Твои последние слова

      Лань Ванцзи всегда интересовался теми, чьи судьбы были предрешены небесами. На его руке давно пылали слова, которые родственная душа скажет ему в свой последний раз, испустив последнее дыхание. Неизвестно, кто это будет, девушка или юноша, как и неизвестно, когда это случится.       Лишь после смерти матери Лань Ванцзи понял, сколько гнусной бывает судьба. Слова на руке матери были тишиной, которая преследовала её до самой смерти, потому что их отец, Цинхэн-цзюнь, так и не пришёл к своей жене даже в её последние дни. Все были уверены достаточно, чтобы понимать, что они оказались родственными душами, но судьба их была столько кратка и печальна, что Лань Ванцзи долгое время воспринимал это не более чем случайностью судьбы.       Когда же появился Вэй Усянь, он возненавидел саму идею наречённых. Проклинал каждый день слова на запястье и скрывал их.       — А мне вот он скажет такие красивые слова, — вздыхает однажды Вэй Усянь, отвлекшись от наказания. — Надеюсь только, что успею услышать их ещё до его смерти.       В ответ на это Лань Ванцзи хмурится и бросает взгляд на своё запястье, скрытое слоями ткани так плотно, что никто не сможет ни разглядеть, ни даже попытаться сделать это.       Очень многие рассуждают об этом, как о случайности. Большее количество из них не задумывается о родственной душе вовсе. Третьи ищут свои половинки, хотя это бесполезно, и нередко это доходит до крайностей.       Сам же Лань Ванцзи, испытывая невозможные чувства к юноше напротив, проклинает существования родственных душ.       — Ты не можешь знать, кто это будет.       Вэй Усянь беспечно пожимает плечами и устремляет взгляд в окно. Бескрайнее синее небо простирается над библиотечным павильоном, но солнце медленно садится за горизонт, скрывается за высокими горами, из-за чего в помещении уже горят свечи. Лицо юноши тускло освещают несколько из них, и образ его, отвлёкшегося от занятия, слишком прекрасен, чтобы Лань Ванцзи мог игнорировать этот миг; но он уводит взгляд в сторону и выводит другой иероглиф, напоминая себе, что обязан закончить работу.       — Но ведь рано или поздно мы увидимся. И, судя по словам, он будет любить меня. Значит, это будет не так уж и сложно.       Слова Вэй Усяня глухой болью отдают в груди другого заклинателя, и он почти допускает ошибку, вовремя опомнившись.       — Глупости.       Фыркнув, Вэй Усянь налегает на стол и нагло врывается в личное пространство Лань Ванцзи.       — А какие слова скажет тебе твоя родственная душа, Лань Чжань?       Не отвечая, он продолжает заниматься своим делом и до конца дня и даже их обучения не говорит ни слова о том, что написано на его руке.       Судьба сталкивает их снова спустя время. Они остаются заперты в пещере, промокшие до нитки, измотанные долгой и неприятной битвой, без выхода на свет. Единственный их источник тепла — огонь костра, который норовит вот-вот потухнуть. Пребывая в бреду, Вэй Ин лежит на его коленях, что-то бормочет себе под нос и то сжимается, словно от страха, то расслабляется на какие-то короткие мгновения. Собственных сил немного, но Лань Ванцзи передаёт их юноше.       В перерывах между бредом, когда он просыпался, Вэй Ин успевал шутить:       — А что, если это и есть наш последний миг, а, Лань Чжань?       Хриплый голос звучал эхом в пещере, словно окутывал Лань Ванцзи, и несмотря на некоторую сладость этих слов, заклинатель не позволяет себе предполагать, что они — родственные души. Вэй Усянь дразнит его, словно девушку в городе, но за своими словами скрывает только желание подружиться или, по меньшей мере, просто достать его.       Последний миг — глупость; избранные небесами — не более чем напасть судьбы.       — Спи, Вэй Ин, — отвечает ему Лань Ванцзи.       Тот хрипло смеётся в ответ, даже не подумав сместиться с его колен на подушку из собственной одежды, лежащую рядом. Ровно также заклинатель не решает прогнать несносного юношу.       На какое-то время в пещере снова воцаряется тишина, которую прерывает треск веток в костре.       — Раз ты не говоришь их, — шепчет он спустя минуты, снова засыпая, но сонно глядя на руку с иероглифами «Люблю тебя» на собственной руке, — значит, мы здесь не умрём.       Лань Ванцзи ничего не говорит, но чувствует горечь на языке.       В другой раз судьба измывается над ним, и Вэй Усянь прогоняет его. Прежнего Вэй Ина нет — есть только мужчина, ушедший на путь тьмы.       Ни раз и ни два Лань Ванцзи вспоминает слова на руке Вэй Усяня. Хочется озвучить их, схватить мужчину за руку и прижать к дереву или дому и сказать эти слова в лицо, показать, что он нуждается в нём, и что он не желает слышать никаких слов о том, что его прогоняют.       В последний раз слова жгут болью, словно загоревшись алым пламенем.       — Проваливай!       — Вэй Ин, — выдыхает Лань Ванцзи, поджав губы, уже сотню раз искусав их, потому что слова — те самые, которые скажет ему родственная душа в своей последний миг, прозвучали уже десятый раз, — прошу, Вэй Ин, позволь помочь...       — Уходи!       Горечь скапливается где-то в горле, и заклинатель едва может произнести хоть какие-то слова.       Его сил, которых осталось на самом деле немного, хватает лишь на:       — Я люблю тебя, Вэй Ин. Люблю тебя.       Судьба — жестокое, гадкое существо. Столько раз Лань Ванцзи надеялся, что их жизни связаны, столько раз мечтал о том, что сможет быть рядом с Вэй Ином и будет иметь право звать его своим супругом, наречённым судьбой; сейчас он понимает, сколь наивны были его мечты и желания, сколь наивен был он сам, когда в детстве называл родственные души чем-то прекрасным.       Сколько бы Лань Ванцзи не пытался отрицать, он понимает: это последние мгновения жизни Вэй Ина и его последние слова Лань Ванцзи.       Слез нет, но в груди давит, как никогда. Боль, что он испытывает, когда Вэй Ин снова и снова говорит ему уходить, невыносима. Хочется сделать что-то — хоть что-то возможное, чтобы спасти его, не дать умереть, как говорит им судьба, — но когда приходят старейшины ордена Гусу Лань, Лань Ванцзи понимает, что ничего сделать уже нельзя.       Пусть сердцем он понимает, что бессилен, но меч сам поднимается на людей вокруг, и лезвие рассекает воздух и режет кожу других заклинателей.       Спустя всего пару дней кнут рассекает его спину, а слова на руке тухнут, бледнеют, как бледнеет луна на небосводе.       — Ванцзи, — закончив обрабатывать раны, говорит Лань Сичэнь, — господин Вэй...       — Брат, — впервые в жизни прерывает его Лань Ванцзи, но, говоря, он смотрит не на Лань Сичэня, а на бледные иероглифы на запястье, — знаю.       Впервые в жизни Лань Сичэнь позволяет себе присесть на кровать брата и обнять его, крепко, но осторожно, так, как может, не причинив боли его ещё не зажившим ранами. Вдыхая запах горечавок — тот самый аромат цветов, что росли возле домика их матушки, — Лань Ванцзи позволяет себе расслабиться и рассказать брату о том, сколь сильно болит его душа.       Много лет спустя, когда проходит тринадцатый год, Лань Ванцзи сталкивается с юношей, что носит имя Мо Сюаньюй. Стоит им встретиться, когда последнему угрожает опасность в лице Цзян Ваньиня, как мужчина чувствует жжение в области запястье, а одёрнув рукав он замечает, как одни слова сменились другими — счастливыми, похожими на те, которые были у Вэй Ина.       И когда они звучат в храме, Лань Ванцзи не сомневается: судьба бывает милосердна, она даёт нуждающимся второй шанс.