее отношение к Лисандру, — она уставится на него в упор. — Я хотела, чтобы он жил! Видеть его, хоть иногда, смотреть в его глаза, слышать его голос…      — И уложить его на себя, — перебьет ее Ксеросик, — всем на зависть, а не выйдет — так назло всем уничтожить! И ты хочешь теперь выставить эту тайную страсть оправданием того, что привела Сандра к поражению и страданиям, которых его душа не вынесла бы?! Не выйдет, твой стиль уже известен. Ты всегда была такой завистливой сукой!      — И кому я должна завидовать? — она хмыкнет, ее лицо станет кислым, а тон брезгливым. — Актрисульке, которая еще в двенадцать была желанной нимфеткой? Она же очевидно была всего лишь женщиной для биографии! Это что-то в духе Дориана Грея: «любить стоит только актрису»…      — А ты — женщина для любви? — рассмеется ученый. — И кстати: человек, который использует слово «нимфетка» вне разбора Набокова — по определению конченый.      — Ваши стандарты, узнаю их! Я старалась им соответствовать, ради Сандра, и хрен с его сердечными делами! Он хоть раз говорил о том, как я выгляжу на экране, представляя миру его детище? Он хоть раз восхитился моим показательным боем, или хотя бы отметил как достижение принятие меня в Элитную Четверку?! И я-то тоже знаю, каково это — отчаянно сохранять уходящую красоту! Но он ничего не замечал!      — Когда ты амбассадор бренда, это твоя прямая обязанность!      — Речь не об этом. Считаешь, я ноги об тебя вытираю? Да ты понятия не имеешь, что это такое!      Ксеросик закатит глаза. Бледное лицо исказит злоба, но под ней проступит застарелая боль.      — Ох, отмотаем назад. Ты хотела знать, почему Сандр не сделал тебя сооснователем? Когда ты при таких деньгах, хочешь не хочешь, а научишься никому не доверять. Он мог подпустить к себе действительно близко только проверенных людей — тех, кто спустился с ним на дно жизни, ничего не получая и не ожидая. Ты из таких? Где там! Ты стала дружить с нами в университете, потому что тебе хотелось в саванну. Экзотики, приключений на фоне красивой природы! Все знали, что ты звезд не хватаешь, и если бы мы не попросили, тебя с нами никто бы не отправил! И что, скажешь, ты не ждала, что Сандр купит и лучший отель, и все условия? Как тебя расстроило, что мы жили как все, в общежитии при реабилитационном центре, хотя, поверь мне, это очень приличное общежитие! Это я убедил Сандра взять тебя с нами. Чтобы тебя проверить. Вывод напрашивался еще тогда: ты его совершенно не понимаешь. А я все тщетно пытался тебе что-то объяснить! Но для тебя я большую часть времени был преградой. Думаешь, твои попытки обольщения было возможно не заметить?      — Не неси ерунды! Мальва просто знала, как действенно общаться с мужиками. Не за этот ли талант, в числе прочего, она получила должность, а? Представь себе, не все при виде калосского принца хотели бы сразу прыгнуть на его член! Он интересовал меня как друг.      — Если ты хотела его истинной дружбы, что же ты не поддержала и не разделила его энтузиазма? И что же до появления Дианты твое привилегированное положение старой подруги вполне тебя устраивало?      — Потому я и не хотела говорить об этом! — Мальва устало опустит плечи. — Проще всего списать все на ревность или зависть. Не все так однозначно. Приспешничество — не единственный способ ценить человека. Я предпринимала попытки не дать ему все похерить. Вразумить его. Как друг! — она скрестит руки на груди. — Так, значит, это с твоей подачи Сандр перестал говорить со мной на равных? Какого Ивельталя?!      — Ага, — холодно скажет Ксеросик. — До тебя, очевидно, не дойдет, как до слоупока. Он никогда не смог бы воспринимать нас на равных, — его голос начнет подниматься, точно окрыленный, — ведь он повзрослел раньше нас, именно тогда, в саванне! Как литлео, изгнанный из прайда, возвращается пайрором. Между нами образовалась пропасть, но ты не знала свое место. А ведь он чуть не погиб там из-за нас! А из-за тебя вообще в деле всей его жизни все пошло по… наклонной.      Она покачает головой.      — Серьезно? Ты себя слышишь, Серж? С каким обожанием ты говоришь о нем. И как был уверен, что я тайно влюблена в него, — она ощерится. — По себе судишь?      Ксеросик отступит на шаг, как будто ее слова ранят его физически.      — Ах, «я никогда не забуду того невыразимого ужаса, от которого лимфа заледенела в моих железах, когда гибельное слово «голубой» обожгло мой оцепеневший мозг»… Что еще ты придумаешь, диванный аналитик? Я терпеть тебя не могу за то, что ты никого, кроме себя, не видишь и не слышишь. И ни о ком, кроме себя, никогда не заботилась, а это ведь идет в разрез со всем, что было важно для нашей организации. Я должен повторить вопрос: зачем ты пришла ко мне?! Хорошо, что здесь есть свидетель, пусть он услышит, — несколько секунд он помолчит. А потом резко взорвется: — Я не собираюсь играть в твои игры и быть тем, на фоне кого ты сможешь выставить себя в выгодном свете! Не позволю тебе сделать вид, что ты готова предложить помощь, там, где ты точно ничем не сможешь помочь. И ты знаешь это. Мой друг — единственный — мертв! Бесценный друг, который дал мне мечту.      — Твоя влажная мечта — создание вундерваффе! — бросит Мальва. — Такие мечты не должны ни у кого сбываться!      — Ты не в курсе, что любое изобретение рано или поздно превращается в оружие? Я не тешил себя иллюзиями — я изобретал оружие. Но нелетального действия! — резко выкрикнет он. — Потому что только такое и должно остаться в истинно цивилизованном, гуманном мире! И даже не об этом речь. А о том, как у тебя без Лисандра все нормально. Просто кипит жизнь! Бурная деятельность! Потрясающе!      Мальва остановит на нем продолжительный взгляд. Выровняет дыхание и негромко скажет:      — Потому что такова реальность — жизнь продолжается. Ты остался. Почему ты не связался со своими «девочками»? Не добился для них смягчения приговора, чтобы продолжить с ними свои проекты?      — «Мои девочки»? Серьезно? У них свои семьи, уже столько лет у всех! И свои планы! — ответит Ксеросик с усилием, будто проглатывая слова, которые тяжко решиться произнести. — Зачем им я и вот это все? И что я могу им дать, когда я сам в такой жопе?!      — Это Мальва как раз заметила. Я в принципе тебя не понимаю — почему ты отказался от адвоката? И на суде просто начал себя хоронить! При правильной расстановке акцентов тебя вообще могли оправдать! Еще и взял на себя то, что ты явно не делал.      — Целозия и без того получила самый большой срок — по-твоему, мало?      — Тебе еще есть, что терять! И Клемонт пришел…         — Исправить то, что он сам сделал, будучи на нашей стороне, — ученый посмотрит на растерянного мальчишку: — Ведь никто, кроме меня, не смог бы подтвердить, что ты был под гипнозом маламара. Даже не заикайся о том, что наше сотрудничество станет исправительной работой! Или что Мальве важно, чем я занимался. Или что теперь со мной происходит и почему меня приговорили к этому — не из-за ценности, просто к тюрьме не могли! Я осознанно шел во всем признаваться, с единственной целью — чтобы для меня это быстрее закончилось!      — Не могли… Что? — переспросит Мальва.      Она умолкнет, осознавая смысл его слов, и посмотрит на него, словно впервые. На футболку, которая вовсе не растянута, а скрывает его тело, похудевшее неестественно и резко, на его неопрятную бороду, растущую нелепыми клочьями, на редкие седые волосы, с которых давно сошла медно-рыжая краска, на пустые блистеры из-под таблеток в корзине для бумаг под столом. Она понизит голос, взглянет в его покрасневшие глаза прямо, без злости и спросит:      — Как давно у тебя рецидив?      Он сдержанно и честно, без увиливаний кивнет.      — Агрессивная форма, — добавит нехотя. — Многие органы уже поражены. Вот не делай вид, что ты не знала!      Мальва отшатнется, как от ожога. Ксеросик отпрянет от нее и отвернется, будто в ее взгляде появится нечто, что он будет не в силах вынести. Она сглотнет:      — Но сколько времени прошло, раз уже начались боли? В таком случае не знала не только я…  — она запнется, словно только теперь окончательно поймет масштаб. — И ты надеялся успеть собрать Зигарда? И команду «Новое Пламя»?      — Я исполнял его последний приказ, — скажет ученый почти отрешенно, точно проговаривая нечто давно пережитое, как показания, — прочее меня не волновало. Пусть арестовали всех раненых и тех, кому не удалось пересечь границу. Плюс мы потеряли тех, кому все же удалось бежать в другие регионы или кто поспешил сдаться добровольно, и, конечно, тех, кто погиб. Моральный дух был бы крепче, если бы не смерть Лисандра… Это далеко не вся организация, но их было достаточно — тех, кто остался верен. Кто смог скрыться и выждать. И даже забрать с собой вооружение и экипировку и сохранить их. И я закончил бы дело или нашел бы среди них того, кто закончит его за меня, если уж…      — Как ты мог возглавлять его лаборатории и эту операцию? — голос Мальвы прозвучит, как хруст льда под каблуком. — Тебе же нечего было терять, ты не мог быть адекватным!      — О, спасибо, что еще раз напомнила, как узко ты мыслишь, какая ты ограниченная! — Ксеросик сплюнет слова с такой яростью, что захрипит. — Конечно же, ты никогда не смогла бы понять нашу миссию. Я же понимал ее всегда глубже, чем кто-либо еще.      Он сядет в кресло. Персиан тут же запрыгнет на подлокотник и примется тереться мордой о его руку, будто в утешение.      — Многие вещи я хотел бы вычеркнуть из своей жизни, — скажет Ксеросик, не глядя на собеседников. — Но ты же у нас правдоруб, Мальва. Так что слушай. Калос не мой родной регион. Я из семьи мигрантов, хотя приложил немало усилий, чтобы это не показывать: уже в лицее у меня был калосский на уровне носителя.      — Но я догадывалась. Эта странная фамилия, да и полное имя тоже — Сергиуш…      Он медленно покачает головой, словно отгоняя наваждение. Погладит замурлыкавшего персиана и тогда продолжит:      — Но догадывалась ли ты еще хоть о чем-то? Ты не из тех журналистов, что отступают перед врачебной тайной — видимо, тебе просто было неинтересно. То, от чего бежала моя семья, было масштабной техногенной катастрофой. Результат ошибки людей, считавших себя выше и умнее природы, — он приподнимет голову и снова переведет взгляд на Клемонта, а потом продолжит говорить, устало закрыв глаза: — Не знаю, поймешь ли ты, о чем я говорю, «электрический чудо-ребенок», обласканный всем Люмиосом! Я не знаю, почему ты, парень, пошел в науку, но я мечтал стать ученым, чтобы исправить это. И мои родители едва сводили концы с концами, а я день и ночь учился ради этой мечты, — он сощурится, точно от приступа боли. — И будь я проклят, если мне было легко и радостно принимать поддержку семьи! Если мне не было больно видеть эту нищету, если я не чувствовал вину и бесконечный страх не оправдать их надежды! Ради чего были жертвы? Чтобы то, от чего я бежал, спустя годы настигло меня здесь, — он стиснет кулаки. — Точнее, оно все эти годы сидело во мне — щитовидка у детей гораздо восприимчивее… Патричия, ты знала многое, могла сложить два и два, но никогда не спрашивала ничего на этот счет. Конечно, есть вещи слишком страшные, чтобы говорить о них. Как регион Орр. И слишком страшные, чтобы называть их своими именами…      — Вы имеете в виду рак? — смело спросит Клемонт.      Ксеросик прочистит горло, в уголках его губ вздрогнет горечь.      — О, я тоже не называю его так. Названия должны отражать суть, правда, Клемонт? Это бомба замедленного действия. В твоем собственном теле. Она использует тебя, твою энергию, твой обмен веществ, ты превращаешься всего лишь в ее элемент питания, чтобы она могла разрушить твою жизнь: не только тело, а все, что составляет тебя. Я тянул с лечением, потому что хотел сначала защитить диссертацию, прежде чем подвергнуть свою жизнь риску, каким станет операция. Ведь я и вся моя семья так об этом мечтали! Мне повезло тогда. Вот я ученый! И я живой! А Лисандр… Он в некотором смысле спас меня. Я впервые в жизни мечтал без чувства стыда! Ох, а ведь этот человек мог и не войти в мою жизнь… Когда в лицее я впервые заговорил с Сандром, он ударил меня. За фразу, вроде: «Ты раздариваешь деньги кому попало — как на это посмотрит твой отец?». Он разбил мне нос тогда. А глаза у него были как стекла. Это было такое выражение на лице, что я чуть не обделался — я впервые увидел, что действительно существует такое явление как «слепая ярость»! Этим все могло и кончиться. Но я извинился перед ним: я же не знал его истории, судил по тому, что принято в семьях моего родного региона, но когда я узнал и понял… Его реакция была оправдана. К счастью, он дал мне шанс, с такой удивительной легкостью, таким великодушием! — он усмехнется, словно сам не сможет поверить, что вспомнит об этом вслух. — Он подарил мне новый пиджак. С моего кровь так и не отстиралась, а Сандр понимал меня: он знал, что для меня эта форма значила! После мы не раз говорили откровенно, и он искренне сокрушался, что мир несправедлив ко мне, раз я должен так бороться за право учиться, с моим потенциалом. Когда я узнал, что он тоже хочет исправить мир!.. — он заговорит торопливо, как будто тяготившие слова рванутся из него — и одновременно начнут унимать боль. — Ах, как мала была вероятность такой встречи, это практически чудо! Я держался за этого человека. Это помогло мне выжить. И очень долго прожить после операции. Когда Сандр впервые сказал мне, что именно хочет сделать, как он устал от издевательств над природой, от высокомерия и глупости людей, я молча подписался под каждым его словом. Ведь это то, из-за чего я чуть не умер. Но изобретение было прекрасным, полезным, создавалось, чтобы помогать людям! И эксперимент, который привел к трагедии, был начат для этого, — он сделает паузу, жестом сгонит с кресла уже расслабленно поджавшего лапы Линдемана и встанет. Слова пойдут еще быстрее, наперебой с дыханием: — Клемонт, ты сейчас состроил грустные глаза, словно сочувствуешь мне. Но я лишь капля в море. Это изобретение принесло боль и страдания многим людям и покемонам, не в одном регионе! Так скажи мне, парень, оно того стоило?      — Это большая цена, — попытается ответить тот, — но без этого современная энергетика…      Ксеросик оборвет его на поулслове:      — Эти жертвы оправданы во имя развития энергетики?!      Клемонт закроет лицо рукавом, проведет по очкам, словно вытирая несуществующую пыль.      — Нет. Но всегда существует возможность, что что-то пойдет не так.      — Как с твоими изобретениями? — голос ученого сорвется на смешок.      — От них никто не пострадал, — Клемонт замрет на вдохе, словно выбирая, как уклониться от удара. — Да, у меня не все получается, но я стараюсь. В правильной науке можно обойтись без жертв.      — Почему же тогда в Канто стоит памятник мью, который вяжет спицами цепочку ДНК? Ты знаешь это, Клемонт?      Он растерянно пожмет плечами.      — Я не специалист в генетике… Может, можно было иначе…      — У тебя нет однозначных ответов, — отрежет Ксеросик. — Как и у всех, кто берется судить меня и Лисандра — и с нами почему-то все однозначно. Почему же? Где существует та правильная наука с добрым именем, что ты себе придумал?      Ученый отвернется, сложит руки за спиной, опустит взгляд, в котором заклубится тоска.      — В будущем, — окликнет его Клемонт и выпрямится. — В которое верю я. Может, Вы не разделите… — он сделает вдох полной грудью, в его набирающем силу голосе появится искренность: — Но Вы ведь тоже изобретатель! Вы хотели, чтобы в Калосе все было хорошо, Вы строили предприятия! Вы знаете, сколько людей было задействовано в этих проектах, сколько людей их обслуживало, какую роль они играли! Как у Вас поднялась рука все это разрушить?! Огромная электростанция Калоса — ее даже художники рисовали, неужели Вам совсем ее не жалко?!      Он осечется, его дыхание участится. Какое-то время только оно будет нарушать тишину.      — А кое-что ты все же верно понимаешь, — отзовется Ксеросик, не поднимая усталых глаз, — хоть и не все. Просто разрушить можно было бы и оружием, но мы передали право действовать Зигарду. Потому что должны были сделать такой выбор, который человеку сделать невозможно… Ты знаешь это, парень: люди поодиночке такие слабые, такие жалкие, но когда они собираются вместе, объединяют силы своего ума и воображения, тогда они создают мощные суперсооружения, чудеса инженерной мысли. И их возможности становятся безграничными. Но как же мало людей, стремящихся к этому. Гораздо больше убежденных, что современный мир комфортен, он достиг достаточно. Они довольны жизнью и не стремятся ничего в нее вносить, занимаясь только потреблением, наслаждаются трудами других без ответственности. И этим так опасна мысль о том, что Калос прекрасен! Стоит поверить в то, что все достаточно хорошо — и развитие остановится. И первым остановился бы процветающий Калос!      — Я не из тех, кто думает, что все достаточно хорошо, — Клемонт помолчит и на духу признается: — Я видел, что, когда зеленый Зигард взорвал Ваш аппарат, красный не остановился. Зеленый убедил его в этот раз, дал нам шанс, и я знаю, что нужно исправить! Я слышал, что потом он сказал, явившись в полной форме. Он фактически угрожал нам. Я снова зажег Башню Призма, потому что хотел показать людям свет надежды! Простите, Ксеросич, док… Я не знал, что я смогу сказать столь опытному коллеге, именитому ученому. Если бы Ваша монография уже вышла, я бы попросил у Вас подпись. Но я едва узнал Вас. Я думаю, то, что Вы должны миру и себе: сколько хватит Ваших сил и времени, до конца оставайтесь ученым! Пожалуйста, во имя будущего и науки. Вы все еще важны.      Ксеросик обернется. Он удивленно вскинет брови. Потом вновь медленно опустит взгляд.      — Неожиданные слова, Клемонт… Но они не останутся без внимания, — он помедлит. — У тебя есть ID-карта?      — Да. Что Вы хотите… — попытается выяснить тот, уже покорно достав из нагрудного кармана пластиковый документ.      Ученый вытащит из заднего кармана джинсов старый черный голо-кастер. Он станет раз за разом растирать глаза и поправлять очки, словно практически не сможет разглядеть клавиши.      — Надеюсь, теперь ты понял, зачем Мальва тебя ко мне притащила? — Ксеросик усмехнется. — Она бросит тебя в мясорубку, снова, и не моргнет, поверь. Она не понимает ничего в науке, кроме одного: за сколько эти патенты можно продать! — он поднимет папки с чертежами, сброшенные Линдеманом, и с намеренно резким ударом положит их на стол. — Увы, мой нотариус ее разочарует… — он сфотографирует карту и выронит ее из трясущихся, ослабших рук. — Я надеюсь, что ты подготовишь к печати мою монографию о Зигарде — можешь даже под своим именем, — его поведет, будто он вот-вот потеряет равновесие. Устояв, он слабо прошепчет: — Подними сам, будь добр, у меня болят все кости.      Клемонт замрет на секунду — то ли от растерянности, то ли от накатившей вины — и все же наклонится, чтобы поднять упавший документ.      — Док, это не совсем то… — его голос зазвучит сострадательно, — я инженер, заинтересованный в прогрессе, и потому в сохранении для будущего Ваших проектов. То, что Вы сделали в Люмиосе, чудовищно. Но это не отменяет ценности Вашей концепции зрелой техносферы, и я стремлюсь, чтобы мои изобретения стали вкладом в ее построение. А также действительно считаю важной для всего мира инициативу использования нелетального оружия. Я готов помочь реализовать ее.      — Помоги себе, парень, — глухо скажет Ксеросик. — Я предупредил тебя, на что способна эта женщина! Знай себе цену. А если у тебя есть друзья — настоящие, а не такие, как она — держись за них.      Клемонт не сразу найдет, что сказать. Только опустит глаза, будто попросит прощения.      — Она просто… Приехать к Вам — это была моя идея. Мне нужно было найти Вас, док.      Ксеросик наконец поднимет на него взгляд. Его глаза, усталые, полные боли, все же останутся цепкими и испытующими.      — Ты боишься Зигарда? — строго спросит ученый, словно требуя от Клемонта присяги.      — Да, — столь же прямо ответит тот. — Я хочу прочитать Вашу монографию. И если там есть данные, которые обязан знать весь мир, то осветить их.      Что-то оживет в тусклых глазах Ксеросика, как всполох далекого огня за матовым стеклом.      — Ты понял больше, чем я думал, инженер. Зигард может заставить Ивельталя стереть всю жизнь. А потом позвать Ксерниаса снова наполнить планету жизнью. Поистине обновить мир… В котором не будет нас, не будет ничего, что мы строили, и ничего, что напоминало бы, что мы когда-то были. Да и помнить будет некому. С нашей неудачей в мире стало еще больше мук, и это муки людей достойных. Тех, кто, как и Лисандр, не мог спокойно жить среди стольких ошибок, пороков и несовершенства.      Мальва все это время будет молчать, нетерпеливо постукивая ногой. И только теперь даже ей станет ясно, что ее потряхивает, как от жара.      — Ксеркс… — заговорит она. Голос предаст ее, но она не сдастся. — Я пыталась уберечь Лисандра, так же, как и ты. Я не хотела допустить, чтобы его помнили как злодея! Как ты, выдающийся ученый, не поймешь, что никто не способен на то, чего он хотел? Никто не может отменить боль!      — Допустим, ты хотела его спасти — как ты себе это представляла? — его гнев вспыхнет снова электрическим разрядом. — Что его исправят годы в тюрьме? Или принудительное психиатрическое лечение? Какой участи ты хотела другу?! Миру было бы плевать на него, как сейчас на меня, людям требовалось судилище! Вымой, наконец, этот розовый цвет из своей головы и вернись в реальность!      — В реальность, — она выдохнет с усмешкой, слишком короткой, чтобы быть настоящей, — возвращать нужно было его. По-моему, у Дианты были шансы.      — Какие? Переубедить взрослого состоявшегося человека? — с иронией переспросит он. — Ты правда идиотка или притворяешься? И снова не своими руками, втягивая других… Чего ты добилась? Разрушила то единственное, что делало его счастливым!      — Мне нелегко жить с этим! — выкрикнет она. — Может, да, именно я толкнула его к пропасти! Мы виновны, да — мы могли бы удержать его.      — Не переоценивай, Патричия. Да это и не важно. Я заметил еще раньше, как ты умеешь выгодно переобуваться. И не сожалеть. Но меня оставь — с меня взять нечего, я совершенно нищий! Кто был мне хоть как-то близок, все они не общаются со мной с ноября. Зато общаются журналисты, и мир знает правду о тебе. А Дианта… — он вздохнет. — Она прислала мне письмо, когда меня арестовали. Анонимное, но по тому, что она написала, я не сомневался в авторстве. Я злился тогда не меньше, чем на тебя, и я порвал письмо, потом жалел… Она хотела разделить боль. А ты ненавидишь всех — надеюсь, с такой виной и внутренней яростью ты сожрешь себя! Пусть тебе воздастся, и ты потеряешь все!      Мальва поежится перед невыносимой пустотой. Человек перед ней, полностью разрушенный внутри, будет слишком откровенен. Но и она едва ли попробует увернуться от брошенного им бумеранга боли, чтобы та снова настигла его самого.      — Неужели после всех слушаний ты до сих пор не все мне высказал? — устало спросит она.      — А речь снова о тебе и только, да? Ох. Я побеждал многие трудности, когда меня вдохновлял и поддерживал Лисандр. Даже однажды победил эту болезнь, когда узнал, что в страшных условиях, в кровавой резне он выжил! Он был моим будущим. Великий человек, и даже больше! Я потерял опору. Я потерял все силы. А ты счастливая — живешь дальше, словно ничего и не случилось. И понять друг друга — это мы не можем. Так что уходите оба. Не травите душу, — Ксеросик обернется к ней в последний раз. — Не заставляйте меня выпускать Люцифера и Ли!      Линдеман выступит вперед и снова зашипит, прогоняя их. И они уйдут, тихо и робко, без достоинства, с опаской поглядывая то на злого персиана, то на его траурно-мрачного одинокого хозяина. Клемонт на миг задержится в дверях, но ничего не скажет более.      Ксеросик не посмотрит им вслед. Он вообще не сдвинется с места, пока рев спортивного мотоцикла вдали не стихнет. Тогда и Линдеман успокоится, прилегши на полу в позе Большого сфинкса. Трек доиграет. И тишина обрушится на ученого, будто удар в грудь.      Он не станет слушать ее слишком долго, и позвонит нотариусу. Отдаст последние распоряжения. Потом нальет себе коньяк. Добавит в бокал каплю концентрированного токсина, добытого из слюны кробата — в малых дозах надежное усыпляющее средство. Безболезненное. Гуманное. Ксеросик сядет в кресло, переключит музыку — на «Soldier of Heaven» — снимет очки и положит их на стол. Персиан потянется и придет к нему. Взберется на кресло, потрется об его плечо. Ученый погладит его холку, и покемон, мурча, свернется калачиком на его ногах, положив голову ему на руку. Ксеросик выпьет, поминая все, что потерял, приляжет, откинувшись в кресле, и закроет глаза. Больше он их не откроет.