Тысяча «Не»

My middle name is nervous breakdown I sure could use a friend, cheaper than Vicodin

Он испытывает слишком много чувств, но, пожалуй, самым сильным сейчас является головная боль, но не типичная, подобная той, когда пульсируют виски или же в них что-то медленно ввинчивают, а тупая и в районе затылка, будто его бьют молотком там. Помимо этого, во рту стоит омерзительный привкус крови, смешанный с тошнотой, но каким-то чудом ему удаётся не опустошить свой желудок, а сдержаться и открыть глаза, чтобы следом прищуриться от белого света, которого слишком много, и он нестерпимо режет чувствительную сетчатку, раздражая и вызывая слёзы, но, тем не менее, ему всё равно удаётся разглядеть чью-то фигуру, сгорбившуюся под тяжестью тела на руках. Рефлекторно он тянется за ними рукой, пытается что-то сказать и остановить их, но из горла не вырывается и звука, да и мозг не отдаёт отчёта, почему ему хочется вмешаться, лишь знает, что он должен, но никто его не слышит, и фигура передаёт свою ношу кому-то другому, вот только он не сдаётся и упрямо ползёт к выходу, чтобы перехватить их. Ноги отзываются болью при попытке встать на них, а правая так вообще его убивает, как никогда прежде, поэтому он выбирается наружу из тесного помещения, пропитанного запахом гари, крови, кофе и рвоты, держась за неё, и, видимо, отвлекается на боль так сильно, что теряет из виду те две фигуры, которые унесли кого-то. Кого они унесли? Почему ему это так важно? Он не знает ответов на эти вопросы. Не знает или же, скорее, не помнит. «Я должен найти… Я должен найти… Я должен… должен… найти… найти… найти…»

***

— Я должен найти пациента, — упрямо повторяет Хаус в сотый раз и видит недовольный взгляд профессора из Кореи, чьё имя он не может вспомнить, который вместе со своим ординатором привозят его в больницу, оказавшуюся переполненной в ночи: крайне редкое, но тревожное зрелище, вынуждающее дежурных врачей сбиваться с ног и вызывать на подмогу тех, кто ещё не вступил на свою смену. Из обрывком разговоров и того, что он видит, Хаус понимает, что где-то разбился пассажирский автобус, полный людей, и их экстренно развозили по больницам в зависимости от степени тяжести травм: им достались не самые тяжёлые случаи, судя по тому, что многие пострадавшие могут самостоятельно передвигаться. — Доктор Хаус, пожалуйста, не вертите головой, — просит местный ординатор, продолжая копаться у него в волосах, но боли мужчина не испытывает: Викодин творит чудеса, впрочем, как и всегда. — Где мои лакеи? — не унимается диагност и предпринимает попытку дёрнуться, но ординатор буквально хватает его за волосы и возвращает на место. — Доктор Хаус, ещё одно такое движение, и я проделаю вам вторую дырку в черепе, — предупреждает парень с недовольным вздохом, но мужчину это совершенно не останавливает. — Может, его лучше перевести в палату? — подаёт голос корейский ординатор и тут же зарабатывает злой взгляд диагноста. — Может, лучше возьмёшь здоровяка и найдёшь моих лакеев вместо того, чтобы стоять у меня над душой? Чем быстрее мы найдём пациента, тем больше шансов у нас спасти его, — справедливо замечает Хаус и машет рукой на стоящий неподалёку костыль, намекая, что хочет встать, но никто даже не шевелится, чтобы взять и подать ему его, из-за чего он ещё больше раздражается. — О, да ладно? Не хотите помочь инвалиду? — Доктор Хаус, у вас сотрясение мозга, вы сейчас не способны мыслить рационально, — наконец-то подаёт голос профессор, очевидно, устав играть роль истукана, либо же он отчаянно вспоминал слова на английском и складывал их в предложения прежде, чем заговорить. — О, а ты оказывается умеешь разговаривать! А я думал, что только кулаками махать способен. Как тебя вообще снова пустили сюда? — не удерживается от ехидного комментария Хаус, потому что ему откровенно плевать, что там собирается затирать ему этот корейский хлыщ. Всё, что сейчас занимает его голову — это таинственный пациент, которого ему нужно найти. «Следует начать хотя бы с местных пациентов, но для этого мне нужны их карты, чтобы не терять время и знать, с чем я имею дело, получить первичные симптомы. И где моя команда, когда она так нужна?» — Да я… — мгновенно заводится профессор, но его быстро осекает его же подчинённый, хватая за руку и начиная нелепо хихикать, от чего головная боль возвращается, и Хаус задумывается о необходимости принять ещё одну таблетку Викодина, а лучше сразу две, чтобы наверняка, что он и делает, порывшись в кармане куртки и извлекая на свет заветный пузырёк. — Здесь много пациентов, какой конкретно из них вам нужен? — спрашивает мелкий ординатор и чуть крутится по сторонам, явно осматривая пострадавших. Примерно тем же самым занимается и диагност с момента, как его привезли сюда и занялись им вне очереди, потому что он является сотрудником этой больницы. — Я… не знаю… — нехотя признаётся Хаус, проглатывая таблетки под недовольным взглядом хлыща, впрочем, от комментариев тот воздерживается. — Я видел что-то… кого-то… — Скорее всего, вы видели аварию. Я почитал в интернете о случившемся: пожарная машина протаранила на перекрёстке автобус, который не уступил ей дорогу, и потом её занесло, и она смяла две машины, стоящие на светофоре, — делится сведениями парень. — На ваших глазах пострадала куча людей, которые сейчас нуждаются в помощи, и раз вы отказываетесь от госпитализации, то мы сейчас можем помочь им всем. Уверен, учитывая обстоятельства, что даже нас допустят к пациентам, несмотря на то, что мы иностранцы. «Авария? Я видел что-то во время аварии? Нет… Меня не покидает чувство, что я видел что-то до неё… кого-то видел… но кого и где? На улице? В баре, где выпивал? Как я вообще попал в автобус? Шёл за кем-то? Или же я после бара ехал в автобусе и увидел, что кому-то стало плохо в салоне?» — Нет, я видел что-то… — упрямо качает головой Хаус, благо, ординатор больше не копается у него в волосах, поэтому и не ворчит. — Я ошибся. Меня не ограбили в переулке, я был в этом автобусе… Но почему я вообще там оказался? Где мотоцикл и трость? — спрашивает он вслух, понимая, что ответ вряд ли получит, потому что никто из присутствующих, включая его самого, не знает, что с ним было сегодня вечером. — Вы пришли к нам пьяным, очевидно, вам хватило мозгов понять, что садиться на мотоцикл в таком состоянии было плохой идеей, вот вы и сели на автобус, — вновь оживает профессор, вставляя свою реплику, как он думает к месту. — Либо, — делает акцент на этом слове Хаус, не желая отступать от своей точки зрения, — я увидел пациента, пошёл за ним и сел на автобус. — И часто вы на улице преследуете людей, которых считаете пациентами? — хмыкает хлыщ, не поверив в эту версию. — Достаточно часто, — подаёт голос смуглый парень, появившийся непонятно откуда вместе с девушкой, отстающей от него на шаг. — Однажды он увидел симптомы у актёра сериала по телевизору и похитил его прямо со съёмочной площадки, — делится он информацией, и лица корейцев забавно вытягиваются. В любое другое время Хаус обязательно прокомментировал бы это, но сейчас его волнуют другие вещи. — Вы в порядке, доктор Хаус? — В полном… — отмахивается диагност и зависает, силясь вспомнить имя парня, стоящего напротив, но в памяти полный провал, что вызывает лёгкую тревогу: одно дело забыть несколько часов сегодняшнего вечера и совершенно другое — имя подчинённого, хотя, признаться, Хаус не может вспомнить, чтобы этот парень был приписан к его команде. Видимо, это один из лакеев Нила, который пришёл проверить его, а потом обо всем настучать своему начальству. «Как же тебя зовут? Джаспер? Джаред? Джо? Чёрт, некогда тратить на это время». — Так, чёрный, живо найди мою команду и позови их сюда, нечего им прохлаждаться неизвестно где, — отдаёт он приказ, но парень не трогается с места, а лишь скрещивает руки и чуть наклоняет голову, прищурившись, становясь похожим на злого быка. — Я не чёрный, а мулат, — цедит сквозь зубы парень, видимо, задетый за живое. Если бы только Хаусу было какое-то дело до чужих чувств. Где-то умирает его пациент, поэтому чем быстрее его команда соберётся и приступит к работе, тем больше шансов на спасение. — Я округлил с пятидесяти процентов, — отмахивается диагност. — Помнится, как раз за это ты и пытался засудить нашу больницу. — Вы не помните его имя? — подаёт голос подружка мулата сбоку, впрочем, не выходя из-за плеча своего товарища. — У нас что, парад глупых вопросов? — не выдерживает Хаус. — Где-то умирает пациент, а вы тут решили поиграть со мной в «Двенадцать вопросов»? Найдите уже мою команду и идите помогать пациентам, а не путайтесь у меня под ногами. — Сейчас ночь, вся ваша команда уже давно ушла из больницы, — говорит мулат, убирая руки от груди и засовывая их в карманы халата. — Не помню, чтобы разрешал им уходить домой, — ворчит Хаус и вновь делает жест в сторону костыля, благо, подружка мулата… Джастина… точно, его зовут Джастин, оказывается сообразительной и быстро хватает костыль, подавая его диагносту, чтобы он наконец-то смог подняться на ноги и свободно передвигаться по отделению неотложной помощи. — Кого-то мне это напоминает, — слышит Хаус голос корейского ординатора и замечает, как тот кидает хитрый взгляд на своего наставника, на что тот недовольно поджимает губы. — Я тебя сейчас пристукну, мелкий панк, — шипит в ответ хлыщ и перекатывается с пятки на носок и обратно, но свою угрозу не спешит выполнять. — Мне нужны карты всех пострадавших, также необходимо выяснить, кого забрали в другие больницы, а ещё, где мои трость и мотоцикл и чем я занимался сегодня вечером, — раздаёт приказы Хаус стоящим рядом ординаторам и корейцам. Раз уж его команды пока нет, а эти трутся рядом, то должны нести хоть какую-то пользу, а не просто так потреблять кислород и стоять над душой. — И да, вызовите мою команду. Поспали немного и хватит, пора работать. — Вам лучше остаться в больнице, чтобы избежать отёка мозга и ухудшения вашего состояния, — бубнит откуда-то сбоку корейский хлыщ совершенно ни к месту. — А мозг от этого сильно увеличится? — уточняет диагност, активно крутя головой и пытаясь найти водителя автобуса. Уж он-то должен знать о том, что случилось, либо же быть причиной аварии, если верить словам корейского ординатора. — Кажется, я дал вам задания, не стойте, а выполняйте! — добавляет Хаус, и Джастин со своей подружкой наконец-то уходят. — Вы кого-то ищете? — спрашивает мелкий узкоглазый ординатор, чьё имя он никак не может вспомнить, да и не то, чтобы вообще пытается в данный момент. — Водителя автобуса. Ты сказал, что он не уступил дорогу, а значит, ему могло стать плохо, из-за чего он и не увидел пожарных, что и привело к аварии… Возможно, я увидел, что ему стало плохо… — рассуждает Хаус. — То есть вы на улице увидели, что водителю плохо, сели на этот автобус, чтобы понаблюдать за ним, и дождались, пока произойдёт авария, чтобы убедиться в своей теории и таким образом доставить его в больницу вместе с кучей других людей? — Корейский хлыщ буквально истекает сарказмом в каждом слове, вызывая желание закатить глаза и поскорее избавиться от него. Пусть его слова и звучат здраво и логично, но покуда диагност своими глазами не увидит состояние водителя, он не будет делать ранних заключений. — Так, хлыщ… — разворачивается к нему Хаус и с довольной усмешкой замечает, что он чуть-чуть выше мужчины. Видимо, тот тоже это видит, потому что резко надувается, пытаясь увеличиться в размере и выглядеть солиднее и больше. — Профессор, — поправляет иностранец его, но диагносту всё равно какое там у него звание. — Представитель хлыщей, либо помогай, либо вмонтируйся в стену и не мешай папочке работать, — ухмыляется Хаус, видя, как ещё больше надувается профессор, буквально задыхаясь от возмущения, но тут замечает за его спиной нужного пациента и, костылём отодвинув с дороги хлыща, оставляет его формулировать свои мысли, а сам направляется прямиком к водителю автобуса, которого хватает за подбородок и начинает осматривать со всех сторон. — Эй! — возмущается мужчина, но Хаус игнорирует его восклицание, продолжая осмотр тела пациента. — Вы что себе позволяете? — Это доктор, просто он ехал с вами в автобусе и тоже попал в аварию, поэтому и выглядит так, — говорит откуда-то сбоку мелкий ординатор, прибежавший за ним следом непонятно зачем. — Как будто до этого он выглядел нормально, — бурчит сзади хлыщ, который тоже зачем-то подошёл. Видимо, хочет вживую увидеть, как у него будет опухать мозг. — Скорее всего, у него был приступ… — озвучивает своё предположение Хаус, когда не видит никаких видимых признаков болезней за исключением многочисленных ссадин и ушибов в результате аварии. — У меня не было приступа. В нас въехала пожарная машина, когда я поворачивал на перекрёстке, — отрицает водитель автобуса. — По правилам надо уступать дорогу пожарным, если у них включена сирена, — парирует Хаус, хватая карточку пациента и бегло осматривая её, пытаясь найти хоть один потенциальный симптом, за который сможет ухватиться и раскрутить весь запутавшийся клубок целиком. — Они появились буквально из неоткуда и протаранили нас, я не успел среагировать, — продолжает отрицать свою вину водитель. — А может, ты не увидел их как раз из-за случившегося приступа, — развивает свою мысль дальше диагност, не желая так просто отступать, хотя пока что не видит никаких признаков её подтверждения, что не может ни удручать, но так просто он не сдастся, покуда не будет уверен на все сто процентов, что водитель здесь совершенно не причём. — То есть вы всё-таки увидели приступ у водителя автобуса и никак не попытались остановить его? Серьёзно? — вновь вылезает хлыщ со своим сарказмом, и Хаус должен невольно признать, что он прав: он бы в жизни не подставил других людей, а значит точно бы попытался вмешаться в происходящее и предотвратить аварию. — Да… Нелогично, — бормочет Хаус, нехотя откладывая карту, и замирает, вглядываясь в лицо водителя, который отводит взгляд от столь пристального внимания, ощущая себя крайне неловко. Посмотрев на мужчину ещё несколько секунд, диагност разочарованно отступает. — Значит, возвращаемся к нашей первой версии, где я следовал за кем-то другим… Но не помню за кем именно… — Мы можем осмотреть сейчас всех пациентов, как я и предлагал ранее, — подаёт голос ординатор, и диагност переводит на него взгляд. — У вас кратковременная потеря памяти, может, если вы увидите нужного вам пациента, то вспомните, кто вам нужен. — Пьяным, — поддакивает хлыщ. — Как там тебя… — спрашивает Хаус, полностью повернувшись к ординатору и игнорируя хлыща, который только и может, что сотрясать воздух да вставлять комментарии, когда его никто не просит. — Ординатор Ко Сын Так, — представляется мелкий кореец и зачем-то кланяется в конце слегка, будто находится на какому-то приёме, где принято выражать почтение подобным образом. «Как старомодно», — мелькает на секунду мысль и тут же исчезает. — Что из этого фамилия? — спрашивает Хаус, отдалённо слышавший, что в их культуре принято начинать представление с фамилии, поэтому и хочет убедиться наверняка. — Ко? Я угадал? — Именно так, доктор Хаус, — почему-то лучезарно улыбается парень, от чего диагноста аж слегка передёргивает, потому что улыбка в данный момент крайне неуместна. — Теперь ты работаешь на меня вместе с чёрным и его подружкой, пока мои лакеи не соизволят объявиться, — торжественно заявляет Хаус и хлопает ладонью ординатора по плечу. Рядом надувается хлыщ, поэтому он продолжает свою мысль. — Хлыща тоже можешь взять в помощники, разрешаю применять все средства для достижения поставленной цели. Сделаем, как ты говоришь, пройдёмся по пациентам. «Ладно, в словах мелкого есть смысл, зрительные образы могут помочь в восстановлении памяти, поэтому стоит пройтись по пациентам и взглянуть на каждого из них. Что-то да подстегнёт мои нейроны. Если же я не вспомню лица своего пациента, то хотя бы его карточка с симптомами может натолкнуть меня и помочь вычислить его», — рассуждает Хаус и, оставив позади корейцев, начинает обходить каждого пациента, придирчиво осматривая и читая карты. От такой нагрузки голова вновь начинает болеть, поэтому он не гнушается принять сразу несколько таблеток Викодина для повышения своей продуктивности, но чем дальше продвигается по отделению неотложной помощи, тем мрачнее становится с каждым хромым шагом. Пациенты их больницы — люди, отделавшиеся либо незначительными, либо травмами средней тяжести. Во всяком случае нет ни одного пострадавшего в критическом состоянии, которому требуется срочная помощь, но их всё равно так много, что приходится экстренно вызвать нескольких врачей и ординаторов, чтобы справиться с таким наплывом. Хаус мельком замечает зевающих медсестёр, невольно оставшихся на ночную смену, либо вызванных на неё, и продолжает изучать очередную карту. Самые тяжёлые случаи, доставшиеся им, — мужчина с оторванной ступнёй, да женщина с разорванной селезёнкой, но до них он добраться не успевает, потому что пациентов увозят на операцию. Однако стоит только Хаусу заметить, как кого-то из пациентов собираются выписывать, как он тут же замирает и громко кричит. — Всем слушать меня! Никого не выписывать! Всем сделать общие анализы! Отпускать больных только после получения результатов! — объявляет он, повергая в шок ординаторов, но те спустя пару минут ступора всё-таки начинают выполнять указания, недовольно ворча, но давая диагносту ещё немного времени, чтобы найти таинственного пациента. — Вы решили взять всех в отделении в заложники? — спрашивает у него корейский профессор, приближаясь и снимая окровавленные перчатки. Кажется, он зашивал руку какому-то парню, после чего оставил с ним своего мелкого подчинённого. — Да, пока не найду своего пациента, — отвечает Хаус, откладывая очередную бесполезную карту. — А вы уверены, что он вообще был? Может, вы себе его придумали из-за случившейся аварии и потери памяти? Когда мы что-то не помним, то испытываем дискомфорт, поэтому пытаемся заполнить пробел чем-то, вот вы и выдумали себе несуществующего пациента, потому что вы врач, — бубнит ему на ухо хлыщ, но Хаус отказывается ему верить и подходит к девушке, хватая её карточку, но цепляет пальцами что-то мокрое. Ощущение кажется знакомым, и диагност переводит взгляд на свою ладонь, но не видит крови, однако чувство мокроты никуда не девается, и он подносит руку к лицу и принюхивается: пахнет медицинским спиртом. «Видимо, медсестра или ординатор от усталости пролили на кровать, но ощущение очень знакомое… Может…» Поддавшись своей интуиции, Хаус кладёт ладонь на койку и сильнее прижимает к мокрому месту, прикрывая глаза, и это срабатывает. Уши закладывает, но, тем не менее, он слышит стоны и даже, кажется, запах гари, а, открыв глаза, видит полумрак. Подсветка внутри не работает и слабо искрит, пытаясь подавать признаки жизни, но ничего не выходит, лишь только фонари с улиц пытаются заглянуть через разбитые автобусные окна. Их Хаус видит первым делом: пустые прямоугольники, лишённый стекла, смотрят на мир широко распахнутыми пастями. Голова болит так сильно, что даже перебивает нестерпимую боль в ноге, с которой он живёт постоянно. Чуть повернувшись, диагност замечает рядом девушку без сознания, по лбу которой течёт кровь. Ей бы помочь хоть как-то, но с другой стороны доносится стон, и Хаус поворачивается на него, однако не видит лица стонущего, скрытого в темноте. В глаза лишь бросаются начищенные лаковые ботинки, которые блестят в свете фонаря, и диагност тянется рукой вперёд, чтобы перевернуться на живот и подползти к неизвестному ближе, тут же ощущая, как намокает ладонь. Мужчина останавливается и подносит её к глазам, пытаясь в неверном освещении понять, чего конкретно он коснулся, и видит, что его кожа потемнела. «Кровь… Но это логично, потому что мы попали в аварию, так что тут повсюду кровь и пролитые напитки, что совсем не приближает меня к разгадке. Досадно». Хаус поднимает взгляд, чтобы присмотреться к лицу лежащего рядом с ним человека, и свет наконец-то падает на него, и диагност видит… Сын Така. — Тебя не было в автобусе, — поджимает недовольно губы Хаус и отстраняется. Стоит ему только сделать это, как декорации резко меняются, и вот он уже стоит на ногах по центру прохода и смотрит на сидящего Сын Така, одетого в бордовый костюм и чёрную рубашку, которая не застёгнута на пару верхних пуговиц, из-за чего доктор замечает торчащую в вырезе цепочку с кулоном какого-то животного, кажется, лисицы, но диагност не берётся утверждать наверняка, потому что видит только часть изображения. — Почему вы так уверены в этом? — спрашивает Сын Так, как-то нехорошо улыбаясь, глядя ему прямо в глаза. Из-за игры тени и света волосы ординатора кажутся совсем чёрными. — Во-первых, ты был в квартире с хлыщом, когда я пришёл туда, а, во-вторых, ты внук заграничного богатого корейца, который ежемесячно отсыпает нашей больнице и Нилу в особенности крупные суммы. Такие как ты на автобусах не ездят, — качает головой Хаус и ухмыляется в ответ, ожидая реакцию галлюцинации. «Почему ты оказался в моей голове? Мы только вчера, нет, сегодня познакомились… Что-то здесь нелогично…» — Тогда я здесь по какой-то другой причине, — соглашается Сын Так и чуть наклоняет голову. Формулировка немного смущает Хауса, будто парень и сам не знает, почему он здесь, однако доктор всё же решает уточнить: — И по какой же именно? Резкий удар по плечу заставляет его дёрнуться и вынырнуть из галлюцинации только для того, чтобы оказаться лицом к лицу с Нилом, тревожно осматривающим его с головы до ног. Заведующий кардиологическим отделением стоит в уличной одежде, но без пальто, которое Хаус замечает краем глаза на стойке медсестёр, что значит, что мужчина сразу же по приезде бросился в отделение неотложной помощи. — Нет! — страдальчески воет диагност и закатывает глаза, чуть запрокидывая голову, о чём тут же жалеет, потому что ощущает простреливающую боль, от которой практически темнеет в глазах, поэтому он не гнушается полезть в карман и вытащить заветный пузырёк с таблетками, прямо перед всеми закидывая в рот сразу две таблетки. Глаза корейского хлыща от увиденного становятся до комичного огромными. — Вы уже принимали обезболивающее! Нельзя нарушать дозировку! — едва ли не вопит он на всё отделение, вызывая у диагноста ещё один порыв закатить глаза, но выдать в ответ что-нибудь заумное он не успевает. — С кем ты разговаривал? — требует ответа Нил, сверля его подозрительным взглядом. — С ординатором Ко! Зачем было прерывать нас? — ворчит Хаус и, отвернувшись, кладёт руку на мокрое пятно, но вернуться назад в галлюцинацию не выходит, поэтому он разочарованно шипит. — Сын Так сейчас занят, вы не могли с ним разговаривать, — влезает корейский хлыщ, поджав губы, и напрягается. — Вы стояли и разговаривали с воздухом… У вас галлюцинации. Почему у вас галлюцинации о моём подчинённом? — никак не унимается профессор, вызывая у Хауса волну раздражения. — Не волнуйся, в моей галлюцинации он был одет, — отбивает диагност, не удосужившись ответить на вопрос о причине появления Сын Така в его голове, потому что и сам её не знает. — У тебя начались галлюцинации. Знаешь, что это значит? — спрашивает Нил мрачным голосом, не предвещающим ничего хорошего, при этом спасая Хауса от необходимости вести дальнейший диалог с корейцем. Вот только нравоучений ему сейчас не хватает для полного комплекта! — Что я пытаюсь вспомнить, кто из пассажиров умирает! — продолжает стоять на своём Хаус и обводит взглядом неотложку, пытаясь зацепиться хоть за что-то, что поможет ему вернуться обратно в автобус. — Что тебе нужно МРТ, — предсказуемо непреклонно заявляет Нил и разве что не поджимает губы. — Это подождёт. Сперва нужно найти пациента, чтобы помочь ему, а потом уже будем делать мне МРТ, — отмахивается Хаус и на всякий случай отступает на шаг назад, чтобы Нил не схватил его за руку. — Какого ещё пациента ты пытаешься найти? Оглянись вокруг, всеми пациентами уже занимаются, так что ты можешь спокойно идти на МРТ, а потом хотя бы немного отлежаться, — заведующий другим отделением качает головой и тяжело вздыхает, видимо, пытаясь проявить терпение к несносному коллеге, но Хаус в ответ лишь отворачивается. — Ты не понимаешь, я должен найти этого пациента, пока не стало слишком поздно… — упрямо поджимает губы диагност и замечает спускающегося по лестнице Джаспера с планшетом в руках, рядом с которым идёт Кэтрин, прижимая к груди бумажки. — Да что это за пациент такой, а? У него какие-то таинственные симптомы, раз ты так завёлся? Так тебе таких по пять штук на день директор предлагает, а ты носом воротишь, а тут… Почему ты готов поставить на кон своё здоровье ради какого-то пациента? Чем он так важен? — засыпает его Нил вопросами, и Хаус вздыхает, чуть пожимая плечами. — Я не знаю, — честно признаётся он. — Не помню, но знаю, что должен найти его. — Ты уверен, что этот пациент существует, а ты не выдумал его? — уточняет Нил, убрав руки в карманы и пристально наблюдая за другом. — Да, — твёрдо отвечает Хаус, обернувшись и посмотрев Нилу в глаза. — Он существует, и я вспомню и найду его. — Ладно, — сдаётся кардиохирург. — Поступай, как знаешь, но если станет хуже, то дайте мне знать, — добавляет он, обращаясь то ли к корейскому профессору за спиной Хаусу, то ли к ним обоим одновременно. — Всенепременно, — обещает диагност и хлопает друга по плечу, сразу же отворачиваясь от него и выхватывая планшет из рук подошедшего Джастина. — Ну-с, порадуйте меня и скажите, что вы хоть что-то нашли, — просит он и видит на экране запись с наружной камеры видеонаблюдения в больнице, где видно, как он в 16:45 надевает шлем, сидя на своём верном железном коне, после чего уезжает в неизвестном направлении. — И это всё? — спрашивает разочарованно диагност, ожидавший большего, потому что короткий ролик заканчивается, и продолжения не следует. — Это всё, что попало на камеры нашей больницы, или нам надо было взломать дорожные? — уточняет Джастин, то ли серьёзно, то ли шутя. — Желательно, потому что это, — взмахнув планшетом, продолжает Хаус, — ни на шаг не приближает нас к разгадке таинственного пациента. — Вы уехали с работы раньше положенного, — замечает Джастин, указывая на время в углу экрана. — Было практически пять часов, а пациентов не было. Логично, что я уехал, — отмахивается диагност, для которого в порядке вещей уехать раньше официального окончания рабочего дня. — Ещё что-то удалось обнаружить? — Десять человек доставлены в Городскую больницу в тяжёлом состоянии, не всех удалось опознать, потому что некоторые были в автобусе без документов, — отчитывается Кэтрин и передаёт бумаги, которые удалось раздобыть. Едва увидев желаемое, Хаус молча берёт стопку и шагает к посту медсестёр, чтобы присесть там, иначе рискует упасть, если будет изучать данные без дополнительной опоры. Опустившись на стул и пристроив рядом костыль, диагност раскладывает полученные бумаги по всей поверхности, сбрасывая в сторону мешающиеся ручки, и начинает просматривать текст. Однако стоит ему взглянуть на первый отчёт о принятом пациенте, как он разочарованно вздыхает: на бумаге нет портрета пострадавшего и просто прилагается описание внешности. Хаус отвлекается, чтобы бегло взглянуть на другие листы и видит там тоже самое. «Портретов нет, что значительно усложнит поиски, но, может, что-то из симптомов подстегнёт мою память?» — думает диагност, изучая список травм, которые варьируются от рваных ран конечностей до ушибов и разрывов внутренних органов, но с каждым листом становится только мрачнее. — Ничего необычного, учитывая масштабы аварии, — разочарованно вздыхает Хаус, даже не удосужившись просмотреть все бумаги до конца, не видя в этом никакого смысла, потому что нет ни интересных и необычных симптомов, ни портретов пострадавших. — А что вы ожидали найти здесь? — спрашивает профессор, рассеянно складывая разбросанные мужчиной бумаги в одну стопку. — Своего таинственного пациента, который лежит где-то и ждёт, пока вы придёте за ним? — Да, это было бы прекрасно, — отзывается диагност. Обернувшись, он замечает, что неподалёку с каким-то парнем возятся Джастин и Кэтрин, поэтому поднимает руку, привлекая их внимание. — Эй, мулат с подружкой! — зовёт он, когда они заканчивают, но пока не успевают отойти и заняться другим пациентом. — Что-то случилось, доктор Хаус? — вежливо уточняет девушка, приблизившись первой в отличие от своего напарника. — Да, надо прошерстить все бары, расположенные между больницей и местом аварии. Нужно найти, где я оставил свой мотоцикл и расспросить бармена, может, он видел меня с кем-нибудь вечером. — Удачи с этим, — кивает Джастин и тут же хватает Кэтрин за локоть, увлекая за собой подальше от Хауса и его «гениальных» идей. — Кто-то умирает, потому что я не могу вспомнить! — не выдерживает Хаус, обернувшись к ординаторам, которые синхронно поджимают губы. — Как вспомните — дайте нам знать, и мы поможем, а сейчас пока займёмся пациентами, потому что благодаря вам у нас прибавилось работы с ними, — хмыкает Джастин и уходит вместе с подружкой, оставляя Хауса наедине с корейским профессором, который подозрительно ходит за ним по пятам и молчит. «Надо как-то стимулировать мой мозг и, желательно, в кратчайшие сроки, потому что пациент не будет ждать врача…» — В голове практически сразу же мелькает одна идея, и Хаус встаёт, опираясь на костыль, но тут у него на пути встает корейский хлыщ. — Теперь, когда нам никто не мешает, и вы отвлеклись от бумаг, может, ответите на мой вопрос? — спрашивает профессор, скрестив руки на груди и чуть задирая подбородок. — Какой? — вяло интересуется Хаус, нехотя переводя взгляд на хлыща, мешающегося под ногами. — Почему в вашей галлюцинации был Сын Так? — повторяет свой предыдущий вопрос профессор и выжидательно наклоняет голову. — Понятия не имею, а сейчас я бы хотел принять ванну, а ты пока можешь пройтись по барам вместе с мелким, ведь негоже заставлять инвалида топтаться по улицам, — отрезает диагност и пытается вновь обойти корейца, чтобы направиться в палату, где у них стоит ванна для процедур, но мужчина вновь останавливает его, встревоженно глядя куда-то за его спину. — Ну что ещё? Мне говорить помедленнее, раз меня не понимают? — не выдерживает Хаус. — У вас кровь идёт, — говорит профессор и хватает диагноста за плечи так, словно тот вот-вот упадёт. — Ерунда, у меня же рана на голове, так что небольшое кровотечение неудивительно и даже логично, — напоминает мужчина и стряхивает со своих плеч чужое прикосновение. — У вас кровь идёт из уха, — качает головой кореец и вновь хватает Хауса. — Вам срочно нужно МРТ и это не обсуждается! Сын Так, Джастин, помогите мне! У доктора Хауса кровотечение! Ему срочно нужна помощь! — Да что же это такое… — бормочет диагност, устало прикрывая глаза, и тут же мир меркнет перед его глазами.

***

Хаус влетает в кабинет Нила, как обычно не озаботившись стуком, потому что застать друга за чем-то криминальным попросту невозможно, вот только в этот раз ему удаётся его удивить. — Ой… — озадаченно замирает диагност и рассматривает двух парней азиатской внешности, сидящих перед столом Нила. Привлечённые его появлением они оборачиваются и тоже смотрят на него в ответ, проходя оценивающими взглядами по телу. — Смотрю, ты только освободился от рабства, а уже стремишься сам побыть по другую сторону баррикад, раз ограбил завод с китайцами. Свобода развратила тебя, друг мой, ведь теперь ты берёшь в рабство своих бывших товарищей. — Что тебе нужно? — спрашивает Нил, уже смирившись с количеством шуточек в свой адрес из-за цвета кожи, да и достаётся ему не так уж и много по сравнению с подчинённым Хауса. — Ну нельзя же господам обсуждать дела свободных при рабах, — никак не уймётся Хаус, пребывая сегодня в ещё более стервозном настроении, чем обычно из-за урезанного количества таблеток, на которых он сидит. — Кто этот клоун? — подаёт голос один из парней и приподнимает брови, осматривая Хауса со смесью превосходства и отвращения. Вся его поза и манера речи выдают в нём холёного жизнью человека, родившегося с серебряной ложкой во рту, но при этом взгляд у него слишком цепкий и настороженный, какой бывает не у всех подобных тепличных цветочков, что настораживает диагноста, ровно как и сильный акцент. «Похоже не местный», — понимает мужчина мгновенно. — Извини, не могу понять, что ты там лопочешь на своём языке, — отвечает Хаус. В любой другой день он бы обязательно занялся маленьким расследованием, чтобы узнать, что иностранцы делают у его друга, но сейчас у него другая, более приоритетная задача, не требующая отлагательств, поэтому он переводит взгляд на Нила. — Ты мне нужен. Сейчас же. — Это наш глава диагностического отделения, доктор Грегори Хаус, которого наш директор обещает скоро уволить, так что работать вам с ним не придётся, — отвечает Нил первым делом на вопрос своего азиата и только после этого обращается к Хаусу. — Зайди позже. — Смею напомнить, что это больница целиком и полностью держится на мне, так что, несмотря на свои многолетние угрозы, директор меня не уволит, а если и уволит, то ты побежишь за мной следом, потому что не сможешь жить без меня, — разражается тирадой Хаус. — Таблетки. — Я вздохну свободнее, когда тебя уволят, ровно как и вся больница, которую ты ежедневно ставишь на уши, — отмахивается Нил и перекладывает какие-то документы. — Проси их у директора, а не у меня. — Заставляешь инвалида мучаться от боли? Какой же ты врач после этого? — хмыкает Хаус, пытаясь одновременно надавить на жалость и выставить Нила жестоким доктором. — Вот видите, парни, а вы хотите работать на него: он будет издеваться над вами и даже глазом не моргнёт. В конце свой тирады диагност переводит взгляд на азиатов, ожидая увидеть ужас в их глазах или хотя бы недовольство потенциальным боссом, но один из них смотрит настороженно, а говоривший раньше — с презрением, будто имеет дело с нечто противным. В принципе Хаус никогда и не пытается быть любезным, ну разве что кроме случаев, когда ему это выгодно, а прямо сейчас на любезности он никуда не уедет, если хочет добиться желаемого. — Ты ничего от меня не получишь, Хаус, так что иди и приставай к кому-нибудь другому, — осекает его Нил и выжидающе смотрит, видимо, ожидая, что диагност развернётся и признает поражение, покидая кабинет, но Хаус не будет собой, если так сделает, поэтому в противовес ожидаемому от него закрывает дверь и хромает в сторону дивана, усаживаясь на него и сложив руки на трости. — Я уже выбрал тебя в качестве своей жертвы, — громко объявляет он, всем своим видом показывая, что никуда не денется, покуда не получит заветный рецепт. Нил награждает его тяжёлым взглядом и следом расплывается в белоснежной улыбке, адресованной азиатам. — Я надеюсь, что наше с вами сотрудничество будет долгим и плодотворным, и мы спасём много человеческих жизней, — выдаёт стандартную фразу Нил, на что Хаус нарочно громко зевает, вновь привлекая к себе внимание, и замечает, как на секунду сходятся брови главы кардиохирургии, но небольшая складка на лбу довольно быстро разглаживается. — А сейчас я бы хотел провести вам небольшую экскурсию по нашему отделению, чтобы вы познакомились с коллегами и будущим местом работы. — Как насчёт экскурсии в столовую? — вновь встревает Хаус. — Слышал, что сегодня сэндвичи там невероятно вкусные. — Может, вам тогда стоит сходить туда? — поворачивается к нему один из азиатов и стискивает челюсть. — А то разберут сэндвичи, и вы останетесь без обеда. — Я тогда просто заберу твой, — находит лёгкий выход из положения Хаус, даже не смотря, кто с ним разговаривает, прицельно глядя исключительно на Нила в ожидании, когда он перестанет ломаться, либо когда лопнет его терпение, и судя по тому, как всё чаще на лбу друга появляется складочка, он уже близок к нужной кондиции. «Что-то подозрительно быстро он готов согласиться. Я Нила хорошо знаю, обычно его нужно довольно долго ублажать, а тут… нелогично… Неужели всё дело в этих новеньких? Какие-то вип-личности, поэтому он боится, что я могу их спугнуть? Не, слишком молоденькие… Хотя эти азиаты все выглядят молодо даже в сорок лет…» — Тронете мою еду, и я переломаю вам все пальцы, — угрожает азиат и теперь уже привлекает внимание диагноста, который медленно переводит на него взгляд и начинает с интересом рассматривать. — Ён! — шипит на него азиат чуть поменьше и пинает ногой, призывая успокоиться, но парень, названный Ёном, не думает отступать, с вызовом смотря в глаза врачу. «Наш тепличный цветочек оказался с зубками», — думает Хаус, продолжая пристально изучать парня. — «Хотя по характеру он больше походит на сорняк, который пересадили в теплицу и попытались облагородить, но ничего не вышло. Сорняк так и останется сорняком. Однако тот, кто его выхаживал, явно при деньгах, и Нил определённо в курсе: обычно он так ни перед кем не улыбается и не расшаркивается, так что за парнем стоит кто-то очень богатый, а ещё парень точно не местный, потому что акцент у него слишком сильный». — Бежишь от папика? — интересуется Хаус, озвучивая самую нелепую и пошлую теорию, пришедшую ему в голову, и по мгновенно напрягшемуся парню понимает, что угадал с первой попытки. «Ай да я! Ай да молодец!» — мысленно хвалит себя диагност и расплывается в ехидной улыбке. — Что, он требовал от тебя слишком много, раз ты убежал от него аж на другой континент? — продолжает давить на найденную им болезненную точку Хаус, и Ён мгновенно вскакивает, резко замахиваясь, но второй азиат бросается ему наперерез и буквально закрывает собой диагноста, хватая друга за руку и начиная что-то лопотать на своём диалекте. — Вот твой рецепт, Хаус! — громко произносит Нил, протягивая диагносту бумажку, и стоит тому только увидеть заветный кусочек с ценными словами и подписью, как его интерес к новенькому мгновенно угасает. Довольно бодро для инвалида поднявшись на ноги, Хаус ковыляет до стола кардиохирурга и забирает то, зачем пришёл сюда изначально. «Нил слишком быстро уступил мне, так что я угадал и тут явно не обошлось без денег. В любой другой ситуации он бы не стал так откровенно вмешиваться в учинённый мной конфликт, а тут аж идёт наперекор директору… Что-то с этими парнями нечисто, но да ладно. Мне нет дела до нелогичного поведения Нила, покуда у меня есть таблетки…» — Друг мой, да ты никак продался азиатам, — притворно вздыхает Хаус, не в силах удержаться от комментирования ситуации. — Может, поделишься с инвалидом по старой дружбе, а то моему отделению приходится совсем туго… — Иди работать, Хаус, — цедит Нил и выразительно смотрит на дверь. — Да, ты прав, пойду-ка я притворюсь, что мне надо работать, — соглашается Хаус, решив временно отступить, и хромает к двери, игнорируя злобное сопение за спиной, но возле выхода задерживается. — Если вдруг Нил не оправдает ваши ожидания как босс, то моё диагностическое отделение находится этажом выше, — кидает он напоследок и выходит из кабинета, довольно улыбаясь и поигрывая с заветной бумажкой. Сейчас он получит свой Викодин, и мир заиграет новыми красками.

***

Хаус морщится от яркого света, бьющего в глаза, и закрывается рукой, чтобы избежать повреждений сетчатки, потому что уж слишком больно становится смотреть, благо, источник раздражения замечает его поведение и выключает фонарик, поворачиваясь куда-то вбок. — Профессор, он очнулся, — раздаётся голос, и диагност моргает, пытаясь избавиться от чёрных мушек перед глазами, но уже по акценту узнаёт говорящего. — Твой профессор тебя хоть чему-то учит? Ты мне чуть всю сетчатку не выжег, — ворчит Хаус и видит, как тушуется ординатор, задетый за живое, но ему всё равно. Бегло осмотрев комнату, он с удивлением обнаруживает себя в собственной спальне на кровати. — Как я здесь оказался? — Вы потеряли сознание, и вам сделали МРТ, пока вы были в обмороке и не могли сопротивляться и кричать, — подаёт голос корейский хлыщ, подходя ближе, и Хаус замечает, что профессор снова без пиджака, с которым он расстался ещё, кажется, в неотложке. — У вас трещина в черепе и небольшой отёк мозга. — А я-то думаю, что так голова чешется, — хмыкает Хаус и пытается встать, но мелкий ординатор хватает его за плечи и вдавливает в кровать, принуждая остаться на месте. Лицо парня становится слишком уж серьёзным, что никак не вяжется с пушистым свитером, в котором он ходит с вечера. — Дайте мне таблетки и вернёмся назад в больницу, пациент ждать не будет. — Никаких таблеток и возвращения в больницу, — возражает профессор, тоже мгновенно оказавшись рядом и помогая своему подчинённому удержать диагноста на месте. — Это приказ директора и, кажется, я начинаю понимать, почему вас не положили в палату, а отправили домой. — Да, потому что из палаты я бы сбежал в два счёта, пользуясь суматохой, а здесь мне придётся попотеть, чтобы уйти от вашего надзора и добраться до больницы, — нехотя признаётся Хаус. — Бросьте, я же вижу по вашим лицам, что вы не хотите сидеть со мной и, скорее, горите желанием помогать пациентам, чем возиться со мной, так почему бы нам не помочь друг другу? — Сейчас вы наш пациент, да и доктор Лавуа лично просил присмотреть за вами, чтобы вы не наделали глупостей, — отвечает профессор, и Хаус готов поклясться, что хлыщ довольно улыбается, когда говорит ему это. — Работать в вашей больнице мы официально не имеем права, а вот побыть с вами на дому вполне можем. — Вы не понимаете, что где-то там умирает пациент! — вскидывается Хаус с новой силой и предпринимает попытку встать, но две пары рук оперативно укладывают его на место. — Доктор Хаус, я уже говорил вам, что, возможно, вы придумали себе этого пациента, — начинает увещевать его хлыщ, — вы попали в аварию, у вас трещина в черепе, вы видели людей в крови, которых, будучи врачом, приняли за своих пациентов, либо же того, кто лежал к вам ближе всех… Подумайте сами, в любом случае этот человек сейчас в больнице, ему оказывают необходимую помочь квалифицированные врачи, и вы только будете мешать! — Ставите под сомнения мои навыки? Тогда я тем более должен найти его! — упрямствует Хаус, но из-под чужих рук не вырывается хотя бы потому, что голова нестерпимо болит и кружится, а таблетки ему давать явно никто не планирует. Бегло осмотрев тумбочку, диагност не находит на ней заветный флакончик, поэтому понимает, что корейцы куда-то спрятали от него таблетки, а ходить по дому и доставать заначку они явно не позволят. — Почему? — Он уже не может вспомнить, сколько раз за ночь слышит этот вопрос, на который и сам не в силах дать ответ. — Не знаю… Но я должен найти его. — Сейчас ночь, давайте подождём до утра и поедем искать вашего пациента, идёт? — предлагает мелкий ординатор. — И вы отдохнёте, и суматоха чуть уляжется. Может, вы даже вспомните что-нибудь к утру, и нам всем будет проще… Хаус награждает парня крайне скептическим взглядом, совершенно не согласный с ним по поводу необходимости ждать, и видит, как последние крохи доброжелательности и показного дружелюбия растворяются, а черты лица ординатора Ко заостряются и темнеют. «А у мелкого есть всё-таки зубки», — отмечает про себя диагност и даже не удивляется, когда слышит: — Либо вы сейчас же ложитесь спать, либо я добавлю в вашу капельницу снотворное. У нас есть разрешение вашего директора. — Даже голос ординатора меняется и становится низким и угрожающим, показывая, что он совершенно не шутит и говорит вполне серьёзно, а нависающий рядом хлыщ поражённо оборачивается на него с таким лицом, будто никогда не видел своего подчинённого таким. — Ау, ты ранил меня в самое сердце! — притворно стонет Хаус, пытаясь заодно немного разрядить слишком уж напряжённую атмосферу, внезапно сгустившуюся в его спальне, и только сейчас замечает, что от его руки тянется тонкая трубка к передвижной капельнице, установленной возле кровати. — Заставишь меня пребывать во власти грёз, пока будешь развлекаться с хлыщом за стенкой? Я, может, тоже поучаствовать хочу, — пытается смутить корейцев диагност, но попытка остаётся незамеченной. — Чтобы участвовать, вам нужны силы, а у вас их сейчас нет, — отрезает ординатор, заставляя Хауса посмотреть на него иначе: парень больше не кажется тихим и забитым, а вполне себе знающим что и как делать, чтобы добиться желаемого. — Подоткнёшь мне одеяло? — просит диагност, ни к кому конкретно не обращаясь. — Конечно, — хмыкает ординатор Ко и совершенно серьёзно начинает подтыкать одеяло мужчине со всех сторон как маленькому ребёнку. — Я буду рядом в кресле следить за вами, а профессор — под дверью с ружьём. — Почему это я должен быть под дверью? — возмущается хлыщ, и Хаус невольно ухмыляется, понимая, какого тому должно быть сейчас, раз мелкий командует им. — Логичнее поставить здоровяка под дверью, чтобы он был первой линией обороны, — добавляет диагност, окончательно откидываясь на подушки, и позволяя укрыть себя. «Может, они и правы, и я зря так рвусь найти этого пациента, но… я чувствую, что должен найти его… Подожду, пока они уснут и вылезу через окно, а там уже разберусь, что и как делать. Надо как-то стимулировать клетки моего мозга… Принять ледяную ванну? Заставить ординаторов сесть в автобусе как сидели пациенты? Но я не помню, кто и как сидел… Глубокая стимуляция мозга? А что, это идея, правда, слишком рискованная…» Корейцы о чём-то шепчутся между собой, но он не прислушивается, потому что они переходят на родной язык и о чём-то лопочут между собой, а корейский Хаус совершенно не знает: как-то не попадалось на его пути красивой корейской девушки, чтобы была мотивация немного выучить язык. Спустя несколько минут профессор уходит, прикрывая за собой дверь, а Сын Так забирается в кресло возле кровати и кутается в плед по самые плечи. — Вижу, ты уже успел порыться в моём шкафу, — замечает отстранённо Хаус и прикрывает глаза. — Если будешь ночью жаться ко мне, то убедись, что твой хлыщ нас не застукает. — Доброй ночи, доктор Хаус, — усмехается Сын Так и щёлкает выключателем, чтобы погасить верхний свет в комнате, и та погружается во тьму, освещаемая только маленьким торшером возле кровати со стороны парня. «Ладно, придётся пока поиграть в паиньку…» — думает Хаус, укладываясь на бок, насколько позволяет капельница, и крепко обнимая подушку, делая вид, что действительно собирается спать. Боясь уснуть, диагност постоянно ворочается в кровати и ждёт, когда же терпение ординатора лопнет, и он уйдёт к своему хлыщу, оставляя его одного, однако мелкий подозрительно терпеливо сносит чужую возню, а сам как будто и не шевелится вовсе. После очередной порции возни диагност приподнимается, садится в кровати и смотрит на кресло, где должен находиться ординатор, и видит, что парень лежит, полностью укрывшись с головой, видимо, прячась от света торшера. — Можешь не мучиться и идти к своему хлыщу, а то он там поди себе места не находит, — предлагает шёпотом Хаус. — Не бойтесь, подглядывать не буду, а вот запись потом продам за хорошую сумму на парочку сайтов. Парень сразу же шевелится, будто и не спал вовсе, ожидая, когда мужчина заговорит с ним, и полностью сбрасывает с себя плед на пол, вальяжно развалившись в кресле, и награждает диагноста хитрой улыбкой. — А, может, вы присоединитесь? — спрашивает ординатор, лукаво прищурившись и чуть приоткрыв губы, будто бы пытаясь соблазнить Хауса. — А как же здоровяк? — интересуется диагност, но приближаться не торопится. Что-то смущает его в парне, поэтому он пока остаётся на месте и рассматривает его с безопасного расстояния, будто опасается, что если подползёт к нему ближе, то не сможет увидеть всю картину целиком. — Здесь только мы, — отвечает Сын Так, поигрывая с цепочкой на своей шее, и наконец-то Хаус понимает, что не так: парень лежит не в свитере, в котором был с вечера, а в белой рубашке, поверх которой болтается едва завязанный галстук, будто бы больше для вида, чем для поддержания имиджа. «Это всего лишь сон. Моё подсознание что-то пытается сказать мне». — Чёрт, — ругается Хаус, отбрасывая одеяло в сторону и приближаясь к Сын Таку, который наблюдает за ним из кресла горящими глазами, прикусив нижнюю губу. Капельница не волочится за ним, и диагност замечает, что из руки больше не торчит трубка, ограничивающая его действия. — Я всё-таки уснул и, видимо, что-то не так… — Что именно? — сразу же реагирует ординатор, перестав теребить цепочку и переложив руку на живот, и взгляд Хауса цепляется за кулон, с которым играл парень: маленькая рыжая лисица с девятью хвостами гордо сидит, задрав мордочку и глядя куда-то вперёд. — Пока не знаю, — качает головой диагност и бесцеремонно хватает кулон, чтобы получше рассмотреть его. — Что за лиса? — Кумихо, — отвечает Сын Так, продолжая смотреть на него. — Существо из нашей мифологии, представляющее собой тысячелетнюю девятихвостую лису-оборотня, которая может превращаться в женщину или мужчину-оборотня, — поясняет ординатор, перехватывая ладонь Хауса и начиная ластиться к ней. — Кумихо соблазняют мужчин, а потом убивают их, съедая их печень и сердца. — Я бы удивился, если бы мифологическое существо вело себя иначе, как показывает история: все легенды, мифы и сказки довольно кровавы… — Хаус обрывает себя, заметив, что Сын Так продолжается ластиться к его ладони, не выпуская её. — Почему ты в моей голове? — уточняет он, силясь понять, что скрывается за столь странным поведением парня, который упрямо преследует его. — Потому что я ответ, — отзывается парень и резко перестаёт тереться о чужую ладонь, переводя взгляд в сторону. — Что будете делать? Хаус чуть теряется, потому что собирается спросить у парня насчёт ответа, но всё-таки поворачивает голову, чтобы отследить взгляд Сын Така, и видит, что правая нога парня кровоточит, хотя никакой раны не видно, но штанина ординатора быстро намокает, и диагност подаётся вперёд, кладя руку туда, откуда течёт кровь, и та мгновенно намокает, напоминая ему о ситуации в больнице, когда у него впервые появилась галлюцинация. «Чёрт, похоже задета бедренная артерия. Нужно срочно наложить жгут, иначе он быстро потеряет очень много крови…» Хаус цепляется взглядом за столь удачно повязанный галстук на шее парня, который ещё и не затянут от слова совсем, поэтому у него не составляет труда снять его и быстро развязать. — Давай перетянем галстуком… — говорит он и склоняется к Сын Таку, начиная перевязывать его ногу в районе бедра на манер импровизированного жгута, пытаясь остановить у парня кровотечение, которого по сути не должно быть, и замечает, что ординатор не отводит от него взгляд, внимательно наблюдая, но при этом не выглядит как умирающий. — Мне холодно… — жалуется парень, чуть надув губы, будто обижается на что-то. — Не теряй сознание, будь со мной, хорошо? — просит Хаус и замирает. — Почему я прошу тебя об этом? Зачем я это сказал? — задаётся он вопросами и видит, как галстук пропитывается кровью.

***

Хаус подскакивает как ошпаренный в кровати и шипит от боли в руке, где у него игла от капельницы. Ругаясь себе под нос, диагност вырывает ненавистное остриё из-под кожи и отбрасывает одеяло, начиная осматривать свою комнату на предмет вещей, потому что он ещё не совсем выжил из ума, чтобы в одной футболке бежать в больницу. — Доктор Хаус? — сонно зовёт его ординатор, приподнимаясь в кресле и щурясь от света торшера. На парне снова дурацкий свитер, по которому диагност понимает, что больше не спит. — В чём дело? — Мне нужно в больницу, кто-то умирает, — отвечает Хаус, находя свои джинсы, к которым сразу же ковыляет, не обращая внимания на боль в ноге: упрямство заглушает её, толкая вперёд к цели. — Мне показалось, что мы договорились, что вы поспите, — зевает со спины парень и, судя по звукам, выбирается из пледа. — Это было до того, как мне приснился сон с тобой, — отмахивается Хаус, поворачиваясь лицом к парню и надевая в процессе джинсы. — Вам снился сон обо мне? — настороженно уточняет ординатор и приближается, а сам кидает взгляды на дверь, видимо, ожидая, когда профессор услышит шум и прибежит с обещанным ружьём. — Да, но не переживай: ты был одет в моём сне, хотя я не уверен, что это был сон. Скорее, моё подсознание пытается мне что-то сказать, — рассуждает Хаус вслух, застёгивая ширинку и начинает осматриваться в поисках кроссовок, но не может найти их. — Куда вы дели мою обувь? — Может, вы настолько впечатлены знакомством со мной, что я вам и снюсь? — спрашивает парень, не отвечая на вопрос про кроссовки. — Я был был более впечатлён нашим знакомством, если бы у тебя была грудь третьего размера и вагина, но раз у тебя нет первого, то вряд ли найдётся и второе, — заявляет Хаус и ковыляет к выходу из спальни, но смущённый его словами ординатор быстро приходит в себя и перегораживает ему дорогу, не выпуская. — В моём сне ты истекал кровью, так что не надо мне говорить, что я выдумал пациента. Кто-то действительно умирает, пока вы тут держите меня. Пациент не будет ждать врача! Парень замирает и как-то странно смотрит ему в глаза, и на секунду Хаусу кажется, что он либо словил приход из-за количества таблеток, либо же снова уснул, потому что ординатор слишком долго смотрит на него, а потом опускает руки и голову, усмехаясь. — Вы и правда похожи: оба готовы загнать себя до смерти ради пациентов, — бормочет Сын Так тихо, на что Хаус ухмыляется. — Надеюсь, ты сейчас не сравнил меня со своим хлыщом, иначе я оскорблюсь, — говорит он и выходит из спальни, направляясь в гостиную, где видит спящего на диване профессора. — Ты так и не сказал мне, куда вы дели мою обувь, — кидает он через плечо ординатору. — Оставили возле входной двери, — отвечает парень, и Хаус действительно находит свои кроссовки на коврике. — Кошмар, как можно было бросить их так далеко от меня? — возмущается он, с трудом наклоняясь, чтобы взять кроссовки, и ковыляет к креслу, чтобы присесть и обуться. — Не ходить же в доме в обуви, — в ответ возмущается Сын Так и опускается на корточки возле профессора, и Хаус невольно замечает, как парень нежно касается чужого лица и поглаживает мужчину, стараясь мягко разбудить его. — Оставь его, — предлагает Хаус, не горя желанием ехать в больницу под аккомпанемент нытья хлыща, но прямо в этот момент профессор открывает глаза и сонно щурится, пытаясь понять, где он. — В чём дело, Сын Так? — хриплым со сна голосом интересуется хлыщ и приподнимается, сбрасывая с себя плед, но стоит ему увидеть Хауса, поспешно зашнуровывающего кроссовки, как сон с него как рукой снимает. — Доктор Хаус, вам сказано оставаться дома, это приказ директора, — мгновенно подрывается с места профессор и нависает над ним, разве что обувь с ног не стягивает в попытке остановить. — Да плевать я хотел на приказы, где-то умирает пациент, которого я не могу вспомнить, так что либо я буду бегать кругами по квартире, пытаясь расшифровать видения, посылаемые мне подсознанием, либо займусь делом в больнице, — возражает диагност и принимается за второй кроссовок. — Вам нет смысла ехать в больницу, потому что вы уже осмотрели там всех пациентов и никого не узнали, так что это будет просто пустой тратой времени, — качает головой профессор, и Хаус вынужден с ним согласиться, поэтому чуть замирает, зависая со шнурками в руках. — Логично… — бормочет он и вскидывается с новой силой. — Тогда поедем в Городскую больницу, куда забрали других пострадавших. Возможно, мой пациент находится там и ждёт, когда я приду и спасу его благодаря своему диагностическому таланту. — Может, сперва съездим на место аварии? — подаёт голос ординатор, и Хаус с профессором синхронно поворачиваются в его сторону, ожидая пояснений. — В ту больницу увезли тяжело пострадавших пациентов, наверняка, многих ещё оперируют, поэтому нас могут не пустить к ним, а чтобы не тратить время в ожидании можем пока осмотреть место аварии, вдруг доктор Хаус что-то вспомнит. Скорее всего, спецслужбы уже закончили там, поэтому никто не будет нам мешать. «А мелкий дело говорит. Если я увижу место происшествия, то есть шанс, что я что-нибудь вспомню, надо только закинуться таблетками, да побольше, чтобы подстегнуть мои нейроны. Кажется, у меня даже была заначка для такого случая…» — Сейчас схожу за пиджаком и тростью, а вы пока вызовите такси, потому что я отказываюсь ковылять в такую даль пешком, — практически не врёт Хаус и хромает в спальню, где открывает дверцы шкафа и достаёт коробку из-под обуви, где у него помимо запасов Викодина хранится и ещё один препарат, который повышает концентрацию, но прямо сейчас может вызвать у него сердечный приступ. «Надеюсь, ты того стоишь», — думает Хаус и отправляет в рот сразу две таблетки, пока корейцы не видят, глотая их прямо без воды, после чего одевает пиджак и кладёт пузырёк в карман, а затем, схватив старую трость, ковыляет на выход. — Ну, где наша карета? — громко интересуется диагност и застаёт корейцев рядом друг с дружкой, но при его появлении они не дёргаются, а остаются на своих местах, хотя мужчине кажется, что расстояние между ними слишком уж маленькое. — Скоро будет уже, ещё пару минут подождать надо, — отвечает ординатор, не отвлекаясь от телефона, на что Хаус кивает и направляется на выход, чтобы сразу сесть в машину, едва та приедет, и не терять время. Когда машина останавливается возле дома, диагност занимает место рядом с водителем, неуклюже усаживаясь на сиденье и затаскивая свою больную ногу. Кажется, кто-то из корейцев что-то бубнит, но он предпочитает проигнорировать этот факт, опираясь на трость в ожидании, когда те усядутся сзади. «Должны быть благодарны, что я не сел между ними и не нарушил их идиллию ещё сильнее», — думает Хаус и закидывает ещё парочку таблеток в рот. Кажется, водитель замечает это и косится на него, но диагност прячет пузырёк в карман и смотрит прямо перед собой, хотя понимает, что со стороны они выглядят очень подозрительно: калека, глотающий таблетки, едет под утро вместе с азиатами на место аварии. Он не удосуживается посмотреть в интернете, где именно всё произошло, но навигатор показывает, что ехать им предстоит всего двенадцать минут, что сравнительно мало для их столицы. — Почему вы пошли в бар? — подаёт голос профессор спустя пару минут поездки, вынуждая Хауса неудобно извернуться в кресле, чтобы обернуться на него. — Что за странный вопрос? — не понимает диагност, что от него хотят услышать. Разумеется, он пошёл в бар, чтобы выпить, что ещё там можно делать? Читать лекции студентам? — Почему вы пошли выпивать в бар? — повторяет вопрос хлыщ, пытаясь податься чуть ближе, но его удерживает на месте ремень безопасности. — Потому что захотел. Мне нужен повод, чтобы выпить? — удивляется диагност странным вопросам и отворачивается, но продолжает наблюдать за профессором через зеркало заднего вида, который качает головой, поджав губы. — Должно быть, вы очень одиноки, раз после работы идёте в бар, — говорит ординатор, и через всё то же зеркало Хаус видит в его глазах жалость к себе, что становится ему поперёк горла. — Наоборот, я ничем не ограничен и могу брать от жизни всё, что захочу, не только же тебе позволено размахивать деньгами… Как ты вообще стал врачом? Купил диплом на деньги дедушки? Я видел, как ты держал в руках инструменты: не очень уверенно и профессионально, — интересуется диагност, задетый за живое жалостью к себе, которую он напрочь не выносит. — Да что вы такое говорите? Я лучший на нашем потоке между прочим! — с пол-оборота заводится ординатор и забавно надувает щёки от негодования, при этом ещё и поджимая губы, от чего его лицо становится комичным. — Лучший на потоке в теоретической части? — выдвигает предположение Хаус, делая закономерный вывод, что раз у парня плохо с практикой, то тогда хоть в теории должно что-то получаться. — Доктор Хаус, лучше следите за своими подчинёнными, — вступает в диалог профессор Ча, и диагност замечает, что мужчина ловит своего подчинённого за запястье и начинает поглаживать его руку большим пальцем, лишний раз подтверждая, что отношения между ними далеко не дружеские, потому что насколько знает Хаус, в их стране за подобные прикосновения без согласия обеих сторон можно получить тюремный срок. — Не переживай за моих подчинённых, ко мне не так-то уж и просто попасть. Когда я распустил свою первую команду, то устроил целое соревнование среди врачей и интернов, чтобы выбрать только самых лучших и достойных находиться подле меня, — непонятно зачем рассказывает диагност и резко обрывает себя, всматриваясь в пейзаж за окном, но ничего не вызывает в нём отклика, поэтому он разочарованно закидывает в себя ещё парочку таблеток, глотая их без воды. Сухие пилюли неприятно встают на горле и не особо торопятся скатываться вниз по пищеводу, решив ненадолго задержаться, из-за чего Хаус пытается глотать слюну, но той слишком мало во рту и ситуация не изменяется, а под рукой не оказывается бутылки с водой, чтобы облегчить собственные страдания. — Остановите у того магазина, — просит врач, невольно признавая, что в этот раз без воды проглотить у него пилюли не выйдет, и он рискует подавиться ими и безвременно скончаться, так и не раскрыв тайну пациента. — Что-то случилось? Вам плохо, доктор Хаус? — интересуется сзади ординатор и даже подаётся вперёд, чтобы получше рассмотреть диагноста из своего положения. — Да, сбегаешь мне за водой? — стараясь придать себе как можно более печальный вид, спрашивает доктор и тяжко вздыхает, показывая, как трудно ему приходится, и прямо сейчас он даже не особо играет, учитывая, как неприятно таблетки царапают горло. Едва машина останавливается, как мелкий ординатор выпрыгивает из неё и со всех ног несётся к магазину, который, к счастью, оказывается круглосуточным, судя по вывеске, и тем самым спасает Хауса от безвременной кончины из-за вставших поперёк горла таблеток. «Хорошо иметь лакеев на подхвате… Надо бы и мне какого-нибудь ординатора в команду, который будет бегать мне за кофе и бутербродами в столовую, а то что я сам хожу и напрягаю свою больную ногу?» — рассуждает Хаус, наблюдая через окно за тем, как ординатор несётся обратно со всех ног, после чего дёргает дверцу со стороны диагноста и подаёт ему бутылку воды, предварительно открутив крышку. — Вот это сервис, — ахает Хаус и делает несколько больших глотков, смачивая горло и заставляя таблетки перестать цепляться за стенки и скатиться вниз в пищевод, где им самое место. — Что-нибудь ещё? Может, вас тошнит? Голова кружится? — спрашивает запыхавшийся парень, из-за чего слова обрывками срываются с языка, и ему приходится повторять их по нескольку раз, чтобы сложить в нечто внятное. — Нет, поехали дальше, — отмахивается диагност и ждёт, пока ординатор закроет ему дверь, даже не потрудившись пошевелиться. Парень быстро справляется с поставленной задачей и забирается в машину, а Хаус бросает взгляд на приборную панель, где на экране показан маршрут, и жирная стрелка переваливает за середину отмеченного пути, а ниже значится, что ехать им осталось всего лишь примерно пять минут. Когда они приезжают на место аварии, то уже ничего не напоминает о том, что случилось здесь под покровом ночи: никаких смятых машин и перевёрнутого автобуса, ровно как и служб спасения и полиции, однако если присмотреться, то можно увидеть поблёскивающее на асфальте мелкое крошево от фар и внешнего фасада автомобилей, кажется, Хаус даже различает кусочки, отколовшиеся от зеркала бокового вида, но как бы сильно он ни вглядывался в последствия аварии, в голове ничего не всплывает. — Ну как? Что-нибудь вспоминается? — подаёт голос хлыщ, и Хаус мгновенно огрызается. — Если ты заткнёшься, то дело пойдёт быстрее. Диагност раздражённо проходит вдоль тротуара на перекрёстке и замирает возле поцарапанного бордюра, ограждающего пешеходную часть от проезжей. Следы выглядят слишком свежими, и Хаус сразу же приходит к выводу, что они остались из-за неконтролируемого заноса автобуса в результате столкновения с машиной пожарных. — И долго нам тут бродить? — вновь возмущается сзади хлыщ, но диагност его толком не слушает, ощущая, как знакомо закладывает уши, предвещая начало видения, но тут рядом возникает корейский профессор, очевидно, в ожидании ответа, и галлюцинация-воспоминание рассеивается, не успев толком сформироваться. — Чтоб тебя… — злобно рычит Хаус и достаёт пузырёк с таблетками, отправляя в рот ещё парочку пилюль и сразу же запивая их водой, чтобы ускорить процесс. — Это что ещё такое? — предсказуемо возникает хлыщ, поймав диагноста с поличным, потому что тот даже не потрудился отвернуться, чтобы скрыть, чем занимается, слишком раздражённый, что ему помешали погрузиться в собственные воспоминания. Видимо, понимая, что ответа не будет, профессор вырывает пузырёк из рук коллеги, и его глаза вновь становятся комично огромными. Кажется, за последние сутки хлыщ так часто их выпучивает, что они вскоре у него вывалятся окончательно. — Вы свихнулись? Решили зажарить себе мозги? — вопит профессор на всю улицу, благо, сейчас ранее утро, поэтому поблизости нет людей, которые смогли бы оказаться невольными свидетелями их разборок. — Не зажарить, а всего лишь подстегнуть свои нейроны, чтобы помочь памяти активизироваться, — отмахивается Хаус и сильнее опирается на трость, почувствовав, как его ощутимо качнуло, но на ногах удержаться у него всё-таки удаётся. — Вы даже не удосужились прочитать побочные эффекты и показания к применению? — продолжает вопить хлыщ на всю улицу, поражая своей голосистостью и количеством слов за минуту: а Хаус то думал, что у мужчины проблемы с языком, поэтому он много не разговаривал, а, оказывается, у того просто не было повода повопить. — Листик с инструкцией был слишком длинным, — даёт очередную отмазку Хаус, вглядываясь то в бордюр, то в разбитый пластик на дороге, ожидая, когда его накроет волной либо галлюцинации, либо воспоминания. Последнее, конечно же, предпочтительнее. — У вас может произойти остановка сердца! — никак не унимается хлыщ, правда, теперь его голос звучит чуть глуше, будто профессор больше не в силах громко кричать, либо же у Хауса вот-вот начнутся видения. — Поэтому рядом со мной лучший кардиохирург Кореи, или статьи преувеличивают ваши успехи на этом поприще? — интересуется диагност, одновременно зля профессора и заставляя при этом замолчать из-за возмущения. Обернувшись, Хаус видит, как мир начинает плыть и терять краски, и стоящий рядом Сын Так будто бы кренится куда-то вправо, словно ведомый невидимой волной, либо же повинуясь руке художника, который плавно ведёт кистью и заставляет всю картинку поплыть в сторону. — Доктор Хаус? — зовёт его парень, и интонация его голоса крайне спокойная, хотя должна быть взволнованной или хоть чуточки озадаченной, да и голос как будто доносится откуда-то сбоку, словно ординатор не перед ним, а стоит где-то сбоку. Хаус медленно моргает. Автобус погружён в полумрак, словно водитель по какой-то причине решил сэкономить и не включать освещение в салоне, хотя на улице уже царит глубокая ночь, если судить по тьме за окнами, и лишь свет проносящихся мимо фонарей изредка освещает пассажиров, застывших и будто бы погрузившихся в размышления. Всех, кроме одного, сидящего сбоку и наблюдающего за ним чёрными блестящими глазами, от чего Хаус буквально кожей ощущает на себе взгляд и поворачивается, встречаясь глазами с Сын Таком. На парне тёмный костюм, светлая рубашка, галстук и брошь, но почему-то выглядит он несуразно, как будто одежда совсем не его, не подходит по фасону, хотя по размерам всё кажется вполне нормальным. — И снова ты, — вздыхает Хаус, крепче перехватывая в руке трость и облокачиваясь на неё, хотя вставать и не планирует. — Вы не рады видеть меня, доктор Хаус? — интересуется Сын Так, чуть наклонив голову набок, и его взгляд становится игривым. — Мне не нравится, что ты меня преследуешь, — поджимает губы диагност и окидывает взглядом автобус, лишний раз убеждаясь, что никто не обращает на них внимания, а транспорт не останавливается, и с улицы не доносится ни одного звука, из чего следует, что это всё происходит у него в голове, и Сын Так — попытка его подсознания подсказать ему что-то важное. — А может, это вы меня преследуете? — продолжает заигрывать с ним ординатор и скрещивает руки на груди, но выглядит это жутко несуразно, будто парень отчаянно пытается копировать чьё-то поведение, но в силу комплекции и характера выходит отвратительно. Такая надменная поза, скорее, больше в духе корейского хлыща, который ещё и раздувается вдобавок, пытаясь придать себе грозный вид, а вот у маленького ординатора этот жест выглядит как-то слишком уж по-детски. — Ты хочешь мне что-то сказать? — спрашивает прямо Хаус, цепляясь взглядом за знакомый кулон в виде кумихо, который почему-то находится поверх рубашки и галстука, хотя такие вещи обычно прячут, либо же надевают другую одежду, если хотят продемонстрировать украшение. «Почему в моём подсознании сидит этот парень, которого я едва знаю? Что если это не Сын Так на самом деле, а кто-то другой, но из-за травмы всё спуталось?» — Да, — отвечает ординатор и тут же продолжает, подтверждая мысли Хауса. — Кто я? — Во-первых, ты не говоришь, а спрашиваешь, а, во-вторых… я бы сказал, что ты ординатор из Кореи, Ко как-то там дальше, но ты явно не он, — замечает диагност и всматривается в лицо парня, ожидая реакцию на свои слова, которая может дать ему новую подсказку. — Потому что вы знаете, кто я на самом деле, — единственное, что говорит Сын Так и вновь замолкает. — Если бы знал, то спал бы сейчас в мягкой кроватке, пока ты кувыркаешься со своим хлыщом за стенкой, думая, что я не слышу, а у меня дома, между прочим, очень тонкие стены, — ехидничает Хаус, испытывая лёгкую толику разочарования из-за того, что загадка никак не желает решаться. — Кто я? — вновь повторяет вопрос Сын Так, вызывая у диагноста желание закатить глаза. — Да не знаю! — вяло огрызается он. — Думаешь, если спросишь меня ещё десять раз, то получишь иной ответ? Почему бы тебе сразу не сказать мне ответ? К чему эти загадки? — спрашивает Хаус и видит, как вздыхает ординатор, но ничего не говорит, отчего в его голове созревает новая догадка. — Ты тоже не знаешь кто ты… — Я знаю, что не даёт покоя вашему подсознанию, — уклончиво и в то же время предсказуемо говорит Сын Так. — У тебя должна быть какая-то подсказка. Дай мне её, и тогда мы оба узнаем ответ, — просит Хаус, но ординатор почему-то не торопится отвечать, будто бы задумывается над своими дальнейшими словами и тщательно подбирает их, чтобы не послать Хауса по ложному следу. — Мой кулон, — наконец произносит он, глядя в глаза диагноста и едва ли мигая, что становится даже немного жутко от того, насколько неестественно парень смотрит и выглядит сейчас. Хаус смотрит на девятихвостую лисицу и не понимает, как конкретно она может помочь сейчас. — Может, немного конкретизируешь? — пытается он добиться дополнительной информации, но питает слабую надежду, что его вопрос будет услышан. — Кто изображён на моём кулоне? — спрашивает Сын Так, и его губы трогает слабая улыбка. — Лиса. Дальше что? — нетерпеливо спрашивает Хаус, ожидая следующую подсказку, потому что пока не совсем улавливает логическую цепочку. — Кто я? — вместо следующей подсказки повторяет старый вопрос ординатор, и диагност нервно вздыхает: такими темпами они далеко не уедут. — Ну вот опять, — бормочет Хаус, рассматривая кулон Сын Така, который должен каким-то образом помочь ему. — Если следовать твоей логике, то получается, что ты у нас лиса, вот только я сомневаюсь, что со мной в автобусе ехала тогда лиса, животных не сажают в транспорт, особенно диких. — Кто изображён на моём кулоне? — повторяет свой вопрос ординатор, напрочь игнорируя пространный монолог Хауса и не оценив его иронию. Диагност пристально рассматривает девятихвостую лисицу, гордо задравшую мордочку и несущую в себе завуалированную подсказку, но, видимо, отёк мозга и куча лекарств негативно сказываются на нём, потому что мужчина никак не может понять, в чём дело. «Ладно, в прошлый раз он говорил, что это не просто лиса, а кумихо — оборотень, который может становиться как женщиной, так и мужчиной, соблазняет людей, а потом пожирает их печень. Это было сказано явно не просто так… Сын Так всё время в моём подсознании с этим кулоном. Он менял одежду, но не подвеску, а значит она — его часть, и раз он в моём сознании замещает чей-то образ, то лисица может конкретизировать кого именно. И кто же из моих знакомых подходит под образ лисы?» В голове всплывает лишь одно имя, и Хаус вздрагивает от того, как идеально и пугающе складывается картинка, но отказывается в это верить и отрицательно качает головой. — Нет! — отмахивается он от этого имени и начинает перебирать в голове ещё варианты, кто мог бы подойти лучше, кто должен подойти ещё лучше, чем этот идеальный вариант. — Кто я? — вновь спрашивает Сын Так, терпеливо ожидая, когда Хаус назовёт ответ. — Это… нелогично… «Это определённо нелогично! Начать хотя бы с того, как он вообще оказался со мной в автобусе? Он же ездит на машине и терпеть меня не может, так что он последний, кто мог оказаться со мной рядом. Это точно не он!» Хаус ищет в голове доводы, почему это кто-то другой, кто-то посторонний и незнакомый ему, но получается как-то слабо. Аргументы выглядят довольно вескими, но все они разлетаются в один момент, когда он вспоминает одну важную деталь. «Его сегодня не было в больнице! Такая жуткая авария, на ноги подняли практически всех, даже Нил примчался в ночи, а его не было. Уж ему-то сейчас нужно как никогда выслуживаться перед ним, но он не появился… не появился или я просто сам не увидел его во всей этой суматохе?» — Кто я? — упорствует Сын Так, и Хаус понимает, что как бы сильно он не пытался найти другой вариант, его просто нет, потому что в его подсознании новенький ординатор заменил не кого-то постороннего, а того, с кем связан сам, и кого Хаус знает уже очень давно, и это становится финальной нотой. — Ён… — выдыхает ответ Хаус, и мир тут же приходит в движение: за окном больше не мерцает призрачный свет, разбивающий тьму, а мелькают дома ярко-освещённой улицы, пока автобус куда-то едет, и напротив него сидит Ён, скрестив руки и со скучающим выражением лица прижавшись виском к холодному окну, всем своим видом показывая, что он не хочет здесь находиться, но по какой-то причине он всё-таки здесь, едет вместе с Хаусом. Откуда-то доносятся сирены, которые становятся громче по мере приближения, и когда автобус начинает поворачивать на перекрёстке, Хаус видит за окном, к которому прижимается Ён, огни пожарной машины, которая мчится прямо на них, но ничего не успевает сделать или сказать, потому что удар происходит мгновенно, и их начинает заносить. Салон наполняется криками напуганных пассажиров и звуками разбившегося стекла, но всё это тонет в оглушающей сирене пожарных, врезавшихся в них. Напуганные люди цепляются за поручни, пытаясь удержаться на месте, пока их автобус от силы удара продолжает заносить и, очевидно, водитель не справляется, потому что корпус кренится, и автобус валится на бок, порождая новую волну криков. Хаус теряет трость и, не удержавшись, падает, больно приложившись головой обо что-то, и весь мир меркнет у него перед глазами. В сознание его приводит ноющая боль где-то в районе затылка, к которой примешиваются всхлипы и стоны. Диагност открывает глаза, но сперва не видит ничего, потому что в салоне нет света, и только уличные фонари пытаются худо-бедно осветить их. Постепенно его взгляд вылавливает отдельные фигуры лежащих рядом пассажиров: слева от него лежит девушка, чьё лицо полностью залито кровью, текущей изо лба, а справа… справа от него лежит Ён, который открывает глаза и пытается приподняться, но тут же стонет от боли, и диагност мгновенно находит причину: из бедра коллеги торчит отломившийся железный поручень, пробивший его насквозь. Ён что-то бормочет и запрокидывает голову, прикрывая глаза, что сразу же подстёгивает Хауса предпринять попытку перевернуться и доползти до мужчины, очевидно, теряющего сознание от потери крови и болевого шока. «Надо помочь ему… Вряд ли он сейчас может сам о себе позаботиться…» Возня поблизости привлекает внимание Ёна, потому что он чуть поворачивает голову на Хауса и открывает глаза, но не предпринимает никаких действий, подтверждая мысли диагноста о том, что у него сильный болевой шок. Из-за неудачного освещения Хаус не может понять, насколько всё плохо, поэтому кладёт руку на бедро Ёна, стараясь не задеть торчащий поручень, и его ладонь сразу же намокает. «Чёрт, похоже задета бедренная артерия. Нужно срочно наложить жгут, иначе он быстро потеряет очень много крови…» Хаус осматривает Ёна, ища то, что может сойти за жгут, и цепляется взглядом за галстук коллеги: он не припоминает, чтобы тот раньше носил их, но по какой-то причине явился в нём сегодня на работу и сейчас это может спасти ему жизнь. — Давай перетянем галстуком… — говорит он, на что Ён слабо кивает и пытается ослабить узел возле шеи, но у него дрожит рука, поэтому Хаус подползает чуть ближе и сам всё делает, снимая галстук с чужой шеи и быстро развязывая его, после чего возвращается к ноге Ёна и перетягивает ему импровизированный жгут выше полученной раны. — Мне холодно… — слабым голосом шепчет Ён, силы которого стремительно угасают с каждой каплей теряемой крови. — Не теряй сознание, будь со мной, хорошо? — просит Хаус. — Слушай мой голос, ладно? Помощь уже в пути, нужно только чуть-чуть продержаться… Диагност осматривается в поисках того, что можно использовать для написания времени наложения жгута, но, разумеется, вряд ли сейчас ему дадут перманентный маркер и бумажку, поэтому остаётся только писать кровью на лбу Ёна, благо её тут более чем достаточно, но прежде, чем Хаус успевает совершить задуманное, его кренит в сторону и последнее, что он слышит, встревоженный голос Ёна, зовущий его по имени.

***

Ему так плохо, что буквально хочется умереть, поэтому лицо хлыща, встревоженно склонившегося над ним, — последнее, что он хочет увидеть перед смертью, ровно как и ощутить его прикосновения к себе. В любой бы другой ситуации он бы обязательно отпустил какую-нибудь сальную шуточку про то, что он так хорош собой, что хлыщ решил променять молодого и богатенького ординатора на него, но сейчас ему не до шуток. — Пульс появился. Он приходит в себя, — шепчет чей-то встревоженный голос, и давление с груди пропадает. Кажется, у него произошла остановка сердца, а корейский хлыщ первым среагировал и бросился оказывать ему первую помощь. Хоть в чём-то он оказался полезен помимо неуместных комментариев и хождения с постным видом по пятам. — Ён… — выдыхает Хаус и чувствует на своём лицо чужое дыхание: кажется, хлыщ наклоняется к нему, чтобы услышать, что он там бормочет. — Там был Ён… — повторяет он чуть более окрепшим голосом, — в автобусе… — Что он там бормочет? — спрашивает ординатор Ко рядом, видимо, помогавший хлыщу откачивать его прямо посреди улицы на рассвете. Картина, достойная кисти художника. — Говорит… — Хаус впервые слышит столько неуверенности и страха в голосе профессора. — Говорит, что был в автобусе с Ёном… — Что? — переспрашивает ординатор и, кажется, фыркает — Хаус не берётся утверждать наверняка, потому что в ушах шумит кровь, да и голова ещё кружится. — Ён в больнице на сутках. Он сам говорил, что начальник поставил ему несколько смен подряд, а сейчас ещё и эта авария, так что у Ёна работы прибавилось. — Вы видели его ночью в неотложке? — спрашивает диагност, пытаясь приподняться, но сил у него нет, благо, профессор понимает его намерения и кладёт его голову себе на колени. — Всех на уши подняли с этой аварией, так что там было много врачей… — уклончиво отвечает ординатор, нахмурившись, и по его лицу Хаус понимает, что парень пытается вспомнить, когда в последний раз видел своего брата. — Если его оставили в больнице, то как он попал в автобус? — спрашивает хлыщ, на что Хаус пожал бы плечами, да сил совсем нет. — Не знаю… не помню… — выдыхает Хаус и видит, как ординатор хватает телефон и начинает судорожно водить пальцами по экрану, после чего прикладывает аппарат к уху и замирает, кусая нижнюю губу. Диагност слышит, как из динамиков доносятся долгие гудки, которые спустя минуту прерываются женским голосом, предлагающим оставить голосовое сообщение для абонента, не имеющего возможности ответить сейчас. — Он не берёт трубку… — упавшим голосом шепчет Сын Так и бледнеет, переводя взгляд с телефона на профессора. — Может, он занят на операции? — предполагает тот, и Хаус слышит, как неуверенно звучит он. «Всё сходится… Всё это время они были правы: я бы не стал так убиваться из-за кого-то постороннего… Я так зациклился, потому что это был мой коллега… Вот что мне пыталось сказать моё подсознание… Логично, что я забыл его из-за травмы, но чувствовал, что это было важным для меня… нелогично, что он каким-то образом попал из больницы со мной в автобус ночью… Где он может быть сейчас? Может, он…» — Карточка… — внезапно вспоминает диагност. — Карты пациентов, присланные из Городской больницы… Там был один… — слова даются ему с трудом, но Хаус упрямо продолжает, — мужчина… неопознанный… без документов… Поступил с колотой раной бедра и повреждением печени… — Нет… — шепчет ординатор, бледнея всё больше с каждым новым словом Хауса, и в его глазах читается откровенная просьба к диагносту замолчать, но тот не может подарить ему такую роскошь. — Я вспомнил… Ён был вместе со мной в автобусе… Это он умирает…

Can't stop, I keep obsessing Over and over again