Глава 4.
27 августа 2022 г., 22:49
— Вот и дом.
— Это гораздо больше, чем просто «дом».
Так и есть: дом Нагито огромен. Хотя, на взгляд Хаджимэ, «дом» — далеко не самое подходящее слово.
Это особняк по всем параметрам: гигантское сооружение из камня и позолоченного железа, похожее на картинку из глянцевых журналов, которые любит полистать мать Хаджимэ. Нагито указал на него ещё до того, как они свернули на дорогу, и его трудно было не заметить — четыре дымовых трубы и высокая остроконечная крыша, виднеющийся над деревьями, не оставили и шанса на скрытность. Хаджимэ прямо-таки чувствует запах денег, а ещё чего-то крайне солёного. Почти как…
— У меня есть частный пляж, — как бы между делом бросает Нагито, словно читая чужие мысли. — Я бы показал, если б погода была получше. Всем там очень нравится.
— Оу, эм, да ничего страшного. Я всё равно без плавок.
— Ты забавный, Хаджимэ, — тихо хихикает Нагито, прикрывая рот ладонью. — У меня есть запасные. Мог бы и одолжить.
Хаджимэ не отвечает. Крупные капли дождя ритмично барабанят по машине, Нагито рассеянно дёргает торчащую из рукава куртки нитку, и вновь воцаряется приятная в своей необычности тишина. Она комфортная, не напряжённая, и, как ни странно, Хаджимэ жалеет, что им не нужно ехать подольше — они уже у ворот. Он бы хотел поездить так ещё немного.
— А-а-а, точно. — Тишину в конце концов разрывает голос Нагито. Он смазанным движением указывает налево, пригибая голову и доставая что-то из бумажника. — Проведи этим по вон тому датчику.
Он протягивает Хаджимэ карточку, на которой нет ничего разборчивого, кроме витиеватых инициалов «НК». Она от ворот, — потому что, понятное дело, у дома Нагито не может не быть ограды, — и всё происходит как в кино: карточка считывается, и механический голос монотонно произносит: «С возвращением».
— Это не очень безопасно, Нагито, — хмурится Хаджимэ, протягивая карту обратно. — Что, если ты потеряешь её и кто-то воспользуется ей, чтобы пробраться к тебе?
Нагито снова хихикает — также сдавленно и словно задыхаясь, как он любит.
— На ней нет адреса. Если человек ещё и сможет определить, от чего она, что ж... я буду более чем впечатлён.
— Там твои инициалы, — сухо замечает Хаджимэ.
Нагито жмёт плечами и чересчур сосредоточенно убирает карту на место.
— Не каркай, Хаджимэ. Я ни разу её не терял за все эти годы, но теперь, когда мы поговорили об этом, это обязательно случится.
Краем глаза Хаджимэ замечает, как губы Нагито изгибаются в улыбке. Маленькой, но искренней, а глаза загораются искорками озорства.
— Заткнись, — закатывает глаза Хаджимэ и проклинает ухмылку, которая расползается на его собственном лице.
Подъездная дорожка кажется бесконечной. Она гораздо длиннее, чем казалось изначально, по бокам её обрамляют идеально подстриженные деревья — высокие, величественные. Хаджимэ кажется, что он подъезжает к замку. Что, если поразмыслить, автоматически делает Нагито принцем. Хотя Нагито кажется далёким от голубых кровей.
Он выглядит довольно потрёпанно для человека своего достатка: мешковатая футболка, полинявшие чёрные джинсы... Пальто выглядит дорогим, но старым — судя изношенному низу, ей не меньше нескольких лет. Да и держится Нагито совсем не по-королевски — особенно вжимая голову в плечи и пряча лицо в тени.
— Ты там что, засыпаешь? — спрашивает Хаджимэ заметив, как голова Нагито склоняется, словно юношу сильно клонит в сон.
— Нет, — звучит приглушённый ответ. Больше Нагито ничего не добавляет и головы не поднимает — Хаджимэ нутром чувствует, как разительно меняется атмосфера. Он понятия не имеет, что могло расстроить Комаэду, но и спросить не решается. Они не так давно друг друга знают, чтобы он мог вот так лезть в душу.
Последний поворот подъездной дорожки преодолевается в тишине. Высокий фонтан с обеих сторон огибает каменная кладка, создавая вид круглой дорожки, имеющейся, похоже, при каждом особняке. Фонтан удивительно красочный: он сложен из розоватого камня, сверкающего в свете фар, и окружён клумбами лаванды и лилиями на изящных длинных стеблях.
— Паркуйся, где хочешь, — бубнит Нагито, всё ещё не поднимая головы.
Эта фраза из тех, на которые Хаджимэ не видит смысла отвечать, так что он просто подгоняет машину почти впритык к крыльцу.
«А теперь начинается самое неловкое», — думает Хаджимэ, потому что он не имеет ни малейшего понятия, какие правила в ситуации «я подбросил своего около-папика к его мегаособняку». Единственное, что приходит на ум, — смехотворные и неправдоподобные планы, которые, по мнению Казуичи, являются залогом успешного свидания. Вот только это не свидание, да и Хаджимэ кажется, что беспокоить его должно другое: например, что гложет Нагито, который до сих пор сидит на сиденье сгорбившись, будто бы опасаясь чужих взглядов.
Хаджимэ прекрасно понимает, что пялится, и отлично знает, насколько это грубо, но между внезапно странным поведением Нагито и неминуемой надобностью завершить встречу так, чтобы не выставить себя идиотом, его мозг будто начинает коротить.
Так что он однозначно безмерно рад, когда Нагито подаёт голос.
— Не хочешь зайти, Хаджимэ?
Поначалу голос Нагито ровен и твёрд, но к концу предложения он превращается в нечто неумолимо лёгкое, что в любой момент может унести малейшее дуновение ветерка.
— Ты… ты не обязан, конечно, — продолжает он, не давая Хаджимэ ответить. — Я понимаю, если нет. Ты и так потратил на меня очень много времени, и просить ещё даже об одной минуте твоего времени было бы эгоистично. У тебя наверняка есть дела поважнее — учёба, друзья, и тебе вряд ли захочется…
— Нагито, — решительно перебивает Хаджимэ. — Какой смысл задавать вопрос, а потом не давать мне ответить?
Звук, который издаёт Нагито, нечленораздельный и бессвязный. Он выглядит обескураженным: его рот нервно перекошен, а руки сжаты на коленях.
— Мне не стоило спрашивать, — вот и весь его ответ.
Зрелище жалкое, но Хаджимэ ни в жизнь не признается, что ему жаль юношу. Никому не по душе жалость, да и вообще, надо отдать ему должное за смелость. Как бы мало сейчас это ни значило для настолько расстроенного Нагито.
— Да, не стоило, если ты и правда думал, что я откажусь, — то, как он наслаждается тем, что Нагито сутулит плечи и втягивает голову, жестоко. — Но я не откажусь. Так что хорошо, что ты спросил.
— Это было очень некрасиво, Хаджимэ. — На что Хината лишь жмёт плечами — да, было, и отнекиваться или оправдываться он не собирается.
— Тогда я могу заглушить двигатель? — он жестом указывает на ключи, всё ещё торчащие в гнезде зажигания. Нагито интенсивно кивает, запинаясь, бормочет: «Конечно, Хаджимэ» — и ещё что-то, чего Хаджимэ уже не разбирает, и неуклюже толкает дверь, чтобы вылезти. Дождь всё ещё льёт, поэтому Хаджимэ трусцой огибает машину и, преодолевая несколько ступенек за прыжок, взлетает на крыльцо.
Нагито следует за ним, не обращая внимания на ливень, и проплывает мимо Хаджимэ к прочной дубовой двери. Она выглядит слишком тяжёлой для кого-то с комплекцией Нагито, но, к большому удивлению гостя, дверь распахивается без усилий.
— Ты не запираешь дверь? — не веря своим глазам спрашивает Хаджимэ.
— Конечно нет. Ты же видел ворота.
Что так себе оправдание, но Хаджимэ не собирается его оспаривать.
Каким-то образом дому Нагито внутри удаётся выглядеть даже более помпезно, чем снаружи. Они входят в прихожую — огромную комнату из холодного бедного мрамора с высокими серыми стенами. Хаджимэ смотрит вверх, вверх, вверх — на потолок, находящийся на высоте, наверное, трёх этажей.
— Можешь повесить пиджак тут.
Голос Нагито раздаётся из соседней комнаты, и Хаджимэ понимает, что он, аки турист, слишком занятый разглядыванием всего подряд, остался в прихожей один. Он моментально направляется туда, откуда донёсся голос, и почти врезается в Нагито, когда тот выходит из гардеробной. Каким-то чудом его зелёное пальто пережило дождь без единого пятнышка. Оно осталось идеально сухим, чего не скажешь о верхней одежде Хаджимэ, так что Нагито оказалось достаточно просто разуться. Их разница в росте, как сумел подметить Хината, проходя мимо, стала ещё меньше.
Нагито стоит за дверью, беспокойно перебирая руками одежду, пока Хаджимэ вешает пиджак. От этого у него возникает ощущение клаустрофобии — он и не думал, что такое может случиться в огромном доме. Один только гардероб размером с кухню его общежития — что, конечно, не такие уж и габариты, но всё же резко контрастирует с теми стеснёнными возможностями, к которым он давно привык.
— Я не знаю, чем мы займёмся, Хаджимэ. Как я и говорил, у меня редко бывают гости, так что особо нечем… — Нагито замолкает. Он хмурится и уводит взгляд в сторону, подбирая подходящее слово. — ...развлекать.
— Ты уже три раза про это говорил. Всё нормально. — Хаджимэ не хочет прозвучать резко, но, увы, именно так и звучит — для Нагито уж точно, потому что он делает шаткий шаг назад, когда Хаджимэ выходит из гардеробной. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком.
— Да, но что, если твоё хорошее отношение ко мне — притворство? — парирует Нагито, руководствуясь своей собственной, никому, кроме него самого, не понятной логикой. Хотя Хаджимэ понемногу начинает понимать ход чужих мыслей.
— С чего это вдруг?
Вопрос заставляет Нагито замереть. Он смотрит на Хаджимэ, словно тот за секунду отрастил себе три головы, а ещё так, будто он безнадёжно туп.
— А почему… почему бы и нет? Хаджимэ, — осторожно начинает Нагито. Он тянет имя в три длинных слога, и голос на последнем очень сильно притихает.
Похоже, он искренне ждёт ответа. И это проблема, потому что Хаджимэ не знает, какого именно ответа он ждёт и зачем он ему нужен.
— Я не лгу, чтобы не задеть чьи-то чувства, Нагито. Это не настолько важно для меня.
Как ни странно, это успокаивает Нагито. Он слегка оживляется, пусть Хаджимэ и ожидал прямо противоположной реакции.
— О, ну... ладно. Приятно слышать. Я рад, — напыщенно отвечает он — уже не так плавно и элегантно, как прежде.
«Элегантно? — мысленно переспрашивает сам себя Хаджимэ. — А это откуда взялось вообще?»
То, как быстро в его голове появился этот эпитет, тревожит едва ли больше того, что Хаджимэ не может не согласиться с такой характеристикой. Однако сейчас у него нет времени на размышления, потому что Нагито смотрит на него своими большими кукольными глазами, словно ожидая, что Хаджимэ расскажет ему, почему солнце встаёт каждое утро.
— Тогда, может, показать тебе мою веранду?
— Что? Я что, прошёл какой-то тест, и ты теперь решил, что я заслужил экскурсию по всему дому? — вообще, Хаджимэ шутит, но в то же время он был бы не против получить ответ.
— Ты ничего не ответил, значит, ты был искренен. Если бы ты лгал, то постарался бы отвлечь меня от того, насколько грубым было это замечание. — Улыбка Нагито намекает, что он каким-то образом перехитрил Хаджимэ, и это выводит из себя больше, чем хотелось бы. Разговор с Нагито — то ещё загадочное испытание.
Куда более загадочно разве что то, что, когда Нагито берёт Хаджимэ за руку, Хината позволяет ему это сделать без малейшего сопротивления. Он ведёт Хаджимэ через гостиную, заставленную глянцевой чёрной мебелью, игровую комнату — слишком уж нетронутую, чтобы думать, что ей хоть раз пользовались, — музыкальную комнату с роялем, который стоит, вероятно, как минимум миллион долларов, и наконец в ту самую оранжерею.
Это вовсе не то, чего ожидал Хаджимэ. Здесь пудрово-розовые диванчики, прозрачные занавески, подушки с пастельными цветами и большими пёстрыми стразами в центре, мерцающие огни в высоких золотых фонарях и такой мягкий ковёр, что Хаджимэ не может найти причины придраться к нему. Это место какое-то девчачье и мягкое, и оно так неуместно выделяется в сравнении с холёным декором и острыми углами, заполняющими остальной дом.
— Что думаешь, Хаджимэ?
Хаджимэ думает, что попал в комнату, подходящую для феи Драже. Он хочет пошутить по поводу женственности, но он ещё не до конца понял чувство юмора Нагито и не знает, насколько удачной выйдет такая шутка. Он вспоминает о деньгах, покоящихся в кармане его пиджака, и решает не рисковать. Кроме того, видно, что Нагито счастлив, когда устраивается на горе подушек одного из диванов. Он прижимает одну из них к груди так мило и невинно, что Хаджимэ бы почувствовал себя ущербно грубым, посмейся он над чем-либо сейчас.
— Это… конечно, не то, что я представлял, — осторожно начинает он. — Но окна — просто чудо.
И говорит он это искренне. Стены здесь почти не видно — только ряды окон, выходящих на пышный сад и тусклый берег, едва различимый издали. В хорошую погоду здесь, должно быть, можно принимать солнечные ванны.
Полукомплимент, кажется, вполне устраивает Нагито. Он лучезарно улыбается, зажмурившись, словно смакуя что-то. Через секунду один глаз открывается и впивается в Хаджимэ, всё ещё мнущегося у входа.
— Присаживайся, Хаджимэ! — щебечет Нагито. — Глупо так стоять.
Что ж, возможно, так оно и есть. Но сейчас он лицом к лицу сталкивается с внутренней дилеммой, что никак не облегчает выбор места для приземления. Здесь два дивана, расположенных на удобном для разговора расстоянии, и Хаджимэ не знает, какой выбрать. Он мог бы сесть прямо рядом с Нагито, но не будет ли это слишком бесцеремонно? Они друзья, да, но диваны такие маленькие, что им однозначно будет тесновато вдвоём. Но не сочтёт ли Нагито грубостью, что он сядет на другой? Это кажется более очевидным вариантом, учитывая, что в реальной жизни они встретились всего три часа назад, хоть Нагито и не выглядит как человек, которого волнуют такие мелочи.
— Что случилось? — Нагито встаёт, всё ещё крепко прижимая к себе одной рукой подушку, и преодолевает незначительное расстояние между ним и Хаджимэ. Очевидно, Хината затянул с выбором, и отсутствие реакции встревожило Нагито.
— Ничего, я просто… — он собирается сморозить какую-то ересь о наслаждении видом на океан, но Нагито перебивает его, опять взяв за руку.
— Не стесняйся, Хаджимэ! Мне было бы очень приятно, если бы ты сел рядом. Хотя, конечно, я пойму, если тебе это противно.
Он никогда не слышал, чтобы кто-то говорил о себе настолько плохо, притом так бодро и беспечно. От неожиданности Хаджимэ становится достаточно податливым, чтобы Нагито смог утянуть его за собой, усаживаясь на диване. Что ж, он был прав: диван слегка тесноват для двоих, так что колено Нагито оказывается прижатым к его бедру. Оно впивается прямо костью, и это слегка неудобно, но не так уж и неприятно.
— Так нормально? — спрашивает Нагито. И нет, это не совсем нормально, потому что он находится в особняке человека, который оплатил его обучение, и они почти что сидят в обнимку, но Хаджимэ это вроде как даже нравится, и это что-то новенькое.
— Нормально.
— Точно? — Нагито ёрзает, и его колено скользит выше по ноге Хаджимэ. Теперь оно находится на середине бедра.
— Если бы не было, я бы сказал.
Нагито хмыкает, словно что-то обдумывает. Скорее всего, он хочет как-то возразить, и от одной только мысли об этом у Хаджимэ начинает пухнуть голова.
— Ты такой честный, Хаджимэ. Это заставляет тебя думать, что ты лучше других?
На его лице расцветает кривоватая улыбка. Это наполовину ухмылка, наполовину искренний оскал, и она поразительно к лицу Комаэде. Этот Нагито так отличается от того, который был в кафе, — он более расслабленный и откровенный, менее неуверенный. С одной стороны, это весьма приятно, но, с другой стороны, странно. Может, Нагито из тех, кому нужно время, чтобы раскрыться — Хаджимэ сам иногда такой, — так что проще всего списать подобные манеры на это, а ещё на чувство безопасности и комфорта, которое приходит от нахождения в собственном доме.
— Думаешь, что весь из себя такой смешной, да? — ворчит Хаджимэ. Но голосе его нет и капли злобы — оба это понимают. Нагито смеётся — чистым, как перезвон колокольчиков, смехом, — и это заглушает ритмичный стук дождя по окнам. Его колено соскальзывает с бедра Хаджимэ.
Как ни странно, Хаджимэ почти что обидно, что этот физический контакт прекращается.
— Не думаю, что я хороший шутник. Совсем нет, — отвечает Нагито. Улыбка чуть слабеет. Звучит он так серьёзно, что Хаджимэ не может определить, шутит он или говорит, что думает.
— А ведёшь себя, как заядлый комик, — парирует Хаджимэ, находя это уместным.
Они смеются, и Нагито кутается в своё пальто. То, что Хаджимэ здесь, рядом с ним, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но, сколько бы раз Нагито ни моргал, он всё ещё тут, свернувшийся на противоположном краю дивана. Он чувствует лёгкость и слабое головокружение. Как будто он может улыбаться до конца своих дней.
Честно сказать, он уже даже и не помнит, когда в последний раз у него кто-то был в гостях. Кроме Джунко, Мукуро и иже с ними — они не в счёт. Он никогда не чувствовал себя по-настоящему счастливым в их компании.
— Никогда раньше не видел таких волн.
Голос Хаджимэ отрывает Нагито от его мыслей. Тот повернулся к окну, пристально глядя на что-то, чего Нагито не видит. Было бы так просто прижаться к нему, преодолеть несколько драгоценных сантиметров, чтобы увидеть, что же так заинтересовало Хаджимэ. Но это было бы странно — потому что, так или иначе, всё в исполнении Нагито странно, — поэтому делать он этого не станет.
— Иногда мне кажется, что океан однажды просто поглотит этот дом, — подмечает Нагито. Его голос отрывает Хаджимэ от окна. — Разве это не было бы ужасным везением?
— Было бы, — на автомате выдаёт Хаджимэ. Как загипнотизированный. Нагито смотрит на него — он смотрит в ответ, и в глубине бесконечных глаз штормового цвета плавает нечто неприкосновенное. Что-то, что напоминает Хаджимэ об авиакатастрофах, горящих зданиях и об отчаянии, которое удерживается на тоненькой ниточке.
— Ты когда-нибудь думаешь о том, что однажды всех нас не станет?
А Нагито выглядит таким крошечным. С запястьями тонкими, как птичьи крылья, бледной кожей, которая почти что светится в слабом приглушённом свете. Почти как призрак. Бесплотный. Эфемерный. Не от мира сего.
— Не знаю, — шепчет Хаджимэ. Ему кажется неуместным говорить в полный голос, и что-то в глубине горла мешает ему даже попробовать. За окном волны бьются о берег. Вдалеке мигают красно-белые огни — несчастный корабль мечется среди волн, и Хаджимэ невольно задумывается: каково это — тонуть?
— А я думаю.
Дыхание Нагито невесомо касается его лица, и Хаджимэ сомневается, что расслышал бы слова, стой они чуть дальше друг от друга. Это должно настораживать, но почему-то кажется правильным: словно они последние люди на Земле, запертые в этом особняке у моря, и это священно. Губы Нагито расплываются в злобной улыбке. Он выглядит обезумевшим.
— Нагито. — Голос Хаджимэ звучит слишком громко — Нагито вздрагивает. Он не отвечает — да и на что отвечать-то? Вопроса не прозвучало. Вместо этого он смотрит поверх плеча Хаджимэ в никуда и на всё кругом одновременно. Так они и сидят молча: Нагито, пялящийся в пустоту, и Хаджимэ, разглядывающий секущиеся концы его волос.
— Ты в порядке? — наконец спрашивает Хаджимэ. Нагито выглядит странно умиротворённым, и кажется некорректным вырывать его из этого состояния. Но нельзя отрицать, что, пусть эта ситуация кажется поразительно нормальной, она всё равно невероятно странная.
Нагито моргает раз, другой, и только потом снова оказывается в оранжерее. Мысленно, во всяком случае, потому что он выглядит так, будто пытается восстановить соединение. Он поворачивает голову к Хаджимэ, глаза реагируют на движения с заметным опозданием, и он выглядит таким виноватым, когда наконец встречается взглядом с Хаджимэ.
— Ох! Я ужасный хозяин, не так ли? Ты не хочешь чего-нибудь поесть?
— Я…
Нагито вскакивает с места, нечаянно перебивая Хаджимэ, и при этом сам спотыкается в этой спешке. Он опасно наклоняется вперёд, вытянув руки, чтобы смягчить падение. Хаджимэ на каком-то инстинктивном уровне выбрасывает руку вперёд, чтобы поймать его, но Нагито отшатывается в сторону, стоит Хаджимэ прикоснуться к нему. Он восстанавливает равновесие удивительно быстро для такого физически неустойчивого на вид человека.
— Пожалуйста, никуда не уходи. Я скоро вернусь.
Нагито выбегает из комнаты с такой скоростью, какой Хината отнюдь не ожидал. Однако, когда Комаэда произносит эти слова, он не упускает из виду его отстранённый взгляд — словно он всё ещё где-то далеко-далеко. Где-то, куда Хаджимэ не добраться.
Дождь стал гораздо громче, когда он остался один. Ливень всё ещё приглушён толстыми стёклами, но без отвлекающего Нагито заметить барабанную дробь капель куда легче. Он подумывает написать Казуичи и Фуюхико, чтобы дать им знать, что с ним всё в порядке, но сейчас ему совсем не хочется отвечать на уйму вопросов.
К тому же возвращение Нагито оказывается вопросом короткого времени. Он входит в комнату с тарелкой изысканных итальянских печений и в компании девушки с каштановыми волосами. Девушки с каштановыми волосами, сонными розовыми глазами и нежными губами бантиком, которую Хаджимэ узнаёт мгновенно.
— Чиаки?
Это она, иначе быть не может. Они не виделись десять лет, но Хаджимэ узнал бы свою старую лучшую подругу где угодно.
— Хаджимэ?
Она надлежащим образом ставит чайный сервиз на один из столиков, а затем всё же поворачивается к нему лицом. Её глаза блуждают по его фигуре — она не уверена, что это действительно он, но, когда их взгляды наконец встречаются, она моментально расплывается в улыбке.
— Хаджимэ! — повторяет она и бросается вперёд с распростёртыми объятиями. Нагито неловко стоит в стороне от них. Он знает, что пялиться невежливо — уж больно часто он это делает, о чём обожает напоминать Джунко, — поэтому после минутного наблюдения за обнимающимися, он поспешно занимается расстановкой чайных принадлежностей. Чашка для Хаджимэ, чашка для себя, две ложки и сахарница — а они до сих пор обнимаются.
Голос Чиаки мягко перекрывает звон столового серебра. Нагито не должен подслушивать — это не его дело, но он не может ничего поделать в таком маленьком пространстве. Голос Хаджимэ присоединяется к ней, и они просто друзья, болтающие между собой, — наверное так, Нагито не может ручаться за это, — но от этого такое ощущение, словно в грудь засыпали измельчённое стекло. Внутри него вспыхивает смех, и он сильно закусывает губу, чтобы сдержаться. Так сильно, сам удивляется, как не прокусывает кожу.
— Всё хорошо, Нагито?
Он понимает, что разговор смолк. Нагито понятия не имеет, когда они замолчали, но на полу валяется ложка, а сахарница опрокинута — когда случилось это он тоже не в курсе.
— Я… я в порядке. Просто неуклюж. Прошу прощения.
Он машинально наклоняется, чтобы поднять ложку. И Хаджимэ, и Чиаки смотрят на него, но молчат — значит, он испортил их времяпровождение.
— Давай я принесу новую, — Чиаки — кроткая, милая, совершенная Чиаки — делает шаг вперёд и берёт выпавший прибор из его рук. Он бесполезно сжимает его, как потерянный ребёнок. — Садись. Отдыхай, Нагито.
Она мягко подталкивает его в плечи, чтобы усадить в одно из кресел. Он чувствует аромат её духов, когда она наклоняется, чтобы ссыпать часть сахара обратно в сахарницу.
— Ты тоже садись, Хаджимэ. Было очень приятно снова увидеться.
Нагито не может упустить из виду то, как они обмениваются улыбками, когда Хаджимэ опускается на своё место.
— Да… Не верится, что ты всё это время была здесь, а я даже не знал.
От этого зрелища Нагито почему-то становится дурно, поэтому он занимает себя разливанием чая и выбором пирожного, пока они прощаются. Он расслабляется, только когда слышит, как закрывается дверь.
Хаджимэ не говорит ни слова, но на лице его застывает выражение чего-то, приближённого к блаженству. Он выглядит легче, держится немного иначе, и это слишком сильно давит на грудь Нагито.
— Так, — Хаджимэ поднимает взгляд на произнесённое со вздохом слово, — откуда ты знаешь Чиаки?
— Она была моей лучшей подругой до средней школы. В седьмом классе её семья переехала, и мы пытались поддерживать связь, но со временем это стало слишком сложно. У каждого были свои дела, своя жизнь. — Хаджимэ тихонько постукивает ложечкой по краю своей чашки, как в кино. Это заставляет его чувствовать себя изысканно, пусть даже звук эхом разносится по тихой комнате. — Я не знал, что она переехала обратно. Мы не общались… ну, наверное, почти шесть лет.
— А, понятно. — Нагито балуется с ложкой в своей чашке: водит ею по дну, крутит, вертит, несмотря на то, что даже не добавлял сахар. — Ты можешь навестить её, если хочется. Не чувствуй себя обязанным оставаться со мной.
Его глаза слишком блестят, его улыбка слишком широка, но тон, которым он это произносит, искренен.
— Я серьёзно, правда, — продолжает Нагито. — Она была твоей лучшей подругой. Уверен, увидеть её снова спустя восемь лет важнее, чем пить чай и смотреть на дождь с кем-то вроде меня.
И это занятно. Если бы Хаджимэ услышал это предложение до того, как встретил Нагито, до того, как уселся здесь, он бы согласился. Он бы вскочил со стула в ту же секунду, как ему предложили, и рванул бы к Нанами без оглядки. Но сейчас такая мысль кажется неправильной. Он не видел Чиаки восемь лет — она не та, кого знал Хаджимэ. А Нагито?
Нагито он знает здесь и сейчас. А всё, чего он не знает, хочется изучить. Так что, если честно, выбирать не приходится.
— Нет, мне и здесь хорошо. Мне нравится тут.
От его глаз не ускользает, как Нагито застывает и как его лицо на мгновение слегка морщится. Он явно не ожидал такого ответа, и это выбивает его из колеи.
— Это то же самое, чем мы занимались в кафе, — слабо возражает Нагито. В его словах нет убеждённости, и Хаджимэ знает, что он говорит это просто потому, что сам всё ещё не уверен.
— Да, то же самое. Но это не отменяет того факта, что мне хорошо. — Он завершает фразу выразительным глотком чая, прикрывает глаза и откидывается назад с показной расслабленностью. Когда гость опускает чашку и снова смотрит на Нагито, всё его существо сосредоточено на Хинате. Его глаза сфокусированы настолько крепко, словно Хаджимэ — единственное, что имеет значение в этом мире.
— Можем потом пойти в игровую, если хочешь, — робко предлагает Нагито. — Я никогда ею не пользовался, но там может быть что-то интересное.
— Хорошо, — улыбается Хаджимэ в ответ. — Но я ужасен в бильярде, так что в него мы играть не будем.
Нагито мягко смеётся, прикрыв рот чашкой. Его голос дополняет унылый ритм дождя, наполняющий комнату. Он оглушает, когда никто не говорит, но всё равно кажется уместным. Нагито тянется за печеньем ловкими пальцами, аккуратно надкусывает, глядя на пустую кормушку для птиц в саду — и этот Нагито так не похож на того, что был в кофейне. Да и на того, который был тут двадцать минут назад, тоже не похож.
Они неторопливо заканчивают, и Хаджимэ настаивает на том, чтобы помочь Нагито отнести пустые подносы на кухню. Он уже готов, что Нагито начнёт отказываться от помощи, поэтому дожидается момента, когда тот чуть не выронит всю посуду, чтобы перехватить хотя бы один поднос. Нагито, конечно, возмущается, но добродушно, и не пытается отобрать поднос обратно.
Затем они идут, снова проходя через гостиную, полную экзотических безделушек, и прихожу с его потолком неадекватной высоты, в игровую, к которой действительно никто не притрагивался годами. Нагито не знает, где контроллеры от приставок, когда Хаджимэ спрашивает о них; более того, он не знает, что приставки из себя вообще представляют. Он выглядит пристыженным, говорит, что покупал их для кого-то другого, и с заиканием предлагает Хаджимэ купить версию поновее.
Это заставляет Хаджимэ с упоением думать о ночах, которые он мог бы убить на игры, и с ещё большим удовольствием —представлять нескрываемую зависть Казуичи. Это было бы прекрасно: он уже давно хотел новую консоль, на которую он наконец сможет купить новые игры, на которые давно засматривается. И всё-таки что-то не так с моральной точки зрения в том, чтобы позволить кому-то купить ему нечто настолько дорогое. Он пытается отказаться, но Нагито не слушает, и вскоре он смотрит на экран подтверждения.
— Доставят в четверг, — с гордостью произносит Нагито.
Как выясняется позже, у Нагито безбожно много игр. Хаджимэ случайно натыкается на шкафчик высотой четыре фута, доверху забитый играми, — содержимое его высыпается на пол. Хаджимэ, в общем-то, не удивлён.
— У тебя, похоже, есть все игры, какие только существуют, — саркастично подмечает он. Нагито странных нот в голосе не слышит — с энтузиазмом кивает и говорит что-то о необходимости угождать гостям. Хаджимэ подмечает, что это звучит не очень хорошо, но этот комментарий тоже пролетает мимо ушей Комаэды.
Периодически проклёвывающаяся в нём невинность выглядит очаровательно.
Невинность или невежество? — уточняет разум Хаджимэ, и он останавливается на первом варианте. Он звучит лучше.
Единственная игра, с которой Нагито может разобраться — однопользовательский детектив-хоррор. «Сумеречный Синдром» — классика, Хаджимэ в курсе, но это не то, во что можно было бы поиграть с другом. Он проходил её уже трижды и знает сюжет как свои пять пальцев. Ему требуется десять минут, чтобы заверить Нагито, что он не против перепройти её, и ещё пятнадцать — чтобы научить его управлению.
Механика проста — логическая часть, безусловно, сложнее, однако Нагито больше мучится с поворотом камеры или перемещением своего персонажа, чем с поиском улик. Ему быстро надоедает эта пытка управлением, и уже спустя несколько минут он отдаёт контроллер Хаджимэ. Из них получается хорошая команда: Нагито разбирается с уликами, а Хаджимэ лавирует по карте. Хината замечает, что Комаэда становится всё более уверенным и быстрее берёт инициативу в свои руки, всё меньше путается в словах. И он великолепен. Они ещё и до середины первого дела не дошли, а Нагито уже идеально воспроизвёл картину преступления.
— Ты слишком умный для этой игры, — говорит Хаджимэ, имея в виду именно это, и от крошечного комплимента Нагито счастливо краснеет.
Они играют до тех пор, пока внимание Хаджимэ не отвлекает движение. Он поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как голова Нагито слегка покачивается, прежде чем его его глаза распахиваются и он отшатывается назад. Его взгляд скользит в сторону — явно чтобы определить, было ли замечено это поведение или нет, — и Комаэда улыбается, когда его взгляд встречается со взглядом Хаджимэ.
— Ты устал? — спрашивает Хаджимэ, как будто ответ не до боли очевиден.
— Ни капли! С чего ты взял?
Нагито — плохой лжец; зевок, который ему не удаётся подавить, — тому подтверждение.
— Даже не знаю, — тянет Хаджимэ. — С чего бы мне так подумать?
— Я о том же.
И, о, точно. Он уже забыл о странной неспособности Нагито понимать сарказм. Сейчас он смотрит на Хаджимэ со странной смесью снисхождения и смятения. Честно говоря, его это немного раздражает, но он уже знает, что объяснять, что он имел в виду, будет слишком муторно.
— Ага, — делает паузу Хаджимэ. — Наверное, мне пора. Уже довольно поздно.
— Ага.
Нагито не делает никакого движения, чтобы встать, и это может быть из-за его сонливости, читающейся по глазам, но Хаджимэ кажется, что он выглядит почти что печальным.
— Мне было очень весело, — высказывается Хината. Шаблонная фраза, услышав которую Нагито всё равно слегка оживляется.
— Мне тоже. Мне давно не было так хорошо, если честно. — Застенчивый и пугливый Нагито, кажется, вновь берёт бразды правления в чужом сознании. Он медленно поднимается с дивана, словно смирившись с тем, что Хаджимэ действительно уходит, и они вместе молча идут в прихожую.
Нагито мнётся у двери, пока Хаджимэ натягивает пиджак. Он не чувствует той клаустрафобии, какую испытал по прибытии, и...
— До скорого? — робко спрашивает Нагито, и Хаджимэ вместо ответа заключает его в объятия. Нагито застывает в чужих руках.
— Конечно. Нам же ещё нужно доиграть, правильно?
Он не слышит ответа Нагито, потому что наконец-то — наконец-то! — Нагито обвивает руками талию Хаджимэ и утыкается лицом в его плечо. Хватка у Нагито гораздо крепче, чем он ожидал, и он всем телом льнёт к этому прикосновению. Где-то в глубине сознания мелькает догадка, что это первый физический контакт Нагито за долгое время.
Они отстраняются только после того, как длительность касания пересекает рубеж «слишком долго». Щёки Нагито пылают от смущения, пока он поправляет низ своего пальто. Оно смялось — видимо, от того, что он так сильно прижимался к Хаджимэ.
— До встречи, Нагито. Я напишу, — Хаджимэ никогда не умел прощаться. Но и Нагито, похоже, тоже, так что никто не комментирует неловкость их прощания, пока Хаджимэ шарится по карманам в поисках ключей от машины и мчится сквозь завесу дождя к авто.
— Осторожней за рулём, Хаджимэ! — кричит вдогонку Нагито, открывая дверь. Он энергично машет рукой с сияющей улыбкой на лице, и Хаджимэ не может сдержать ухмылки, расцветающей на его собственных губах.
Он ныряет в машину, машет напоследок, выезжая с подъездной дорожки, и смотрит на Нагито через зеркало заднего вида, пока не поворачивает. Всё это время улыбка без устали играет на губах.
* * *
В смотровом кабинете Яске Мацуды всё как всегда безвкусно. В ней никакой индивидуальности, ничьей души в неё не вложено. Даже на стенах ничего нет. Нагито сидит, вперившись взглядом в манжету для измерения давления, наспех накинутую на скучный серебряный крючок. Кушетка для осмотра кряхтит, когда он перемещает свой вес, бумага хрустит под ногами. Мацуда будет ругаться, если он помнёт её слишком сильно — один из его пунктиков, — поэтому Нагито изо всех сил старается сидеть смирно, несмотря на зуд в бёдрах. Халат, в который он одет, уродливого розового цвета. Он пахнет больничным дезинфектором, и от этого ещё сильнее хочется закутаться в своё пальто, лежащее так далеко — в другом конце комнаты. Мацуда настаивает, чтобы он надевал этот халат, и это абсолютно нормально, но сидеть раздетым в этой чуждой комнате так странно. И он всегда чувствует себя догола раздетым, стоит Мацуде в безупречном белом халате войти со своим блестящим стетоскопом наперевес. Его телефон лежит рядом с одеждой, безмолвный, с чёрным экраном. В каком-то смысле приятно видеть вещи именно там. Они напоминают, что он тут всего лишь гость. По крайней мере, пока. Однажды он не будет «всего лишь гостем». Однажды он будет прикован к койке с трубками, мониторами и всем тем, чего он научился не бояться, а его вещи будут спрятаны в какой-то тумбе, а не останутся висеть на стуле, потому что ему не разрешат уйти. Никогда. Так что да, приятно видеть свои вещи там. Это напоминание. Яске Мацуда не любитель светских бесед, так что почти всегда он приходит вовремя. Ровно в два часа он стучит в дверь, при этом уже входя. Нагито знает, что сначала он должен был постучать, а затем уже войти, но у такого человека, как Мацуда, нет на это времени. Его присутствие полностью заполняет комнату. В его руках покоится уродливая синяя папка с небрежно нацарапанным именем Нагито. Она выглядит обшарпанной и потрёпанной на фоне кого-то настолько яркого. — Это не обычный твой визит, Нагито. — Нет, не обычный, — он слегка ёрзает на кушетке, и хруст бумаги заставляет Мацуду сурово взглянуть на него. — Извини. Мацуда фыркает. Он небрежно бросает папку на стойку и начинает мыть руки. — По крайней мере, ты наконец-то прислушался ко мне. Сколько я тебе уже говорил приходить, как только почувствуешь себя не очень? И это первый раз за всё время, когда ты так и сделал сделал. — Строгий голос невозможно заглушить бегущей из крана водой, но смех Нагито — вполне. Он непроизвольный, и Комаэда частично рад, что Мацуда его не слышит. По большей части рад. — Открой глаза. Нагито немедленно подчиняется, подаваясь вперёд и вздрагивая, когда холодная ладонь Мацуды без перчатки ложится ему на лоб. Другой рукой он лезет в карман своего халата и достаёт оттуда офтальмоскоп. Он тут же включается — быстрый и приятный слуху щелчок — и без предупреждения зрение Нагито заливается светом. — Так ярко. У тебя новый… — Прекрати болтать. А, вот как. У Мацуды плохой день, и, несомненно, присутствие Нагито только ухудшает положение дел. Ему становится хуже, и это, должно быть, плохо сказывается на репутации такого многоуважаемого врача. — Извини. — Нагито открывает глаза так широко, что становится больно, и пытается игнорировать то, каким пустым выглядит лицо Мацуды. Он даже не замечает извинений. — Следи за светом. Его взгляд движется вверх, вниз, в стороны, и наконец, когда свет так глубоко вжигается в сетчатку Нагито, что он моргает сквозь белые пятна, Мацуда решает, что с него хватит. Он молча убирает инструмент обратно в карман и тяжело опирается на стойку. — Были симптомы? — Я, э-э, да, — запинается Нагито. Мацуда выглядит таким скучающим и несчастным, что он сбивается с мысли. — Поведенческие проблемы усиливаются. Мои эмоции иногда очень быстро меняются, и иногда мне кажется, что это может смущать окружающих. Смущать Хаджимэ — вот главная причина беспокойств. Но Мацуда, похоже, не в настроении узнавать о нём, так что было бы грубо рассказывать всё как на духу. Даже, можно сказать, жестоко. — В каком смысле? Мацуда всегда задаёт этот вопрос, и каждый раз это похоже на ловушку. Он терпеть не может лирические отступления в исполнении Нагито, но только так он сможет описать всё. «Эмоции не последовательны, — сказала ему однажды Миая. — Ты должен позволить им просто выливаться». Хотелось бы, чтобы она разъяснила это Мацуде. — Я… я не знаю, как объяснить, — собирается с мыслями Нагито. Его голос совсем поникший. — Попытайся. — Если голос Нагито — поникший, то Мацуды — громогласный. Он не говорит чрезмерно громко, но с силой убеждения, и это разъедает Нагито заживо. — Тебе не понравится моё объяснение. Оно будет слишком непоследовательно. Мацуда только смотрит. Его глаза такие пронзительно-голубые... — Всё равно говори. — Такие потрясающе голубые — напоминают волчьи. Но в них блестит что-то, знаменующее безопасность. — Иногда… — начинает он. Останавливается. Затем начинает заново. — Иногда я чувствую себя самозванцем. Я слышу, что говорю, и иногда мне кажется, что «Нагито Комаэда никогда бы такого не сказал. У него никогда не хватило бы смелости». А иногда это так приятно, потому что иногда такой я людям нравлюсь больше. Они думают, что я весёлый, счастливый и не такой уж и странный. Но потом я всё порчу, говоря что-то не то. И я никогда не улавливаю, что именно не так — разве что понимаю, что сболтнул лишнего, когда ничего уже не исправить. Эта тирада вырывается на одном дыхании, и его слабые лёгкие не выдерживают такой нагрузки, так что он давится слишком глубоким вдохом. — Не спеши. — Я в порядке. — Ни в каком ты не порядке, — Мацуда снова пригвождает его взглядом к кушетке. Он тянется через стойку, быстро наполняет пластиковый стаканчик тёплой водой и суёт его в руки Нагито. — Пей и дальше рассказывай, но помедленней. Вода проскальзывает по горлу изнутри и, оу… Нагито даже не подозревал, насколько оно пересохло. — Ты и впрямь такой потрясающий, — скулит он, а Мацуда только качает головой. — Но я уже сказал ведь, да? Что иногда я говорю что-то не так или заставляю людей чувствовать себя не в своей тарелке, и я не знаю, почему. Я больше не хочу этого допускать, но мне кажется, что становится всё хуже. Его голос тонет в комнате, заменяясь слабым царапаньем ручки Мацуды о бумагу. Нагито молча ёрзает. Бумага под ногами хрустит — он напрягается. — Я хочу взять кровь на анализ, — не терпящим возражений тоном заявляет Мацуда. — И сделать МРТ. У тебя же всё было так хорошо... Он мог бы звучать опечаленно — мог бы, если бы Нагито не знал, что Яске Мацуда не испытывается жалости или печали. Это задевает, потому что свой мозг Нагито не контролирует, и обоим это ясно. Но это не мешает Мацуде отпускать едкие комментарии, что, в свою очередь, не мешает Нагито испытывать чувство вины и стыда. — Сегодня? Мацуда кивает. Он не спрашивает, удобно ли Комаэде, потому что уже должен знать, что Нагито никогда не занят, но… всё равно, было бы приятно, уточни он это. — Мне нужно немедленно выяснить, что происхоидт. И, ох, Нагито действительно ужасный человек. У Мацуды на уме только его благо, а Нагито вот так вот берёт и сомневается в нём. Наверняка есть и другие пациенты, нуждающиеся в приёме и осмотре, но ради него их отодвигают. Он не заслуживает такого заботливого, настойчивого врача, и всё же он, занимающий всё больше и больше времени Мацуды, здесь. — Прекрати бредить там, у себя в голове, — бурчит Мацуда. — Я практически слышу твои мысли. — Ничего не могу с собой поделать. Вы такой потрясающий. Он замолкает на мгновение. — Будь я потрясающим, я бы уже давным-давно тебя вылечил. Мацуда всегда говорит такие вещи, и это огорчает Нагито. Он не должен быть так строг к себе. Нагито никогда не был создан для здоровой и долгой жизни, он прекрасно это знает, и даже Мацуда не настолько силён, чтобы бросить вызов судьбе. — Я ведь говорил тебе не говорить так! Ничего не поделаешь — нельзя вылечить такого никчёмного человека, как я. — Он, как марионетка, наклоняется вперёд, будто бы не по своей воле. Что-то электрическое заполняет его разум. Оно вытекает из глаз и просачивается на губы, и это ужасно, правда ужасно: быть единственным, кто улыбается, пока Мацуда только и делает, что смотрит. — Твой мозг действительно гниёт. После этого оба молчат. Мацуда — потому что занят расписыванием пометок в бесконечных записях о Нагито, а Нагито — потому что его разум слишком затуманен для разговора. Чернота волос Мацуды резко контрастирует с белизной его халата. Это напоминает Нагито камни для игры в го и шахматные доски, а также аналогию поглубже. Увы, серьёзная мысль упорно ускользает от него. — Скоро кто-нибудь подойдёт для сбора крови, — сообщает Мацуда. Его острый взгляд в последний раз пробегается по бумагам, прежде чем он грубо стукнет ими по столу и вернёт обратно в папку. На одном её краю появился надрыв, которого раньше однозначно не было. Они ждут. Мацуда постукивает ногой, поглядывая на часы, делает новые заметки и бросает взгляды на дверь. Нагито хочет сказать ему, что он может идти, потому что, вне сомнений, у него есть дела поважнее, чем сидеть здесь. Но Нагито уже давно заприметил за Мацудой одну вещь: он никогда не оставляет его одного. Вскоре раздаётся стук в дверь. Вошедшая женщина весела и знакома Нагито. Это любимая медсестра Мацуды — та самая, которая всегда свободна во время приёмов Нагито. — Здравствуй, Нагито, — улыбается она, прежде чем сказать то же самое Мацуде. Он её игнорирует. — Две пробирки. Немедленно в патологию. Он встаёт со своего места, не отрывая взгляда от бумаг в руках, проверяя информацию в последний раз. — Конечно. — В её глазах мелькает обеспокоенность. Она бегло смотрит на Нагито, берёт себя в руки и продолжает. — И вам нужно перезвонить кое-кому, доктор. Рёко. Что ж, а вот это привлекает интерес Нагито. Он не знает эту Рёко, но медсестра выглядит слегка напуганной, а то, как сильно она понижает голос, показывает важность этого человека. Да, это точно кто-то очень важный, судя по реакции Мацуды. — Какого хера ей нужно? Нагито никогда не видел его таким. Мацуда абсолютно взбешён — он сжимает карту с какими-то графиками в руке так сильно, что та неумолимо сминается. Это первая настоящая эмоция, которую он показал сегодня, и, как бы эгоистично это ни было, Нагито рад, что эти чувства направлены не на него. — Займись этим. — Он пихает медсестре бумаги, даже не потрудившись удостовериться, смогла ли она их удержать, и вылетает из кабинета. Дверь за ним хлопает слишком громко. О том, чтобы попрощаться, и речи не идёт. Медсестра прочищает горло, явно не зная, что сказать в защиту Мацуды. Улыбка на её лице извиняющаяся. — Семейные тёрки, — уточняет она, — но всё равно, это ничего не меняет. Нагито заверяет её, что всё в порядке. Они ведут безобидный светский разговор, пока она готовит инструменты Нагито закатывает рукав и думает, что было бы, будь у него семья, на которую можно было бы злиться. Он не может представить себе чего-то такого, да и вообще, сейчас его главная задача — следить за указаниями, вопросами и действиями медсестры. Она ждёт от него ответа на что-то, чего Нагито не услышал. Анализ крови, как обычно, проходит быстро. Это ему нравится больше, чем МРТ со своим грохотом и нескончаемым жужжанием. Но, как и ко всему прочему, Нагито привык. Он засыпает на середине процедуры МРТ. Когда она завершается, с него снимают наушники, убирают с шеи оборудование и осторожно помогают ему подняться — все эти вещи он проживал и тысячи раз до нынешнего момента. Но техник у них новый, и он ещё не знает Нагито, так что поражается его ветеранским спокойствием. Они — Нагито и медсестра — проходят мимо кабинета Мацуды, возвращаясь в смотровую. Из-за двери раздаются злобные шепотки, а когда они заворачивают за угол, воздух разрезает звук бьющегося стекла. Медсестра Мацуды сразу же спохватывается и ускоряется настолько, что Нагито едва поспевает за ней, а после наспех прощается, закрывая за ним дверь. Её шаги эхом разносятся по коридору, когда она уходит. Нагито стягивает с себя больничный халат и быстро одевается. Когда он берёт телефон, на экране блокировки высвечивается уведомление о сообщении от Хаджимэ. В нём ничего важного — просто фотография бутерброда, который он взял с собой в качестве обеда, — но Нагито радует, что он оказывается посвящён в такую незначительную часть дня Хаджимэ. Впервые за долгое время он чувствует себя важным. Ничего страшного, что Мацуда сегодня так груб. Ничего, что ему, вероятно, становится хуже. Теперь всё будет хорошо, потому что у него есть Хаджимэ.
