Of College Loans and Candy Kisses

      Хаджимэ просыпается в девять.       Не открывая глаз он потягивается, подставляя кожу под золотистые солнечные лучи, заливающие комнату. Редко выдаются деньки, когда можно просто лежать и никуда не спешить. Обычно он просыпается от трезвона будильника или визгов Соды, гордо зовущихся им самим пением, — у него была какая-то нездоровая страсть горланить в нечеловечески ранние часы. Но сегодня суббота — оттого и такая звенящая тишина. Фуюхико, должно быть, остался у Пеко, а Казуичи, скорее всего, прибился в чужой комнате общежития. Хаджимэ не волнуется. По правде говоря, ему сложно не радоваться, что комната осталась в полном его распоряжении.       Помнится, правда, матрас не был таким удобным... да и таким большим. Крошечные тесные кровати в общежитиях «Пика Надежды» у всех одинаково далеки от роскоши. Хаджимэ вытягивает левую руку — та не свисает безвольно с края постели, а упирается в мягкие подушки и прохладный скользкий шёлк.       — Что за... — полушёпотом бормочет он, но ответ простреливает разум раньше.       Он у Нагито. Он ночевал у него. Они заказывали пиццу, варили пасту, проболтали весь вечер. Как можно вообще об этом забыть?       Сразу всё встаёт на свои места: и почему в комнате так тихо, и почему кровать такая огромная и уютная — настолько, что Хаджимэ мог бы закрыть глаза и проспать до самого вечера. Нагито не возражал бы, сделай он так — вслух уж бы точно не воспротивился. Хотя утверждать наверняка в отношении Комаэды нельзя — это единственное, что Хината уяснил окончательно. Он ещё не разобрался во всех нюансах, во всех тонкостях того, как Нагито клонит голову или щурится, — остаётся лишь гадать, что стоит за этими причудливыми жестами. Рядом с ним, по идее, нужно ходить едва ли не на цыпочках, чтоб не дай бог не рвануло, вот только почему-то Хаджимэ не кажется это острой необходимостью. Вдвоём они достаточно легко преодолевают неловкость.       Но проваляться в постели до завтрашнего утра не получится. Во-первых, это будет дико невежливо. Во-вторых, Хаджимэ знает, что это повергнет Нагито в панику. Не так уж и много времени потребовалось, чтобы увидеть, как абсолютно безраздельно тревога овладевает Нагито. Он пытается это скрывать — стоит отдать ему должное, старается изо всех сил, — но бегающий взгляд лихорадочно блестящих глаз и сжатые в кулаки бледные ладони не скрыть.       Какой толк зацикливаться на этом? Сейчас нужно найти телефон — наверняка там уже зреет набор безосновательных пьяных бредней Казуичи, оставить без ответа которые нельзя. Потом — найти Нагито.       Вчера Хаджимэ телефон не трогал даже чтобы посмотреть время, так что он не удивится, если тот сдох в ноль. Может, оно и к лучшему — дольше получится побегать от чуши из ответов и ответов на ответы, которые успели за ночь настрочить соседи.       Вчера Хаджимэ телефон не трогал даже чтобы посмотреть время, так что он не удивится, если тот сдох в ноль. Может, оно и к лучшему — дольше получится побегать от чуши из ответов и ответов на ответы, которые успели за ночь настрочить соседи в их общем чате.       Телефон находится без особого труда. Он сиротливо валяется на краю прикроватной тумбочки, зажатый между разросшимся комнатным растением и фотографией деревьев в вычурной резьбовой рамке. Стоковое фото: красиво, да, но бездушно. В углу еле заметно виден крошечный водяной знак.       Телефон оживает, как только Хаджимэ берёт его в руки, и юноша не может сдержать раздражённого вздоха. Читать вообще не хочется. Хината сразу вводит пароль и пролистывает сообщения. В чате довольно закономерные «ты где? я уже на месте» и «Фуюхико иди сюда, нужна помощь», переходящие в вопросы, с какой радости Хаджимэ не берёт трубку. Версии — одна другой краше: от теории, что Нагито похитил его, до горьких утверждений Казуичи, что Хаджимэ теперь считает себя представителем высшего общества, который не будет контактировать с общажным отребьем. Затем он генерирует и самое тривиальное для себя объяснение:       Kazuichi: Тааааааак кто же завтра будет ходить враскорячку? ;)       Хаджимэ ненавидит это. Ненавидит каждую букву. Всю грязь этой фразы, грамматическую корявость, язвительный глупый смайлик в конце, но больше всего — ту крошечную часть себя, которая жалеет, что они с Нагито проснулись не в одной постели.       Hajime: Ты, если не вальнёшь ебало       Может, это неоправданно агрессивно. Но Казуичи умеет поиграть на чужих нервах, и отпор его никогда не обижает. Наоборот, ещё больше раззадоривает, если ляпнуть что-то очень компрометирующее, и именно этого Хаджимэ боится. Фуюхико почти мгновенно отвечает заранее подготовленной гифкой, на которой статист ест попкорн. Его склонность к подобным шуточкам совершенно необъяснима. Хаджимэ подозревает, что он научился этому у Пеко, а та — у кого-то из своих рьяных подруг. Что ж, Хинате на это ответить нечего. Поэтому, не получив ответа от Казуичи, он бросает телефон на кровать и откидывает одеяло.       Первое, что он замечает, — на нём пижама Нагито. Ну, должно быть, это не совсем правильно сказано — не лично его, а просто комплект, который он держит в гостевой спальне на случай, если кто-то останется на ночь. Достаточно удобная — из блестящего, яркого тёмно-синего шёлка. Рукава, правда, чуть длинноваты. Да и штанины, признаться, тоже. Одежда висит на Хинате так свободно, что представить Нагито в ней практически нереально. Желудок скручивается в противный узел — абсолютно неуместная реакция. Нельзя вот так взять и приревновать к тому, кого он даже не знает — к кому-то, кого буквально только что нарисовало собственное воображение. Более того, он не имеет права злиться на тех, кого Нагито приглашал.       «Лучше уж сюда, чем в его комнату», — услужливо подсказывает предательский внутренний голос. Эту мысль Хаджимэ развивать себе запрещает — резко тряхнув головой, он переключается на поиск одежды. Вчера Нагито сказал ему — сонным и невнятным голосом, — что он может носить всё, что найдёт в ящиках.       «Там должно быть всё, что нужно», — дословная цитата.       Комод не битком набит одеждой, но для простой гостевой спальни её сильно больше, чем ожидается. Всё выглядит примерно на тот же размер, что и пижама, и это смущает. Мысли сразу возвращаются к тому аморфному «некто», которому в комод любезно оставили не только пижаму, но и прочие вещи. Единственное, что сразу цепляет, — шикарная светлая рубашка с цветочным принтом. На вид дорогущая. Стыдно признать, но она абсолютно во вкусе Хаджимэ, вот только от одного лишь её вида мутит. Хината решает, что в его одежде нет ничего постыдного, и с раздражением швыряет рубашку обратно в ящик.       Может и мелочно, но никому об этом знать вовсе не обязательно.       В своей рубашке и привычных брюках в разы легче. Они слегка помяты, но это не страшно: стоя перед зеркалом, Хаджимэ с лёгкостью их расправляет. Высокое, изящное, зеркало пристроено в углу небольшого алькова. Рядом окно, а на полу в тяжёлой стеклянной вазе стоит какой-то цветок на тонком стебле. Хаджимэ невольно задаётся вопросом, сам ли Нагито обставлял помещение. Трудно представить его измазанного по локоть в краске и с образцами напольных покрытий в руках. Впрочем, трудно представить его вообще занимающимся чем-либо конкретным.       Жестоко, но факт. Нагито до того хрупкий.       Хаджимэ заправляет прядь непослушных волос за ухо, одёргивает рубашку и идёт в ванную. Там, как и следовало ожидать, всё в порядке: лавандовый крем для рук, маленькие скрученные полотенца и голубой халат, висящий у ванны. Зубная паста, правда, просрочена, поэтому Хаджимэ роется в шкафчике, пытаясь найти посвежее.       На его телефон приходит уведомление как раз тогда, когда он вытирает руки. Несомненно, это Казуичи. Хаджимэ не глядя смахивает уведомление. Если там что-то серьёзное, то Фуюхико разберётся.       Выходя из ванной, Хаджимэ обращает внимание на декоративные подушки, разбросанные у кровати. Прежде они были выложены с той же безупречной аккуратностью, что и всё в комнате, — как в журнале или пятизвёздочном отеле. Пытаться привести их в божеский вид — затея бесполезная, да и Нагито вчера пару раз обмолвился о горничных... И всё равно Хаджимэ совестно оставлять за собой бардак. Меньшее, что он может сделать: натянуть простыни, чуть ли не насмехаясь тем самым над их былой аккуратностью, и сложить поверх них подушки. Далеко не идеально, но хотя бы не настолько стыдно выходить.       — Ну, как уж получилось, — бормочет он себе под нос и подходит к двери. На пороге напоследок оборачивается через плечо — если здесь действительно будут убираться, было бы неловко оставлять за собой бардак, — и выходит в коридор.       Там жутко тихо. Конечно, солнце ослепительно бьёт в окна, меж стен бродит прохладный сквозняк, но сам дом кажется слишком пустым. Как будто все его обитатели ушли, оставив Хаджимэ наедине с собой и фамильными тайнами. Он задаётся вопросом — в который уже раз? не сосчитать — так ли чувствует себя Нагито каждое утро. Ответ кажется очевидным. Оттого — печальным.       Комната Нагито справа, прямо перед лестницей. Двойные двери закрыты, и, когда Хаджимэ проходит мимо, он с трудом глушит порыв открыть их, чтобы заглянуть в жизнь Комаэды. Самая здравая часть Хинаты настаивает, что это крайне неприлично, и он идёт дальше. Другая же часть нашёптывает, что совсем скоро настанет время и для подобного, что он ещё успеет насладиться скрытой стороной Нагито. Хаджимэ ускоряет шаг.       — Прекрати, — цедит он вслух. Неожиданно он благодарен судьбе за то, что никого нет: не хватало ещё, чтобы прислуга — или, чего хуже, сам Комаэда, — подумала, что у него не все дома.       Только вот незадача: выйдя в холл, Хаджимэ встречает не Нагито, а сложную дилемму. Он понятия не имеет, где в этом гигантском доме может оказаться хозяин. Он видел лишь крошечную часть здешних хором, и то успел запутаться, а ведь велика вероятность, что даже там он рассмотрел не всё: может быть, за потайными лазами кроется ещё не один десяток комнат. Однако Нагито обожает свою оранжерею, а в отголосках разума Хаджимэ прорезается случайное воспоминание о том, что по утрам он любит пить там чай. Кажется, в памяти даже всплывает приблизительный маршрут, ведущий туда, так что попытка не кажется пыткой. Гостиная, игровая, коридор с вереницей дверей, музыкальная комната, и, наконец, место назначения. В теории... несложно.       Пройдя половину коридора, Хаджимэ цепляется взглядом за приоткрытую дверь. Голова с пепельно-розовыми волосами по плечи направлена от проёма — кто-то сосредоточенно пялится в бумаги на столе.       — Чиаки?       У него никогда не выходило застать её врасплох — при всём желании. Чиаки, сейчас тщательно перебирающая листы, не делает никаких лишних телодвижений: только поднимает голову и расплывается в улыбке. В той самой, которую Хаджимэ помнит до мелочей. В той самой, что отпечаталась в памяти в примеси с медово-сладким голосом и чудесными розовыми глазами, и она...       — Хаджимэ?       ...так же прекрасна, как раньше. Но изменившаяся. Такая... совсем другая. Оно и понятно: прошёл десяток лет, и теперь она вовсе не та девчонка.       — Не ожидала застать тебя здесь утром. Но потом я увидела твою машину у входа и понадеялась, что мы всё-таки пересечёмся.       — Ах, да. Я вчера допоздна разбирался с работой для универа, и Нагито предложил мне переночевать, чтобы не ехать на ночь глядя в кампус.       — Он у нас такой, — с пониманием усмехается Чиаки.       — Да. Такой, — Хаджимэ переминается с ноги на ногу и с запоздалым сожалением понимает, что стоило переодеться. А ещё думает, что девять вечера — не то чтоб «допоздна».       — Оу, но он ещё не встал. Может, посидишь со мной немножко? Думаю, нам есть, что рассказать.       Затем она поворачивается к нему — смотрит прямо в душу с той искренностью, какую Хаджимэ и помнит. Он не смог бы отказаться, даже если бы захотел.       — Есть, — кротко отвечает он.       Чиаки отпускает ещё одну свою мягкую улыбку и начинает собирать бумаги с той осторожной поспешностью, которая выдаёт: это что-то личное. Хаджимэ никогда не был излишне любопытным, но и Чиаки никогда не суетилась. Потому и жутко интересно, что же сокрыто от чужих глаз. А ещё интересно, не просто ли это очередное изменение в подруге.       Столик, за которым она сидит, крохотный, из полированного дерева, бликующего от солнца, бьющего в окна. Сложно не заметить, что Нагито любит естественный свет и тонкие занавески, которые колышутся при малейшем дуновении ветерка.       — Здорово жить так близко к воде, — говорит Чиаки, проследив за взглядом Хаджимэ. Он и сам не понял, что засмотрелся на окно. А вот она всегда была наблюдательной.       — Представляю, — отвечает Хаджимэ. Но этого кажется недостаточно, а Чиаки явно ждёт более развёрнутых фраз, так что он добавляет: — Наверно, тут и работать приятно.       — Расслабься. Это же всего лишь я.       Значит, всё видит. Следовало ожидать.       — Прости, просто... — он запинается, прочищает горло, пробует ещё раз. — Это просто так странно, понимаешь? Целых десять лет прошло.       — Понимаю, Хаджимэ. — Чиаки улыбается, но в глазах её читается печаль. Они напоминают о давно ушедшем времени. — Я скучала.       Хаджимэ сглатывает.       — Я тоже.       Наконец он садится за стол. Стул издаёт пронзительный скрежет от движения. Лицо Хинаты вспыхивает, но Чиаки смеётся — вдруг кажется, что с их последней встречи не прошло и секунды.       Странно видеть её такой: взрослой, без игровой приставки в руках и сонной улыбки. Последнее, что он помнит, — свитера с кошачьими ушками и сбитые на детской площадке колени. Уж очень режет глаз контраст между этим образом и девушкой перед ним.       — Ты ведёшь себя как чужой, Хаджимэ. — Она протягивает руку и ждёт. Когда их пальцы встречаются, кажется, что времени и правда прошло не так уж и много.       — Я себя и чувствую чужим, — отвечает он почти шёпотом. Момент слишком личный для завтрака в середине утра.       Но Чиаки не теряется — разбивает атмосферу смехом, разносящимся по всей комнате. Он высокий и мягкий, яркий и задорный, пусть и не такой светлый и радостный, какой он слышал прежде.       — Драматичен, как и всегда. Зато говоришь теперь побольше, да?       — Нет. — Хаджимэ чувствует, как на щеках расцветает румянец. В последнее время он как-то слишком часто краснеет. Бесит.       — Ну, как скажешь.       Затем наступает дружеское молчание. С Чиаки всё — как, впрочем, всегда — легко. Конечно, они не виделись много лет, но здесь и сейчас Хаджимэ чувствует, что у него есть всё время мира. Не нужно спешить выкладывать все подробности минувшего десятилетия одним махом. Достаточно просто наслаждаться компанией друг друга.       — Так как ты познакомился с Нагито? — вдруг спрашивает Чиаки. Она щурится в раздумьях и прикладывает палец к губам. У Хаджимэ в этот миг все силы уходят на то, чтоб не задохнуться в ностальгическом всхлипе от этого жеста, так похожего на привычки Нанами из прошлого.       Ну, или не от жеста, а от бьющего под дых осознания, что сейчас придётся раскрывать странные обстоятельства их знакомства. Во рту пересыхает от мысли, что первое, о чём он расскажет Чиаки за столько лет, будет его экскурс в мир содержанок и альфонсов.       — Он не учится. Да и вообще редко куда-то выходит, так что... — она замолкает на мгновение, и в глазах вспыхивает лукавый огонёк. — Ты познакомился с ним в интернете. Это единственное, что приходит мне на ум.       Значит, Нагито ничего ей не рассказывал. Это хорошо: даёт простор для полёта фантазии. Не для лжи. Он бы никогда не стал лгать ей, но он не против подтасовать некоторые факты.       — Ага, раскусила, — Хаджимэ слабо улыбается, надеясь, что его смех не слишком нервный. — Ну, мои друзья решили, что мне нужно найти кого-то, и зарегистрировали на одном сайте, где мы и познакомились.       Объяснение вполне сносное, хоть и немного скудное на детали. Может быть, Чиаки этого не хватит, но он разберётся с этой проблемой по мере её поступления.       Только потом до него доходит, что он выразился так, словно они с Нагито — пара.       — Это хорошо. Ему очень нужен друг. Знаешь... иногда мне кажется, что ему одиноко.       Она открывает рот, словно хочет добавить что-то ещё, но в её глазах мелькает какой-то расчёт, и она тут же передумывает дополнять мысль. Её взгляд устремлён на дверь за плечом Хаджимэ.       — А ты как с ним познакомилась? — спрашивает Хината в ответ, потому что ему действительно любопытно. Ну правда, как вообще попадают на работу к кому-то вроде Нагито?       Чиаки с заметным облегчением хватается за этот вопрос.       — Наши родители знали друг друга.       Знали. Хаджимэ не знает, то ли это оговорка из-за её предшествующей тревоги, то ли происходит что-то, о чём он не в курсе. Что-то тёмное подсказывает, что это последнее, и Хинате не нравится нечто, оплетающее его рёбра.       — Мы знакомы всю жизнь, но связь держать было трудно, — продолжает она. — Мы не то чтоб жили по соседству.       Чистая правда. Роскошный особняк Нагито с видом на океан — ни разу не часть того крохотного колоритного городка, где они с Чиаки выросли. Даже сейчас, когда Хаджимэ живёт всего в двадцати минутах езды в этом же городе, кажется, что между маленьким уголком мира Нагито и реальностью разверзлась самая настоящая пропасть.       — Так ты знала о существовании всего вот этого ещё с нашего детства? — Хаджимэ широким жестом обводит комнату. Он пытается пошутить, но Чиаки явно не весело.       — У него была тяжёлая жизнь, — говорит она, нахмурившись. Хаджимэ сразу же жалеет, что вообще открыл рот. — Пару лет назад ему понадобилась помощь, и я предложила. Он настоял на том, чтобы платить, и как-то так это стало моей работой.       Она заканчивает, пожав плечами. В её истории тоже есть пробелы — их невозможно не заметить, ведь они такие же выделяющиеся, как в фразах Хинаты. Может быть, именно поэтому она не стала просить подробностей.       — Оу. Кхм, ну, тебе хотя бы нравится?       Нагито кажется довольно дружелюбным работодателем. Хотя Хаджимэ слабо представляет, чем у него может заниматься именно Чиаки. Горничной он её не видит, а кулинарными талантами, насколько он помнит, она не блистала — значит, не повар.       — Нравится, — отвечает она. И всё. Ни больше, ни меньше. Хаджимэ только и остаётся, что гадать. Он никогда не был самым разговорчивым из их дуэта, так что теперь ему вдвойне трудно поддерживать беседу, складывающуюся из коротких ответов. Им обоим есть, что скрывать.       Поэтому и он ничего не говорит. Просто перебирает пальцами по столу и ждёт, пока Чиаки скажет что-нибудь ещё.       Что она вскоре и делает. В этот раз она проводит пальцем по колпачку ручки и спрашивает Хаджимэ об учёбе. Он догадывается, что это движение — дело привычки. Раньше она так поглаживала джойстик.       — Всё ещё играешь? — спрашивает он, кивком указывая на её руку. Чиаки очень увлеклась его рассказом о «Пике Надежды», и ей требуется секунда, чтобы понять вопрос и отреагировать на него.       — Конечно. Неужто ты думал, что я когда-нибудь заброшу?       — Я тебя слишком хорошо знаю в этом плане, чтоб так подумать.       — Знаешь, — вторит Чиаки в той же мудрой, всепонимающей ностальгии, которая становится лейтмотивом их разговора. — Ты видел игровую Нагито? Потрясающая.       — Видел. Ты права. Она, э-э, реально что-то с чем-то.       Хаджимэ думает о новой консоли, уютно расположившейся в той самой игровой. От одной этой мысли его щёки теплеют — ещё один уличающий его в недосказанности жест, — и он просто надеется, что Чиаки не станет донимать его расспросами.       — Он туда почти не заходит. А жаль. Думаю, ему бы очень понравилось.       Чиаки говорит так обо всех, так что Хаджимэ не удивляется. Странно другое — первое её предложение.       — «Не заходит»?       — Неа. Ему там, походу, не нравится. Хотя относительно недавно он сам её обустраивал, днями напролёт искал всё, что нужно. С моей помощью, разумеется, — с гордостью добавляет она. — А потом просто перестал туда ходить. Наверное, чтение ему всё-таки нравится больше. — В очередной раз она жмёт плечами.       — А-а.       Хаджимэ искренне не знает, что ещё можно сказать. Всё это так странно: сам Хината за эти дни провёл с Комаэдой в злосчастной игровой не один час. Мысль о том, что Нагито не нравится быть там, что ему по какой-то причине может быть там некомфортно, просто не укладывается в голове.       — Привет?       Новый голос застаёт врасплох. Он выбрасывает Хаджимэ из раздумий, да так резко, что его колено с глухим треском ударяется о стол.       Чиаки громко здоровается в ответ, одновременно с этим Нагито бросается вперёд с потоком извинений. Всё кругом становится слишком шумным, шквал голосов нарушает мирную тишину.       — Всё — ай — в порядке, Нагито. Не переживай.       — Какой это порядок? Ты ударился, потому что я напугал тебя.       Беспокойство в его голосе более чем очевидно. Хаджимэ надеется — правда, очень надеется, — что сейчас он не спровоцировал у Нагито какой-нибудь фирменный уничижительный монолог. Слишком рано для этого; у него нет сил разгребать чужие беды, а разгорающееся раздражение от того, что совместное времяпровождение с Чиаки так грубо прервалось, сделает его более озлобленным, чем обычно.       — Хочешь посидеть с нами? — дружелюбно предлагает Чиаки. Она всегда знает, что и когда сказать.       Что бы ни хотел сказать Нагито, оно остаётся неозвученной колючкой на кончике языка.       — Я не помешал? — спрашивает он. В тоне чувствуется неподдельное замешательство, а лоб прорезает морщинка, когда он пытается представить, что тут происходило.       — Нет, вовсе нет. — Чиаки утешительно, тепло улыбается, и то самое гадкое раздражение снова бурлит прямо на поверхности. — Мы с Хаджимэ просто болтали о всяком, вот и всё. Сто лет не виделись, как-никак.       Это по-детски, глупо, а главное — непонятно самому себе. Потому что, несмотря на то, что он хочет видеть Нагито, на то, что он почувствовал себя живее, как только он вошёл в комнату, Хаджимэ хочет ещё немного побыть наедине со своей старой подругой.       — Да, я встал и пошёл искать тебя, а нашёл Чиаки. Она сказала мне, что ты ещё спишь, поэтому мы просто разговаривали. Ждали. — Он добавляет последнее слово как бы невзначай, не зная, как воспримет его Нагито, но желая заверить его, что это действительно просто совпадение. Хотя он не уверен, к чему эти доказательства. Странно.       А Нагито всё стоит на том же месте, отчего сцена становится всё более неловкой. Руки он держит по швам, что говорит Хаджимэ о том, как противоречиво Комаэда себя чувствует — как незнакомец. Как самый настоящий чужак.       — Ты как бы можешь и сесть, если хочешь, — говорит Хаджимэ, и в голосе его куда больше недовольства, чем хотелось бы.       — У тебя есть какие-нибудь планы на сегодня, Нагито? — тут же подхватывает Чиаки — тон её, особенно на контрасте, в разы мягче. — Смотри, на улице такая хорошая погода!       — Да, — отвечает Нагито. Его глаза устремлены на Хаджимэ, но не сфокусированы на нём. — Хочешь сходить на пляж?

* * *

      Ветер крепче, чем ожидал Хаджимэ. Он дует почти безостановочно, растрёпывая волосы по всему лицу. Про себя он благодарит Фуюхико за то, что тот силком затащил его подстричься на прошлой неделе — трудно не желать Кузурю всех благ жизни, пока Нагито безуспешно пытается убрать с глаз длинные пряди.       Пляж гораздо больше, чем он думал. Он тянется на добрую милю в обе стороны и, поскольку других домов не видно, Хаджимэ приходит к выводу, что берег целиком принадлежит Комаэде. Они рискнули подойти к воде опасно близко. Хаджимэ уже не раз пришлось отпрыгивать, чтобы волна не лизнула его ботинки. Нагито же это, похоже, не беспокоит — он с интересом рассматривает скопление камней в нескольких шагах от них.       — Надо было взять резинку, — слабо подшучивает Нагито. По крайней мере, так это слышится Хаджимэ. Голос Комаэды слишком мягкий, и его слова без труда уносит ветер.       — Можем вернуться, — предлагает Хаджимэ. — Не так уж и далеко мы ушли.       Нагито мотает головой. Он делает шаг вперёд, прочь от песка, к мелкому углублению у самой большой скалы. В этот момент налетает особенно сильный порыв ветра, и полы лёгкого пальто резко взметаются вверх. Сам Нагито пошатывается, и Хаджимэ боязно, что он упадёт.       — Нет. Я хочу побыть тут. Я так давно сюда не выходил.       Эти слова грустны. Хаджимэ не знает, почему, — когда Нагито поворачивается, чтобы посмотреть на него, он широко улыбается. Да и выглядит безмерно счастливым — волосы развеваются вокруг головы, подобно нимбу, пальто за спиной плещет плащом, — но в его словах нет того же, что есть в этом образе.       — Хорошо. — Он интуитивно делает полшага вперёд. Нагито всё ближе и ближе кренится к мокрому камню, и Хаджимэ не может побороть нервозность, клокочущую внутри. — Только аккуратнее. Там скользко.       — Я знаю, Хаджимэ.       Голос Нагито — всего лишь шёпот. Хаджимэ слышит лишь его обрывки сквозь шум прибоя. По крайней мере, он перестал отходить дальше — теперь стоит, запрокинув голову назад и разведя руки в стороны. Его пальцы напряжены, хрупкие кости гуляют под бледной кожей.       «Он просто дурачится», — уверяет себя Хаджимэ. Но в этот миг Нагито поворачивается к нему, и становится видно всё: тоску, страдание, глубочайшее отчаяние, что клубятся в глазах цвета грозовых туч. Здесь, на фоне серо-синей воды, они ослепительно яркие. Насмешка над тем, какими они бывают в солнечном свете, но это не преуменьшает их великолепия.       — Не хочешь присоединиться? — спрашивает Нагито, и Хаджимэ теряется: слова эти звучат практически осязаемо кожей, хоть губы Комаэды и неподвижны.       Несмотря ни на какие неудобства, он идёт. Прилив омывает его обувь, пока он осторожно пересекает остатки пляжа и, ступив на первый же камень, поражается тому, как на нём скользко. Обувь у него неподходящая. У Нагито — тоже, и это беспокоит больше, чем Хаджимэ готов признать.       — Я плохой пловец, — предупреждающее говорит он. Капли брызгают по штанам, когда волна разбивается о близлежащий камень. Особенно сильная разбивается прямо перед Нагито, окатывая его до колен и заливая подол пальто. Теперь оно безвольно висит, слишком отяжелев, чтобы взлетать позади, как совсем недавно.       — Я тоже, Хаджимэ.       Хинате подобный ответ не по душе. Совсем не по душе, и он изо всех сил торопится преодолеть оставшееся расстояние между ним и Нагито.       — Тогда зачем сюда залез? — спрашивает Хаджимэ с изрядным раздражением. Не понимает он этого. Неужто для Нагито это весело?       — Иногда нужно немного почувствовать себя живым, правда ведь, Хаджимэ? — прилетает язвительный ответ. Тон Комаэды нарочито резковат, чтобы Хината не смог уловить под ним истинных чувств. Он сомневается, что они приятны.       Но когда он наконец-то добирается до Нагито и заглядывает в лицо, его встречают широкая улыбка и смешливые глаза. Искренние. Разница пугающе резкая — вовсе не вяжется с тем, что было всего несколько секунд назад.       — Ты думал, я серьёзно? Хаджимэ, тебе нужно научиться понимать шутки.       Не бойся он ему навредить, Хаджимэ бы не колеблясь столкнул Нагито в воду.       Но такой нарочитый юмор — совершенно не в духе Нагито. Он, конечно, бывает смешным, но в своей робкой, неуверенной манере. Хаджимэ видел, как мечутся его глаза, будто просчитывая ситуацию целиком и полностью: выражение лица, язык тела и каждую мелочь, которая выдаёт мнение собеседника и его чувства. Нагито умён — невероятно умён, — и Хаджимэ ещё ни разу не видел, чтобы он сделал хоть что-то случайно.       — А тебе нужно сосредоточиться на том, чтобы не грохнуться, — бурчит Хаджимэ в ответ, но в его словах нет того укора, какой был бы, если б перед ним стоял не Нагито, а кто-то другой.       — Если упаду, может быть, меня унесёт в море и я стану русалкой. Будешь навещать меня, Хаджимэ? Сидели бы на этом камне и рассказывали бы друг другу о наших мирах.       Нагито воодушевлённо смотрит на камень под ногами, и на мгновение Хаджимэ искренне кажется, что он собирается сесть. Вместо этого Нагито поворачивается, чтобы взглянуть на дом. Он всё так же возвышается своим монструозным существом над ними, но даже Хаджимэ вынужден признать, что отсюда он выглядит немного меньше, ведь прикрыт мягким склоном заднего двора.       — Ты мог бы здесь жить, Хаджимэ, — продолжает Нагито. — Я бы всё тебе оставил. Ты мог бы переехать в мою спальню — там восхитительный балкон. Я бы даже не злился, если бы ты выбросил всю мою мебель, пусть даже я так старался всё красиво обставить.       — Ну, это всяко лучше моей общаги, — вяло отшучивается Хаджимэ. В основном из-за того, что не знает, что ещё можно сказать.       — Ты бы по мне скучал?       Голос его срывается. Хаджимэ казалось, что они просто перешучиваются, но глаза Нагито пронзают его, заглядывая всё глубже и глубже в его душу в поисках чего-то, чего никак не могут отыскать. Почти жутко.       Возможно, именно поэтому он выпаливает то, что вертелось на языке с того самого звонка.       — Почему ты пригласил меня вчера?       Вот только зря. Не так надо было. Ему нет оправданий — он должен быть мягче, осторожнее! — а он взял и вывалил, и Нагито смотрит на него, широко распахнув глаза, и он выглядит...       Испуганным. До невозможности.       — Я...       Хаджимэ обрывает его:       — В смысле — всё нормально! Я не был против! С тобой классно проводить время, и мне правда очень весело, но по телефону ты звучал расстроенным. Я хотел понять, что случилось.       — Я не хотел... — Нагито делает паузу, чтобы с усилием сглотнуть, и Хаджимэ не может не заметить, как дёргается и перекатывается кадык. — Я не хотел тебя тревожить.       Это не тот Нагито, которого Хаджимэ знает. С ним всё не так, и в этом виноват Хаджимэ — никто другой.       — Нет. Ты меня не потревожил.       Глаза Нагито всё ещё слишком большие. Он похож на загнанного зверя: руки подняты перед собой, словно знаменуя его капитуляцию, и когда он делает шаг назад, Хаджимэ видит только исчезающую под волнами макушку.       — Нет!       Он инстинктивно бросается вперёд, протягивая руки. Этот жест — побуждение заботы и волнения, небезразличия, но Нагито отшатывается назад, словно от удара. На лице его вспыхивает ужас, и Хаджимэ готов поклясться, что в этот момент забывает, как дышать. Он тут же отступает, прижимая руки к бокам.       — Прости. Я ничего не сделаю. Я думал, ты падаешь. — Голос звучит жалко и заставляет Хаджимэ осознать, насколько сильно он вляпался. Он полез в те дебри, где ему не место. В этих дебрях страшно им обоим.       Нагито молчит. Он выглядит чуть менее напряжённым, но его неестественная неподвижность настораживает.       — Я просто хочу знать, если тебя что-то гложет, и всё. Мы же друзья, Нагито, да? А друзья... беспокоятся друг о друге. Особенно, когда одному из них плохо.       Снова этот пустой, ошарашенный взгляд, и Хаджимэ с режущей ясностью понимает: перед ним человек, которому такое даже в голову не приходило. Который вообще не знал, что так бывает. Человек, которого выдернули из привычной изоляции и с головой окунули в новую среду. В груди щемит.       Это выражение лица того, кто, возможно, до этого момента не знал, что дружба — это ещё и беспокойство, и сострадание. Хаджимэ больше всего на свете хочет лишь одного: разбить во всех смыслах того, кто привил Нагито другую установку.       — Мне показалось, что что-то было не так, — продолжает Хината. Он не может выдавить из себя голос громче, чем сиплый шёпот, — остаётся надеяться, что Нагито его слышит. — За всё время, что мы общаемся, я ни разу не слышал тебя настолько расстроенным.       — Пожалуйста, не растрачивай своё беспокойство на такого, как я, Хаджимэ. Я... я того не стою. Не стою ни секунды твоего времени.       Он прекрасен.       Хаджимэ ненавидит себя за эту спонтанную мысль, но и отрицать её не может. Прекрасен в своём облике великомученика, прекрасен в своём одиночестве, с нимбом белокурых волос и глубокими, тоскливыми глазами. Позади него расстилается бескрайний океан, что может поглотить и Нагито, и его самого, и дом, и лишь теперь Хаджимэ осознаёт, насколько они крошечные. Ничтожные.       Между ними всего полметра, но Нагито — в тысячах километров от него. Как тогда в кафе, как в оранжерее, как вчера вечером в столовой. Как тогда, когда они только начали общаться, когда Нагито был всего лишь нервным голосом по ту сторону трубки.       И всё равно — прекрасен. Пусть даже и измучен.       И тогда происходит это. Волна — сильнее и выше всех прежних — с силой ударяет в голени Нагито. Это застаёт его врасплох, и он спотыкается, пошатывается, затем клонится назад, а затем падает. Хаджимэ, должно быть, кричит, ведь помимо ветра прибавляется ещё какой-то шум. Головы Нагито не видно в белой шипящей пене. Она оседает, но непозволительно медленно. А вдруг Нагито ударился головой? Какая тут глубина? Что, если он уходит вниз, вниз, вниз, на самое дно, а Хаджимэ стоит здесь столбом и только и делает, что паникует?       — Соберись! — вскрикивает Хаджимэ. Со стороны — чистая драма, и при других обстоятельствах он бы сам себе отвесил подзатыльник, но сейчас ему вообще не до этого. Тем не менее, мысль, что придётся прыгать в эту пенящуюся, почти бурлящую воду, пугает его больше, чем хотелось бы признать, и хоть это не должно останавливать, когда жизнь Комаэды, быть может, зависит лишь от него, она останавливает. Или так только кажется.       Об утопающих он знает только одно: своих спасателей они пытаются утянуть на дно вместе с собой. Но это его не волнует — как бы то ни было, он сильно сомневается, что у Нагито хватит на это сил. Нет, пугает другое: они здесь одни. Дом совсем не далеко, но бежать за помощью — терять драгоценное время. Хаджимэ не может остановить ужасающую карусель образов неподвижного и бездыханного Нагито, что скачет в голове на полных скоростях. Было бы ужасно застать кого-угодно в таком состоянии, но есть что-то ещё: какой-то дополнительный вид страха, охватывающий тело, природу которого Хината объяснить не может — да и некогда объяснять.       Хаджимэ решает, что лучшим вариантом будет стянуть с себя всё, что потянет вниз. Он срывает с себя пиджак, не глядя, куда он улетает, и уже почти стаскивает правый ботинок, когда слышит, как что-то бьётся о воду. Раздаётся плюющий, задыхающийся звук, отчаянный скрежет ногтей, а затем показывается белобрысая макушка.       — Нагито! — Хаджимэ бросается вперёд, едва не спотыкаясь о развязанные шнурки. — Держись, я тут!       Облегчение заливает тело, как только его пальцы смыкаются на костлявом запястье. Он изо всех сил тянет Комаэду из воды, упираясь ногами в ненадёжные камни, прогибаясь в спине под чужим мёртвым, безвольным весом. Нагито, в свою очередь, пытается помочь, но его пальцы бестолково скребут по рыхлой гальке, а глаза залеплены мокрыми волосами.       Секунды растягиваются в часы, но Нагито наконец оказывается в безопасности посредине проклятой скалы — целый и невредимый. Хаджимэ клянётся, что никогда больше не позволит ему вернуться сюда — ради Нагито и себя самого. Что-то ему подсказывает, что второй раз такого адреналина его сердце может и не выдержать.       — Ты в порядке? — Глупый вопрос: естественно, Нагито не в порядке. Пальцы его жалко скребут ткань промокшего насквозь пальто, а тело сотрясается в попытках втянуть воздух.       В ответ — булькающий, отрывистый звук. Похоже, Нагито захлёбывается — так и оказывается. Он переворачивается, сгибается пополам и выкашливает полный рот воды. Она расплёскивается по камням.       — Ха... Хаджимэ... — Нагито скулит, в самом деле скулит, и это самое душераздирающее, что Хаджимэ когда-либо слышал.       — Всё хорошо, Нагито. Всё в порядке. Ты в безопасности.       Хаджимэ Хината никогда не нянчился с друзьями. Никогда не был тем самым ребёнком, что таскает цветные пластыри в рюкзаке и раздаёт их всем несчастным, кто неудачно сбил колено или локоть. Не был тем, кто в три часа ночи утешает убитого горем и неразделёнными чувствами лучшего друга, — не умел он, и всё тут. Не было в нём нужных слов и социальной раскованности. Он их всех любил, конечно, любил, но тихо, украдкой почти: закатыванием глаз, лишними порциями при готовке, дружескими тычками в плечо, которые чудесным образом приходились в самые безболезненные места.       Но сейчас, когда он прижимает Нагито к себе, цепляется обеими руками в его насквозь мокрую одежду и шепчет все ласковые слова, какие вообще знает, он не понимает, почему с ним всё иначе.       И он старается — во благо себе, или Нагито, или им обоим, — притвориться, что всё в порядке.

* * *

      Вечером Хаджимэ возвращается в общежитие. Он аккуратно разворачивает консоль из обёрточной бумаги, не забыв отправить Нагито сообщение со стёбным изумлением тому, какой огромный и блестящий бант он оставил. Он скромно ставит консоль на полку рядом с запылённой старой моделью и старается заглушить противное одиночество, что его терзает, пока Хината подключает её в первый раз. Игры, которые Нагито заказал для него, ещё не пришли, поэтому он минуту возится с пользовательскими настройками, а потом всё выключает и забирается в постель.       Лежит несколько часов к ряду. Вертится с боку на бок, не находя удобного положения. Сначала он доказывает себе, что дело в матрасе — ночёвка у Нагито сильно задрала планку. Когда и это не помогает, списывает это на перенапряжение рук — как только адреналин сошёл, мышцы навязчиво заныли.       Но он знает правду. Дело не в матрасе, не в ноющих мышцах и даже не в ритмичном храпе из комнаты Казуичи. Дело в вопросе, что изначально показался лишь шуткой, но теперь ставший безостановочно пульсировать в разуме.       «Ты бы по мне скучал?»