Глава 6.
11 сентября 2022 г., 02:13
Примечания:
Огромное спасибо за приятные отзывы к предыдущей главе! Я искренне благодарна вам за то, что вам нравится мой перевод, и рада стараться сейчас и в дальнейшем! Услышимся в седьмой главе ;)
— Так, может, останешься на ночь?
Зря он встаёт. Нагито не удивится, если ноги прямо сейчас его не удержат — так сильно трясутся. Остаётся надеяться, что Хаджимэ этого не замечает — даже если и замечает, то никак не комментирует.
— На ночь? — переспрашивает Хаджимэ. Нагито как бы понимает, что последние несколько часов он корпел над своим заданием, но неужели у него мозги выкипели с концами?
— Да?
Хаджимэ переминается с ноги на ногу.
— Не вижу причин отказываться. Только у меня с собой ничего…
— Я дам всё, что нужно! Не волнуйся на этот счёт, Хаджимэ! У меня есть пижамы, зубные щётки, ты можешь выбрать любую комнату, какую захочешь, так что, пожалуйста, не беспокойся. — Нагито не даёт ему закончить предложение. Он слишком встревожен одной лишь мыслью, что Хаджимэ откажется, и пусть надеяться на то, чтобы Хаджимэ взаправду согласился, — слишком, Нагито всё же позволяет себе эту надежду.
— Тогда ладно, пожалуй, — Хаджимэ делает паузу, чтобы в небольшой тревоге прикусить нижнюю губу. — Да, по-моему, звучит отлично.
Нагито при всём желании не вспомнит, когда в последний раз испытывал такое облегчение. Вся тревога вмиг покидает его тело, унося вместе с собой силы, и он отчаянно ищет наощупь позади себя подлокотник дивана. От облегчения, что он не упал и не выставил себя полным дураком, что Хаджимэ согласился на этот взятый с потолка план, у него кружит голову.
— Моя первая ночёвка! Какая же удача! — он падает на диван, вскинув руки над головой, словно на самой вершине американских горок. — Ты у меня первый, Хаджимэ.
— Чего?
Хаджимэ не столько потрясён, сколько очень удивлён. Правая рука крепко стискивает лямку рюкзака, а взгляд его — как у затравленного зверя. Для Нагито это досадно, но не неожиданно.
— Я что-то не то сказал?
С социальными сигналами у Нагито всегда было туго. Это ему прекрасно известно и из настойчивых напоминаний Джунко, и из собственных наблюдений. Людям никогда не нравится, что он говорит, как себя ведёт. В тех редких случаях, когда он всё-таки оказывался на какой-то вечеринке, он был тем самым «запасным вариантом», последним звеном в общении, и это было обидно ровно до тех пор, пока он не понял, что всем будет лучше без его встреваний. Если он отмалчивался, обтирая стенки по углам, и просто наблюдал, было меньше неловких пауз, меньше попыток спешно ретироваться. Это был не самый приятный вариант, но все остальные хорошо проводили время; да и к тому же это помогло научиться вступать в разговор в нужный момент и с подходящей темой.
— Н-нет, просто я… — кадык Хаджимэ заметно подрагивает, когда он с трудом сглатывает. — Это правда твоя первая ночёвка?
— Да, — воодушевлённо кивает Нагито, всё ещё распластавшись по дивану. Шелест волос об обивку неприятно режет слух. — Неужели это так удивительно, Хаджимэ?
Хаджимэ не сразу говорит «да». Он вообще не говорит «да», и поразительно мило то, как отважно он пытается улизнуть от ответа. Только Нагито и так знает ответ — нет нужды беречь его от горкой правды
— Можешь сказать как есть. Я не обижусь. — Нагито одаривает его приторной улыбкой. Он прямо-таки гвоздит Хаджимэ взглядом к месту, словно это поможет выдавить из него ответ, который Комаэда хочет услышать.
Только вот Хаджимэ просто неловко перекатывается с пятки на носок, и на короткий ужасный миг Нагито кажется, что он его напугал.
— У многих людей никогда не было ночёвок. В этом нет ничего необычного.
— Оу.
— Ага. — Хаджимэ упорно сверлит пол взглядом. — Выходит, теперь у меня есть уважительная причина не идти на ту вечеринку, да?
В тоне Хаджимэ ничего не выказывает злости, но это никак не глушит чувство вины, пронизывающее Нагито, когда он понимает, что он чуть ли не удерживает Хаджимэ у себя, не отпуская к друзьям. Вечеринки в колледже всегда казались важной частью студенчества — по крайней мере, судя по фильмам, которые ему довелось засмотреть до дыр. Кто он вообще такой, чтобы лишать Хаджимэ этого? Лишать друзей, веселья, возможности вести себя так, словно мир существует только здесь и сейчас, а суровая серая жизнь подождёт столько, сколько потребуется? Это чистой воды эгоизм.
Всё это эгоизм — Нагито это прекрасно понимает.
— Не позволяй мне тебя останавливать, если хочешь на вечеринку. — выдаёт он достаточно убедительно. Убедительно на его взгляд, как минимум. Услужливая улыбка, любопытный наклон головы — он репетировал такой вид столько раз, что подобная поведенческая привычка стала ему второй натурой.
— Разве я не сказал, что не хочу? — Хаджимэ бросает на него довольно озадаченный взгляд. — С тобой интереснее.
Он говорит это так буднично, словно не понимает, какой вес эти три простых слова имеют для Нагито. Когда кто-то в последний раз говорил нечто подобное о нём?
— Ты же не всерьёз, Хаджимэ, — возражает Нагито. Для него стало обыкновенным отвергать любые комплименты в свой адрес. Лестные слова он слышит редко — нельзя позволять себе к ним привыкать. — Какое уж со мной веселье по сравнению с твоими одногруппниками? Они — будущее нашего мира! Тебе стоит проводить с ними как можно больше времени.
Это весомый аргумент — для Нагито уж точно. В конце концов, ему абсолютно нечего предложить миру. Только разлагающееся заживо тело, огромное состояние да вычурный особняк — всё, что канет в небытие вместе с ним.
Мысль сурова, но с ней нужно свыкнуться. Трезвый взгляд на жизнь и всё такое.
— Можно куда-то положить? — Хаджимэ не обращает внимания на его реплику, просто покачивает рюкзаком в одной руке и выжидающе приподнимает.
Нагито по-совиному моргает.
— Конечно. Пожалуйста, делай здесь всё, что захочешь. Этот дом настолько же твой, насколько и мой.
Джунко всегда нравится, когда он говорит это ей — правда, ей и разрешение не нужно, чтобы чувствовать себя как дома в любых местах и обстоятельствах. Хаджимэ, однако, похоже, с ней во взглядах не сойдётся. Его глаза заметно распахиваются, а уголки рта дёргаются, как будто он пытается не дать им вытянуться в улыбку. Однако он не может сдержать того, как сдвигаются его брови, и это говорит Нагито более чем достаточно. Он опять ляпнул какую-то глупость.
Чрезвычайно трудная штука — вся эта ваша дружба.
— Сильно сомневаюсь, Нагито. — Тон Хаджимэ сухой, вид — совершенно безразличный. Он выпускает лямку из рук — рюкзак с глухим стуком приземляется на пол.
— Почему ты… — тихий вздох удивления вырывается раньше, чем Нагито заканчивает вопрос. Там внутри ноутбук, в этом нет сомнений, и пусть Комаэда может многого не знать об этой жизни, он вполне уверен, что с техникой так не обращаются.
И тогда, поскольку разум Нагито никогда не оставит его в покое, мозг прошивает плотной строчкой мысль. Хаджимэ просто хочет, чтобы он купил ему новый. Это единственная причина, по которой он тут; единственная причина, по которой он тут когда-либо был.
— Ты мне так и не ответил по-человечески. Так что пусть пока полежит здесь.
Он встречает взгляд Нагито с вызовом. Понятное дело, он ждёт каких-то возражений, но мысли Нагито давно уже ушли в другое русло — от рюкзаков и предположительно разбитых ноутбуков он невероятно далёк.
— Тебе мешает?
— Нет.
— Ты серьёзно?
Возмущение в голосе Хаджимэ было бы оскорбительно для любого другого. Но Нагито — не «любой другой», и он говорит правду, вне зависимости от чего-то. Обычно он терпеть не может беспорядок, но сейчас он — странное дело — почти уютный. Домашний настолько, что нечестно — Нагито такого не заслуживает.
Он смиренно кивает в ответ. Всё это начинает немного путать, а разговоров он сегодня запорол уже предостаточно. Умнее будет промолчать.
На мгновение происходит смущающий зрительный контакт, после чего Хаджимэ смотрит в пол и вздыхает. Затем хватает рюкзак за лямку, чтобы он не волочился по полу, пока Хината подходит к дивану. Сумка с таким же грохотом приземляется рядом с журнальным столиком. Одновременно Хаджимэ плюхается на диван, скрестив руки на груди и надувшись.
— Ну не могу же я его там оставить. Ты ещё споткнёшься, — ворчит он. Нагито смеётся — чисто, звонко, ярко — и всё от того, как сильно Хаджимэ походит на ребёнка таким поведением.
— Ты и с пациентами будешь себя так вести?
— Ага, но только если они будут такими же невыносимыми, как ты. — Лицо Хаджимэ искажает кривая улыбка, которая зажигает нечто в его глазах, что заставляет исчезнуть вспыхнувший внутри него страх — страх, что Хаджимэ понял, с каким ужасным человеком он связался.
— Я думал, ты это серьёзно, Хаджимэ, — посмеивается Нагито. — Было бы не так уж и удивительно, если бы так и оказалось.
Это шутка. Хотя, быть может, это истина, выдранная из глубин души, но уж сильно хочется показать Хаджимэ, что чувство юмора у него не атрофировано. Вот только Хината не смеётся, а улыбка его меркнет — значит, шутка не удалась.
— С чего бы мне говорить тебе что-то такое? И вообще, погоди, с чего ты взял, что я скажу так о тебе?
Вопрос загоняет его в угол — таких прежде не задавали. В голове роится миллион причин, по которым Хаджимэ мог бы сказать ему любую гадость, на какую только хватит фантазии, в отличие от количества аргументов против. Молчание, должно быть, говорит само за себя, потому что Хаджимэ внезапно смотрит на него взглядом, подобным растаявшей конфете, — ядовито-сладким и полным жалости, как у врачей. Он ненавидит это.
Желудок скручивается в узел. Хаджимэ откидывается на спинку дивана и потягивается, как кошка.
— Ладно. Что у нас на ужин?
* * *
Они заказывают пиццу, от которой Нагито мутит, но он берёт кусочек, потому что Хаджимэ настаивает, и ему приятно, что кому-то не всё равно, ест он или нет. Предложение снова уйти в игровую заканчивается выговором: Хаджимэ заявляет, что на диване есть такую жирную еду — не лучшее решение, даже с многократным заверением, что Нагито настаивает на возможности купить новый. Приходится есть в столовой — на кухне места нет — и впервые за много лет Нагито не чувствует себя крошечным и одиноким за этим громадным столом. — Вкусно, — говорит Хаджимэ, набив рот беконом и сыром. — Но не настолько, как в местечке рядом с кампусом. Говорю тебе, там готовят лучшую пиццу, какую я вообще когда-то пробовал. Надо будет как-нибудь сводить тебя туда. — Я польщён тем, что ты захотел поделиться этим со мной. — Голос Нагито робкий и приглушённый, в основном из-за того, что он не переставая смотрит в свою тарелку с надеждой, что волосы прикроют румянец. Однако чувства его искренни. Он действительно польщён, потому что Хаджимэ такой добрый и дружелюбный, и, может быть, ему и вправду нравится проводить время с Нагито. — Так и поступают друзья, — напоминает ему Хаджимэ. В голосе пробивается строгая нотка, но вместе с ней слышно и что-то ласковое. Нет раздражения, как в тех ситуациях, когда ему объясняют очевидное. Всё, что Нагито может, — хмыкнуть в знак признательности и с усилием откусить крохотный кусочек. Рот обжигает, по горлу слишком горячая пицца проскальзывает с болью, но после этого тошнит меньше. От еды или от комплимента Хаджимэ — так до конца и неясно. Потом они почти не разговаривают: Хаджимэ уплетает кусок за куском, будто жил впроголодь неделю, а Нагито слишком отвлечён тем самым непривычным уютом, наполняющим комнату, чтобы пытаться поддержать беседу. Когда-то, ещё при жизни родителей, в этом зале устраивали пышные приёмы. К ним съезжались важные люди: политики и высокопоставленные бизнесмены, главы благотворительных организаций и филантропы — и все как один с доверху набитыми деньгами карманами. И родители его исключением не были. Когда-то слава имени Комаэда была велика. Только вот Нагито никогда не ощущал себя званым гостем — детям ведь не место на таких мероприятиях. Он был музейным экспонатом, чем-то красивым, чем можно любоваться, но не более того. Няня — женщина, чьё имя давно стёрлось из памяти, — исправно следила за ним, водила по залу, одёргивала, если он вёл себя слишком вызывающе и дерзко. Она пыталась вылепить из него того самого идеального мальчика, но он был чересчур навязчивым; костюмы, которые на него напяливала мать, кололи тело и сильно раздражали кожу, а ещё Нагито всегда клевал носом задолго до того, как вносили десерт. Поэтому он никогда особо и не любил приёмы и вечеринки. Из-за этого у него возникло отвращение и к помпезной столовой, в которой они и проводились. Даже до отказа набитая людьми, она оставалась холодной и неприветливой. Но сейчас, когда здесь только он и Хаджимэ, комната жива и приятна. Безопасна. Не угрожающа. Она кажется родной и домашней — такой, какой не казалась никогда. — Будешь ещё? Руки Хаджимэ зависают над коробкой: одна придерживает крышку, а другая нависает над кусочком. Под этой коробкой стоит ещё одна полная, потому что Нагито не знал, сколько заказывать, и взял три разных вида, хотя Хаджимэ пытался убедить его, что двух хватит. На дне нижней коробки расплывается жирное пятно. Оно испортит полировку стола, если так и оставить, но не то чтобы это волнует Нагито. — Может, позже. Наверное, я наелся. — Он не сводит глаз с Хаджимэ, надеясь, что тот не заметит, как ничтожно мало он съел. Хаджимэ взял четыре ломтика, а он — один, при этом осилил только половину. — Тебе стоит есть больше, — подмечает Хаджимэ. — Я здесь целый день, и я впервые вижу, чтобы ты ел. Что правда, то правда, но Нагито слышит вовсе не сказанное, а то, что Хаджимэ был здесь целый день, а он, горе-хозяин, не додумался покормить гостя. — Прости, Хаджимэ. — Нагито стыдно признать, что он просто забыл. Это ужасное чувство заставляет его желудок сжаться в комок, а сердце — упасть в пятки. — Так вот почему ты так много ел? Потому что я не предложил тебе обед и ты был голоден? — Нет? Мы говорили о тебе, — бурчит он, и Нагито видит, как наливаются красным цветом его щёки, даже когда Хаджимэ отворачивается. — Не надо так расстраиваться. Я бы сказал, если бы хотел есть. — Я ужасный хозяин. Звук, который издаёт Хаджимэ, близок к рычанию. Он хватает край тарелки Нагито пальцами и придвигает к нему. — Заткнись. Ешь. — И затем, видимо, решив, что перегнул, добавляет: — Никакой ты не плохой хозяин. Я отлично провожу время. Нагито ковыряет свой кусок, слегка жмёт плечами и понимает, что тошнотворный ком тревоги вновь встаёт поперёк глотки. Будет невероятно унизительно, если его вырвет прямо здесь. — Тебе не нравится? Это неожиданный вопрос, и когда он принуждает себя поднять голову, то встречается со взглядом глубоко обеспокоенного человека. Он не знает, что сказать, потому что Хаджимэ имеет в виду пиццу, но в этот момент ему много чего не нравится. То, насколько жирные у него пальцы, тяжёлый взгляд Хаджимэ, от которого душа уходит в пятки, и, о да, тот факт, что он забыл о такой простейшей вещи, как обед. — Что ты обычно ешь? — Это в тебе внутренний психотерапевт проснулся? — Нагито хорошо умеет соскакивать с темы, но ему становится не по себе, когда он видит, как плечи Хаджимэ слегка опускаются. — Неужели для тебя настолько дико, что я и правда могу беспокоиться о тебе? «Да, — проносится в голове. — О таких, как я, нет смысла беспокоиться». Но он прекрасно понимает, что Хаджимэ такой ответ не устроит. Он из кожи вон лезет, чтобы Нагито хоть как-то включился в реальность ради самого себя же. Так что Комаэде нужно как минимум попытаться. — Я и сам могу позаботиться о себе. Слова эти резкие, грубые, поэтому он отвечает нарочито неуверенно, пытаясь смягчить посыл. Он не хочет, чтобы Хаджимэ подумал, что он капризничает, но и лишние вопросы ни к чему. Всегда неловко заводить разговоры, касающиеся, например, крушения самолёта и отсутствия детства. Касающиеся последующих жалостливых взглядов и слов, пропитанных жалостью. Ему не нужно этого от Хаджимэ. — Что-то не очень заметно, — фыркает Хаджимэ. — Видимо, поэтому тебе и нужно столько людей вокруг, да? Он шутит. Нагито знает это, но всё равно остаётся задет. Горничные, садовники, повара — они все опекают Комаэду с самого дня похорон. С того дня, как он вернулся домой один. И они до сих пор тут, потому что он задыхается от долгой уборки, потому что так и не научился сносно готовить, потому что ухаживать за цветами на солнцепёке дольше получаса он не в состоянии. Он жалок, и всё в нём смехотворно, вся жизнь его — нелепица. Не хотелось бы, чтоб Хаджимэ это стало ясно. — Эй, я что-то не так сказал? — В голос Хаджимэ снова просачивается напрасное беспокойство, и только сейчас Нагито чувствует, как сильно втянул голову в плечи. Он сжался так, что его подбородок практически упёрся в грудь. Когда он снова выпрямляется, в шее что-то мерзко хрустит. — Пожалуйста, не бери в голову, — отвечает он с улыбкой, которая ничуть не уступает по силе страданиям Хаджимэ. — Тебе не нужно бояться меня обидеть. — Нужно. Мне... мне важно знать, если я тебя чем-то задеваю. — Что? — не самый обдуманный и изящный ответ, но удивление льётся из его груди через край. Ему так никто не говорил: ни мать, ни отец, ни Джунко — единственный человек, которого он с натяжкой зовёт подругой. Или звал ею, потому что теперь у него есть Хаджимэ. Должно быть... Он, конечно, ещё не на все сто уверен, но уж больно хочется в это верить. — Повторять не собираюсь. Стул с противным скрипом отъезжает назад. Хаджимэ молча берёт тарелку в руки. Нагито не видит его лица, что тревожит, ведь он и так едва может спасать ситуацию в таких случаях, а не видя эмоций и чувств Хаджимэ он и вовсе безнадёжен. Ножки стула наверняка царапают полосами новый дорогой паркет, который перестелили всего несколько недель назад, — но пусть так и будет. Пусть служит напоминанием о том, что ему нужно быть лучше. Хаджимэ без лишних слов удаляется на кухню. Тарелка с практически остывшей пиццей всё ещё мозолит Нагито глаза, и трудно понять, оставил ли Хаджимэ её назло или надеясь, что он доест. Нагито склоняется к первому. Столовая вновь пустеет — она вновь такая же, как и много лет к ряду, — и это переносит все мысли Нагито в то место, которое он так старался забыть. Миайя бы ужасно расстроилась такому регрессу, но касания самоненависти и самобичевания так знакомы, почти что родны, что и сопротивляться нет смысла. Он роняет голову в ладони, лежащие на столе. Жалкое зрелище, несомненно, но он сомневается, что Хаджимэ увидит. Из окна видно подъездную дорожку, и Комаэда ни капли не удивится, если увидит удаляющуюся на всех скоростях машину. Такое уже бывало. Такое повторится. Его спрашивать никто не будет. — Что, уже устал? У Нагито, похоже, слуховые галлюцинации. Побочный эффект от его болезней, несомненно, потому что голос — Хаджимэ, притом вовсе не злой, не сердитый, что совершенно неожиданно. Игривый, слегка недоверчивый, будто ничего и не было пару секунд назад. Тем не менее, поднять голову слишком тяжело, так что Нагито несвязно бубнит что-то прямо в стол. Он слышит мягкие шаги Хаджимэ, звук задвигаемого стула — очередные полосы на паркете. А затем уже не столько слышит, сколько осязает, как Хаджимэ обходит угол стола и останавливается рядом с ним. — Ты только что разговаривал, так что я знаю, что ты не спишь. Дыхание щекочет затылок, а руки оказываются по обе стороны от него, опираясь на подлокотники стула. Это самое интимное, что он когда-либо испытывал в жизни. Хаджимэ близко, так близко, что Нагито мог бы, наверное, уткнуться носом в его грудь, если бы повернулся. Но он не повернётся. Ему о таком даже думать нельзя. Только вот это не притупляет желания. Что само по себе является чувством, которое только предстоит открыть для себя. Прикосновения как таковые никогда не пугали его, но и рваться к ним он никогда не пытался. Защитный механизм, выработанный за его чрезмерно самостоятельное детство — таков был вердикт Миайи. Ещё один маркер одиночества — вердикт самого Комаэды. Он не был любителем объятий, а дружеские похлопывания по плечу всегда казались ему слишком наигранными. Когда Мацуда, сообщая ужасные новости, брал его за руку, противно не было, но грудь всё равно жгло, щемило, давило. Едва прикосновение прерывалось, его хотелось ощутить вновь. Одновременно с этим хотелось, чтобы Мацуда больше его не касался. Хотелось, чтобы он в принципе никогда его не касался. Впрочем, без разницы. У Нагито ноль сомнений: прикосновения Хаджимэ будут иными. Будут тем, чего всегда будет недостаточно, и эта мысль бесконечно пугает. — Ты можешь быть странным, можешь постоянно сбивать меня с толку, но если тебя что-то тревожит — говори. Договорились, Нагито? А затем приходит тепло. Живое тепло, накрывающее целиком, которое может исходить только от другого человека, прижавшегося к твоей спине. Он предвкушает касания рук ещё до того, как чувствует их на себе, и всё равно напрягается, как только они бережно обвиваются вокруг его талии. Кончики необычно колючих волос Хаджимэ щекочут ухо. Так ласково, трепетно, поразительно по-людски, что Нагито, ясное дело, всё портит. Сначала он вскидывает голову, а затем резко поднимает плечо, которое с силой врезается в челюсть Хаджимэ. Раздаётся резкое щёлк — клацают друг о друга зубы. В груди вспыхивает паника, но когда Комаэда поворачивается, широко распахнув глаза, чтобы посмотреть, что же натворил, Хаджимэ разражается смехом. Ладонью он потирает заметное красное пятно на подбородке, но на лице — искренняя улыбка во все тридцать два. — Хаджимэ, я… — Нагито разворачивается на стуле, протягивает подрагивающие руки, словно может хоть что-то исправить. — М-мне так жаль, я не знаю, как так вышло, я… — Расслабься, — смеётся Хаджимэ. Он отмахивается от волнений Нагито, туда-сюда двигая челюстью — не сломана. — Я не знал, что ты такой ярый противник объятий. — Ты меня напугал. — Да? Ты меня тоже. — Он присаживается обратно на своё место. — А силы-то у тебя, как для такого телосложения, хоть отбавляй. — Я не нарочно. — Нагито кладёт руки на колени. Он отложит это воспоминание, чтобы проанализировать его попозже — наверняка именно сегодня ночью, когда от осознания, что Хаджимэ рядом, будет сложно уснуть. — Да знаю я. Ещё б ты это нарочно сделал, — с укором подмечает Хаджимэ. — Ну и что, мы до утра будем сидеть, пока ты этот кусок не доешь? — А зачем? — сама мысль об этом озадачивает. Он не может даже представить такого, и на мгновение его захлёстывает паника, ведь кажется, словно это очередная часть нормальной жизни, которую он упустил. — С тобой так не делали? Типа, не заставляли тебя сидеть за столом, пока не доешь всё? Нагито качает головой. Удача никогда не бывает на его стороне — Хаджимэ вечно стреляет точно в цель, выбирая именно те темы, которые Комаэде хотелось бы не затрагивать. Он действительно не в настроении говорить об этом, но если он уклонится от вопроса, то Хината быстро заподозрит неладное. Перекрутить ситуацию в выигрышное для себя русло — никак. — Наверное, всё немного по-другому, когда живёшь, — Хаджимэ неопределённо взмахивает рукой в воздухе, — вот так. — Да. Наверное. — Нагито тяжело сглатывает и пытается смотреть куда угодно, только не на Хаджимэ. Он боится того, что может увидеть: осуждение, может быть, или чего похуже: липкое сочувствие, участие, от которого поперёк горла встанет ком, а Нагито как миленький выложит всю свою подноготную. — А хочешь, я тебе что-нибудь приготовлю? — Я не могу просить тебя о подобном. — Ну, ты же меня ни о чём не просил, ага? Тело Нагито беспомощно отдёргивается. Хаджимэ прав — с этим не поспоришь, — но всё равно это как-то нехорошо. Он должен помогать Хаджимэ, а не наоборот. Хаджимэ — тот, кому пророчат светлое будущее, тот, у кого в руках есть шанс изменить мир. По сравнению с ним Нагито — пустое место. Нельзя забывать, что быть рядом с человеком с таким потенциалом — большая честь, поэтому Хаджимэ не должен отвлекаться на такую ерунду, как готовка для Нагито. Но мозг не успевает выстроить достойный ответ — слишком занят самоедством. — Ты слишком много обдумываешь это. — Голос Хаджимэ резко обрывает его мысли. Должно быть, Нагито вздрогнул, потому что следующие слова звучат куда мягче. — Я не хочу, чтобы ты всю ночь просидел голодный. К тому же я постоянно готовлю в общаге. Мне в кайф. Он заканчивает свою короткую речь лёгким пожатием плеч — если это последняя попытка убедить Комаэду, она проваливается с треском. Из горла рвётся сдавленный жалобный скулёж — высокий, непроизвольный. Часть него хочет согласиться: мысль о Хаджимэ в фартуке, вытирающем пот со лба, когда он наклоняется над плитой, более привлекательна, чем он хотел бы признать. Но большая часть — разумная часть — говорит, что это неприлично. На то есть целый ряд причин. — Нагито, ну давай. Просто позволь мне сделать это для тебя, ладно? Ты уже и так столько всего сделал для меня. «Неправда», — хочется сказать Нагито. Но он не делает этого, хотя бы потому что на лицо Хаджимэ ложится тень упрямства. Его челюсть крепко сжата, почти что стиснута, брови сведены к переносице, в глазах — калёная сталь. Нагито никогда не мог противостоять чужой злобе, и мысль выбесить Хаджимэ страшит и печалит куда сильнее, чем стремление Хинаты готовить, почти что прислуживать Комаэде. — Хорошо, — давит с писком он. Одно простое слово эхом разносится по комнате. Нагито кажется, что это финальный аккорд к остальной ничтожности. — Давно пора, — ворчит Хаджимэ. Он откидывается на стуле и начинает раскачиваться на задних ножках. — Я уж начал думать, что тебя корёжит от одной мысли, что я к чему-то тут притронусь. — Нет, я же… я уже говорил. Ты можешь делать всё, что захочешь. Ах, только не упади, пожалуйста, Хаджимэ. Нагито нервно сжимает руки, выламывает из стороны в сторону пальцы. Больное воображение во всех красках рисует ближайшее будущее. Если Хаджимэ слишком сильно оттолкнётся, то опрокинется назад на белоснежно-белый очень жёсткий мраморный пол. Хаджимэ ударится головой, и кровь будет растекаться, растекаться и растекаться — как кровь родителей по борту самолёта, иллюминатору около их мест; как его собственная, сочившаяся из ладоней и бёдер, которые ему резали похитители, пока не поняли, что никто не станет платить за мальчугана выкуп. Он переживал подобное дважды. Ему не хочется пытать судьбу и выяснять, выдержит ли его психика третий раз. — Извини. — Стул со стуком встаёт на четыре ножки. — Я просто не хочу, чтобы ты покалечился. — Я знаю. Но ничего бы не случилось. Взгляд Хаджимэ жутко острый, пронизывающий. Нагито делается не по себе, и вдруг он находит этому первопричину: ему страшно, что Хаджимэ выкопает из глубин его гниющего мозга все мрачные тайны, все гадкие мысли, выпотрошит каждый скелет из шкафа. Это невероятно неотёсанное чувство, и он уже не в первый раз беспокоится, что Хаджимэ может читать мысли. — Прости, если я слишком навязчив, — шепчет Нагито. Шепчет и вздыхает, словно теряя последние силы. Он чувствует себя утомлённым. Он становится слабее и эмоционально, и физически, и это заметно сказывается на всём. — Знаешь, тебе не нужно так много извиняться. — Хаджиме усмехается, даже посмеивается после реплики, но всё равно выходит чуть натужно — Нагито, тоже балующемуся притворством, не составляет труда распознать неискренность. Хината словно пытается смягчить возможный удар по самооценке Комаэды. Так с ним обычно не носятся. В ответ Нагито лишь жмёт плечами — не удаётся слепить предложение хоть сколько-нибудь не самоуничижительное. Дурная привычка, над которой ему работать и работать. Вот только сказать проще, чем сделать. Хаджимэ кладёт телефон экраном вверх, и Нагито краем глаза успевает заметить полностью заполненную шторку уведомлений, прежде чем экран гаснет. Имена разобрать не получается, но в одной из строк в конце чётко удалось разглядеть число двадцать семь. Изображение экрана блокировки почти целиком перекрыто сообщениями. Увиденное высасывает из него энергию так, что нет слов, чтобы это описать. Внезапно ему кажется, что между ним и Хаджимэ сотни километров, хотя на деле между ними — меньше метра. Не то чтобы он желал такой востребованности. Ему с головой хватает сообщений из одного чата — с Хинатой. Но всё-таки неприятно осознавать, как многогранна жизнь Хаджимэ за пределами этого особняка. У него есть друзья, обязанности, есть целый мир, в который Нагито не вовлечён, и, скорее всего, никогда вовлечён уже не будет. Ему одинок. Хаджимэ быстро становится всей его вселенной, как бы жалко это ни звучало, а сам Комаэда останется для него случайной проходной точкой на огромной карте, маленьким перевалочным пунктом. Так и должно быть: однажды — совсем скоро — его не станет, и не хотелось бы, чтоб Хаджимэ печалился об этом. Такое рассуждение должно бы и успокоить, но щемящий спазм в груди никуда не уходит. — Нагито, ты всё время теряешься где-то у себя в мыслях. — В этот раз в голосе Хаджимэ слышится нотка раздражения. Руки его скрещены на груди, а телефон убран со стола. — Сейчас одиннадцать, а ты выглядишь так, будто тебе нужно где-то часов четырнадцать сна, так что давай уже пойдём готовить. Подкол выводит на смех: Нагито прекрасно понимает, что это сказано беззлобно — хотя он всё равно бы рассмеялся, даже если бы в словах была открытая агрессия. Правда куда ближе и горше, чем может догадаться Хаджимэ. То ли из-за лекарств, то ли из-за болезни, протекающей в его теле, то ли из-за депрессии, на которую стоически намекает Миайя, в последнее время он неестественно много спит. Сон сжирает большую часть суток. — Это секрет моей красоты, Хаджимэ. — С его уст срываются слова неестественные, выученные из какого-то кино или книги, не иначе. Он в них не верит, но ухмылка, застывшая на губах Хаджимэ, оправдывает средства. Эта фраза — самое близкое к приличной шутке за всю его жизнь, даже если исполнение получилось нелепым. Хаджимэ закатывает глаза: — Вы с Казуичи спелись бы с такими фразочками, — говорит он, покачивая головой и ласково усмехаясь. Это очень симпатичный жест, который Нагито видел в исполнении других, незнакомых людей. — Я о таком и просить не смею, — хихикает Нагито. Шторы не задёрнуты, так что в стекле окна, за которым чернильная ночь, Нагито ловит своё отражение. Ему не нравится смотреть на себя, и он уже порывается отвернуться, когда что-то всё же удерживает. Он выглядит таким счастливым. По-настоящему счастливым, с живой улыбкой, которую даже он признаёт симпатичной, и глазами, жизни в которых больше, чем обычно. — Быть тщеславным? — Хаджимэ рядом с ним — и когда он только успел встать и подойти? — в руке его тарелка Нагито с холодной пиццей. Он тянется другой рукой вниз, а затем охватывает пальцы Комаэды своими. От абсурдности происходящего тот вздрагивает. — Ты со мной так всё время делаешь. Не прикидывайся, что удивлён. — Хаджимэ закатывает глаза, но его голос немного подрагивает на последних словах, и он очень явственно уводит взгляд. Тогда ему приходит в голову, что Хаджимэ напуган. Нервничает из-за чего-то, связанного с ним, хотя причина этого непостижима. Он хочет спросить, но что-то держит. «Это не то, о чём он хотел бы говорить, — нашёптывает чутьё, — да и ты и так всё знаешь. Ладонь у Хаджимэ шершавая. Приходится перехватиться, когда Нагито встаёт — слегка пошатывается. В таком положении их большие пальцы соприкасаются, и, должно быть, ему лишь мерещится, но он чувствует нежнейшее касание к костяшкам, когда они идут на кухню. Поглаживание это осознанное, хоть и робкое — мысли от этого плывут. Вход на кухню — две тяжёлые двери. Они жутко вычурные, Комаэде они не по вкусу, но у него всё не доходят руки найти того, кто смог бы снять их с петель. Родители оставили ему особняк, но не очаг, и хоть он иногда беспокоится, что это могло бы им не понравиться, снос унылой позолоты приносит ему огромное облегчение и удовольствие. Ему очень помогло то, что он позаботился о цвете красок и декоре, и в его груди теплится гордость, когда он видит, с каким благоговением Хаджимэ смотрит на картину, повешенную им на стену. — Покажешь мне, где что лежит? — просит Хаджимэ, когда они входят в комнату, и как он ни пытается это скрыть, пространство его проняло. К чести Хаджимэ, оно и впрямь впечатляет. Кухня, изначально созданная для обслуживания нелепых банкетов — внушительных размеров помещение, оснащённое техникой ресторанного класса. У Нагито не хватило духу вынести всё, поэтому четыре плиты и три холодильника остались, хоть и не особо использовались. Однако он сделал пространство мягче: добавил больше тёплого дерева и ярких цветов, убрал промышленный металл и противную больничную белизну. — Я и сам-то не очень в курсе, — смущённо признаётся Нагито, забираясь на один из барных стульев около центрального островка. — Охотно верю. Тут всё... реально огромное. Ты правда всем этим пользуешься? Хаджимэ поворачивается к нему с недоверчивым взглядом, и Нагито только и делает, что пытается не сжаться под его тяжестью. Вопрос беззлобный и до жути простой — Хината лишь хочет честного ответа, — но Нагито и сказать нечего. — Больше нет, — отвечает он, и, к счастью, этого оказывается достаточно. Хаджимэ снова поворачивается к шкафчикам, вертит головой туда-сюда, оценивая обстановку, а затем снова поворачивается к Нагито, скрестив руки. — Что хочется? — спрашивает он и тут же добавляет: — Только не говори «что угодно на твой вкус» — такой ответ не принимается. Мера предосторожности оправданна: Нагито, который хотел сказать именно это, смущённо закрывает рот и вжимается в стул. — Ах, я, если честно, не знаю, что у нас есть. Прости, пожалуйста. От меня, как обычно, никакого толку. — Нагито. — Может, я хотя бы могу помочь что-нибудь найти? — спешно добавляет он под гнётом неодобрительного взгляда Хаджимэ. — Вот, да. Поможешь с этими. — Говорит Хаджимэ отрывисто, холодно. Все признаки указывают на гнев, и Нагито корит себя за очередную ошибку. — Давай, — говорит Хаджимэ, огибая угол, чтобы вытянуть руки Нагито из замка, который они образовали. — Это может быть даже весело, правильно? Вроде как какую-то загадку разгадываем. В этот раз он говорит гораздо мягче, и хоть часть Нагито злится, что Хаджимэ вновь взялся за опеку, он чувствует облегчение от того, что не сказал ничего такого, что могло бы испортить вечер окончательно. Он уже понял, что в этом есть какая-то закономерность, вот только пока что он не может расшифровать её до конца. Он прекрасно разбирается в загадках, любит их всей душой, но только до того момента, как они не коснутся его самого. — У нас в общаге есть один парень, Тэрутэру зовут. Жуткий извращуга, вечно к девчонкам липнет, но готовит зато божественно. Он учится на факультете бизнеса, чтобы потом семейный ресторан поднимать, и он готовит для всего нашего этажа как минимум раз в неделю. Все с нетерпением ждут этого, потому что это намного лучше, чем что угодно, предлагаемое кампусом. Хаджимэ с улыбкой рассказывает о том, как Тэрутэру подмешал в суп афродизиаки, нарочито подчеркнув, что сделано это было не в первый раз. Они роются в холодильнике в поисках чего-нибудь съестного для Нагито и в итоге натыкаются на неоткрытую банку водочного соуса, спрятанную за овощами. — Пасту любишь? Хаджимэ вертит банку в руках, явно пытаясь найти какую-то этикетку. Её нет, и Нагито позволяет себе прыснуть, поясняя, что это домашний, а не магазинный соус. — Мог бы и догадаться, — отвечает Хаджимэ, и это ещё одна вещь, которую Нагито может вписать в неустанно растущий список «причины, по которым Хаджимэ зовётся замечательным». Его не коробит богатство. Он улыбается, и он так явно наслаждается самим собой и всем происходящим, что Нагито даже не нужно гадать, что он чувствует. От этого он чувствует себя более нормальным. Более приближённым к людям. — Паста подойдёт. — И затем, осмелев, добавляет: — Мне понравится всё, что Хаджимэ приготовит для меня. Хаджимэ давится слюной — очень некультурный и презабавный звук, который Нагито нравится гораздо больше, чем следовало бы, — и чуть не роняет банку. — Надеюсь, ты не ждёшь блюда, за которое рестораны получают три звезды Мишлен. Если ты забыл, я готовлю в засранной общаге. Они находят лапшу, затем стаскивают с полки медную кастрюлю неадекватных размеров. Нагито удобно устраивается на всё том же стуле и воздаёт хвалу удаче за то, что Хаджимэ стоит к нему спиной. Его рукава закатаны до локтей; когда он поднимает кастрюлю, полную воды из-под крана, под тканью ходят мышцы. Слюнки текут — а ведь ему даже думать о таком не положено. Он чувствует себя как какой-то подросток в пубертате — хоть ему и не впервой, — и это настолько же желанное изменение хода мыслей, насколько и отвратительное и извращённое. Вода на плите закипает. Хаджимэ прислоняется к стойке около неё и делает смелую попытку завести небольшую беседу. Его взгляд мечется туда-сюда между кастрюлей и Нагито, пока они разговаривают о парах Хаджимэ, о плетёной золотой кисточке, которую он наденет на выпускной, о книге, которую Нагито давно собирался купить в магазине в центре города. Заметно, что Хаджимэ старается перевести тему разговора на что-то, связанное с Нагито. Это весьма тактично с его стороны, но от одной мысли о разговоре о себе у Нагито сводит желудок, а ему бы очень не хотелось испытывать рвотные позывы как раз перед тем, как Хаджимэ закончит готовить. Комаэда роняет голову на гранитную столешницу — холод отрезвляет, унимает тошноту. Хаджимэ косится на него пытливым взглядом, но никак не комментирует и идёт засыпать лапшу в воду. — Это в сто раз лучше той коробочной дряни, которую покупает Фуюхико. — Мои повара очень любят итальянскую кухню, — отвечает Нагито. Его голос приглушён из-за того, что он прижимается щекой к стойке; он благодарен за это, ведь так получается скрыть нерешительность в своём тоне. — Спагетти тоже любят. Говорить о прислуге без волнения не получается. Он никогда не знает, как отреагируют люди: озлобленно и с руганью, как Джунко, или спокойно, равнодушно и безразлично, как Мацуда, или осторожно нейтрально, словно так и надо, как Мукуро. Но реакция Хаджимэ — что-то новенькое, как в итоге оказывается. Как будто это его вообще не волнует. Чуть удивляется — и живёт дальше, изредка восхищаясь странным образом жизни Нагито, а затем быстро переходя к следующей теме. Восхитительно — вот как это можно описать. И успокаивавюще. — А ты был в Италии? Всплеск воды. Хаджимэ бросается убавить огонь, пока кастрюля не перевернулась к чёртовой матери, и у Нагито появляется достаточно времени, чтобы по крупицам собрать ответ. — Очень давно, по-моему, — начинает он. — Я был слишком маленьким, вот и не помню. Но где-то есть фотографии. Размыто, конечно, но уместно. Если он скажет, что совсем не помнит, есть шанс, что Хаджимэ не станет расспрашивать. — Я за границу не выезжал. Родители вечно на работе, да и дорогое это удовольствие, конечно. — Я мог бы тебя свозить, — предлагает Нагито; сначала — на автомате, а потом потому, что понимает, насколько искренне ему этого хочется. Хаджимэ краснеет, чуть не уронив своё орудие труда — деревянную ложку — в кастрюлю. — Я не могу просить тебя о подобном, — бормочет он, широко раскрыв глаза и сильно смутившись. Редкое зрелище, или, по крайней мере, такое, какое Нагито ещё не доводилось видеть. — Ну, ты же меня ни о чём не просил, ага? Свет ложится на столешницу нимбом. Нагито щурится, ухмыляется своей шутке и наслаждается тем, как естественно он чувствует себя здесь, ведя себя таким образом. Хаджимэ смеётся — резко, звонко, бодро, — и у Нагито болят щёки. — Сыр будешь? — Хаджимэ протягивает ему нетронутый брусок пармезана, привезённый прямо из Италии — свидетельствует об этом иностранная этикетка. Нагито, возможно, когда-то мог её прочитать, — в те времена, которые сейчас заблокированы в его памяти. — Немного. Ты посмотри, уже освоился. — Что, несомненно, радует. Хаджимэ выглядит расслабленным, двигается плавно, открывая ящики и роясь в шкафах в поисках чего-то. В беспорядке у плиты появляются свежие зелёные травы, затем миска и столовое серебро, которые Хаджимэ находит без труда. — Ага, ну, тут всё хорошо организовано. — Он захлопывает шкафчик бедром. У Нагито перехватывает дыхание. — Ага, — вторит ему Нагито. Срабатывает таймер, о котором Нагито ничего даже не подозревал. Это застаёт его врасплох. — Всегда проверяй, прежде чем сливать воду, — говорит Хаджимэ через плечо. Он вылавливает вилкой ракушку, и Нагито с любопытством наблюдает, как он зажимает её между двумя пальцами. На его лице появляется задумчивое выражение, которое, кажется, преувеличено в угоду Нагито. — Как думаешь, готова? — он подставляет руку под вилку, и проходит небольшое расстояние, чтобы встать рядом с Нагито. Это такой маленький жест, на который большинство бы не обратило внимания, и в то же время невероятно милый. Паста предназначена для него, и Нагито это прекрасно понимает, но подобные взаимодействия ему чужды. Возможно, осознание этого было бы болезненным, если бы отсутствие таких действий не было его повседневностью. Нагито неуверенно привстаёт навстречу протянутой руке. Он крепко держит вилку, пока Нагито прижимает палец к ракушке. — Ты должен сжимать её, — хмыкает Хаджимэ. Прекрасный звук, на самом-то деле — он переливается радостью и невинным юмором. — Смотри. Ладонь накрывает его руку. Она ещё слегка тёплая от того, что он держал миску, и это тепло бежит по ладони Комаэды полноценным пожаром. Он не чувствует пасту из-за отвлекающих прикосновений пальцев Хаджимэ, но полностью доверяется и говорит, что она приготовлена идеально. Слова прямо-таки вибрируют у него во рту, и он надеется, что Хаджимэ не слышит этих нервов. — Тогда всё почти готово, — щебечет Хаджимэ, огибая островок по пути к плите. — Осталось добавить соус и зелень, и всё. Этот Хаджимэ — другой, осознаёт Нагито. Более расслабленный и беззаботный, менее сдержанный и притихший. Не то чтобы Хаджимэ был особо замкнутым — вовсе нет, на самом деле, — но, видя его таким, Нагито кое-что понимает. Он должен вести себя так же со своими друзьями, и то, что его сочли достойным увидеть эту сторону медали — большее, чем он мог бы просить. Это правда честь для него. Однако, когда он понимает, что у всех остальных тоже есть такой Хината, его охватывает ревность. Нагито никогда не причислял себя к собственникам, но мысль о том, что Хаджимэ готовит для своих соседей по комнате на ночь глядя, что Хаджимэ так же берёт за руку кого-то другого, чтобы научить этого «кого-то» чему-то, неприятно саднит в груди. — Осторожно. Думаю, всё ещё очень горячее. Перед ним с глухим стуком опускается миска. Нагито инстинктивно шарахается, Хаджимэ сдавленно охает, и Комаэда понимает, что как-никак пытался быть осторожным. — Извини, — начинает Хаджимэ, забираясь на соседний стул. — Я не хотел вот так ронять, просто миска реально очень горячая. Самоуничижение чешет язык, колется на его кончике. Первичные реакции и всё такое, но Нагито резко проглатывает все слова. Хаджимэ не понравится то, что он мог бы сказать, а разочаровывать его сейчас было бы жестоко. — А себе? Одна миска пасты, одна вилка и одна салфетка. Число, которое неуместно, ведь на кухне два человека. — Не, я уже наелся. Это же для тебя, помнишь? Хаджимэ томно прислоняется к спинке стула и тянется всем телом. Его руки вскинуты над головой, и он потягивается восхитительно завораживающим, дразнящим образом. Нагито мог бы сидеть и наслаждаться этим зрелищем целую вечность, но ему нужно сфокусироваться на чём-то поважнее. — Ах, если бы я знал, что ты собрался готовить только на меня, сопротивлялся бы сильнее. — Он знает, что в его голосе проскальзывает тревога, а ещё знает, что и от Хаджимэ она не ускользает. — Тебе действительно не нужно было так беспокоиться обо мне. Я мог бы просто… — Ты мог бы что? Спуститься вниз попозже и поесть? — последующая пауза красноречивее любых слов. Хаджимэ, как и ожидалось, недоволен. — Ты ведёшь себя, как подросток. Внезапно паста выглядит пресной. Крошечные кусочки орегано и тёртого сыра усеивают верхушку, и они далеко не очаровывают, но Нагито не может заставить себя сосредоточиться на чём-то другом. Он ещё даже не прикоснулся к вилке. — Ладно. Если ты собираешься так себя вести, тогда вот. — Что-то заскрежетало о стойку. Запястье Хаджимэ заполняет его зрение через несколько секунд после этой фразы, а затем блестящие металлические зубчики вилки вонзаются в блюдо. Паста поднимается, истекая кремово-розовым соусом, и Нагито зачарованно наблюдает, как она отправляется в пункт назначения — в рот Хаджимэ. — Теперь доволен? Нагито улыбается. Хаджимэ — тоже. Он протягивает вилку обратно, а тот с радостью берёт её и принимается есть. Никогда ещё паста не была такой вкусной.* * *
Через полчаса они отправляются по кроватям. Нагито проклинает себя за слипающиеся глаза, пока тащится следом за Хаджимэ вверх по лестнице. Здесь четыре гостевые спальни, и ему следовало бы все из них показать заранее, ну а теперь он слишком устал, чтобы проводить полноценную экскурсию. Он неопределённо указывает на каждую из них и улыбается, когда Хаджимэ выбирает ту, что ближе к его комнате. Это, конечно, ничего не значит, но всё равно приятно. В коридоре происходит неловкий обмен пожеланиями спокойной ночи, затем Нагито оказывается скован объятиями, а затем дверь в его комнату закрывается. Он уже не помнит, как доходит до кровати — ведёт его исключительно мышечная память. Рухнуть в постель — просто божественно. Простыни обволакивают его, подушки обнимают шею, и это так прекрасно... вот только что-то не так. Будто кровать стала больше и холоднее. Сон, однако, слишком заманчив, и Нагито решает, что подумает об этом завтра. В ту ночь Нагито видит совсем другие сны. Вместо тёплого песка — руки, крепко обхватившие его талию, тонкие занавески, пропускающие солнечный свет, губы, касающиеся его шеи. Чей-то вес на бёдрах, который он никогда не ощущал так близко, ладони на его ногах, обвивающих чей-то торс. Глубокий, успокаивающий голос, каштановые волосы, в которых путаются пальцы, — он всё тянет, а они никак не поддаются. Ласковые слова в самое ухо, приятное поглаживание большим пальцем по выпирающей косточке бедра, которое… Нагито просыпается рывком, и глаза его застилает жаром.
