Глава 8.
24 сентября 2022 г., 01:26
— У меня появился друг, — говорит Нагито и осторожно, словно боясь от этого рассыпаться в пыль, улыбается. — Его зовут Хаджимэ.
Сегодня вторник — прошло целых три дня с того случая у воды, — а значит, настало время очередного сеанса с Миайей. Он, оказывается, делает успехи, за что получает новую привилегию — тащиться в этот кабинет всего дважды в месяц. Новообретённая свобода пьянит и кажется нереальной. «Таскаться», правда, неудачное слово, ведь это значит, что ему неприятно видеть Миайю. А ему приятно. А вот говорить о себе... Вот это уже вообще не в радость.
— Нагито, я так рада это слышать!
Её энтузиазм застаёт Нагито врасплох. Отчасти потому, что он не ожидал столь бурной реакции от невозмутимой, мягкой Миайи, но в большей степени из-за того, что он даже подумать не мог, как ярко и искренне она обрадуется.
Он нервно посмеивается, теребя рукав зелёного пальто:
— Ах, спасибо.
Прямо позади Миайи, за её столом, висит картина. Грамотное решение в интерьере: пациент может уставиться на неё и отвечать, не глядя на врача, — невежей его всё равно не посчитают. Цвета бьют по глазам и, если засмотреться, всё прямо-таки поплывёт, но картина в самом деле неплоха. Как бы то ни было, витиеватые узоры и абстрактные формы, понятные одному автору, всяко лучше того, что мог бы изобразить сам Комаэда. Он не знает, что именно изображено, но чем больше приглядывается, тем яснее проступает образ. Кажется, сбоку утёс. Или стол. Может быть, спросить?
— Итак...
Миая выпрямляется в кресле, устраиваясь поудобнее. Нагито знает, что так она готовится запоминать мельчайшие детали его рассказов. Делать записи на ходу, по её словам, неправильно, неэтично даже: у людей тогда создаётся впечатление, будто они оказываются под надзором, а не в месте, где их выслушают. Между делом он задумывается, скажет ли когда-нибудь подобное Хаджимэ.
— Расскажи мне о Хаджимэ. Какой он?
— Эм... — самое время снова уставиться в картину. Хм, кажется, в правом нижнем углу дерево. — Он... он терпит меня. Недавно мы играли в видеоигры, а потом он остался с ночёвкой. Он учится на психотерапевта.
Миайя хмурится:
— Почему ты говоришь «терпит»? Он же твой друг, правильно? Значит, ты ему нравишься.
— Ну...
Нагито пытается взглянуть на это объективно. Хаджимэ говорит, что они друзья — врать бы он не стал. Он отвечает на бессмысленные фото от Нагито, позволяет без умолку болтать о прочтённых и желаемых книгах, спрашивает мнение о том, что важно самому Хинате и слишком серьёзно, чтобы Нагито имел право на слово.
— Просто... — нужно что-то сказать, но слова путаются и в мыслях, и во рту, и никак складываются в одну путную фразу.
— Тебе трудно поверить, что он действительно хочет быть рядом? — мягко подсказывает Миайя.
В ответ — только кивок. Робкий, слабый и без какого-либо зрительного контакта.
— Ты пробовал те методики, о которых мы говорили, Нагито? Аффирмации?
Нет. Точнее, не так часто, как следовало. Это слишком тяжело: он может сколько угодно пялиться в зеркало, но видеть будет всё то же самое: сухие, спутанные волосы отвратительно неестественного цвета, глаза, напоминающие застоявшуюся болотную воду, и пустую улыбку человека, которому нечему радоваться. Иногда ему кажется, что нос неплохо смотрится при его форме лица — этот жалкий комплимент становится единственным приятным словом самому себе на абсолютно пустом листе для домашних заданий от психотерапевтки.
— На таких, как я, они почти не работают.
Миайя старается не хмуриться, но Нагито понимает, что значат подрагивающие уголки рта. Ему нужно прекратить болтать, или он снова будет оказываться тут каждую неделю. Даже с учётом, что это пустая трата её времени, — разве она не знает, чем всё закончится?
— По-моему, ты рассказывал о Хаджимэ, — мягко напоминает она. — Может, вернёмся к этому?
— Я не знаю, что ты хочешь услышать, — честно отвечает Нагито. Прежняя уверенность, которую он напускал на себя всё утро, бесследно исчезает. — Такой недалёкий, как я, никогда не сможет описать кого-то вроде Хаджимэ.
— Ты хорошо владеешь словом. Почему бы попробовать? — Миайя ободряюще улыбается. Мысль теряется где-то в середине пути между разумом и языком, но терапевтка смотрит с таким неподдельным интересом, а Хаджимэ такой прекрасный, замечательный человек... Нагито не имеет права подвести их обоих сразу.
— Хаджимэ учится в академии «Пик Надежды», — начинает он. — На психотерапевта. Он выпускается в мае и хочет жить в городе.
Жутко, что он перечисляет всё это лишь потому, что зазубрил анкету Хаджимэ наизусть. Миайя не знает, но он-то — да, и ему становится гадко от воспоминаний о ночах, проведённых над коротким описанием профиля.
— Звучит прекрасно. Но мне казалось, что ты пришёл с чем-то конкретным. Я права?
Права, как всегда права. Нагито мог бы в очередной раз это подметить вслух, но Миайя не любит говорить о себе. Как она сказала, это не профессионально, а также грубо, как и письменные заметки прямо при клиенте.
— Я забыл, о чём хотел рассказать, — ровно, отстранённо и монотонно отвечает он. Очень неприятный побочный эффект лекарства или болезни — на усмотрение слушающего, — который порой играет на руку. Ничего он не забыл, конечно, но силы иссякли, и озвучить нужное теперь слишком трудно.
— Ничего страшного, — успокаивает Миайя. Он чувствует себя таким виноватым. — Значит, это было неважно, верно? Важное мы записываем, а остальное рано или поздно всплывёт в памяти само.
Нагито вторит ей одними губами. С памятью пока не так плохо, но однажды она станет хуже решета. Он записывает фразы-мантры в дневник и старается не думать о том, до чего всё иронично складывается: Миайя просит запомнить то, что пригодится, когда он уже в принципе ничего помнить не будет.
— Хаджимэ не злится, когда я что-то забываю.
— Потому что он знает, что ты не виноват.
Рот закрывается. Зубы со стуком бьются друг о друга и ходят со скрежетом, когда он сжимает челюсть до невозможности крепко. Миайя терпелива и добра — он не может солгать ей дважды за сеанс.
Он вообще не должен ей лгать, но врёт регулярно — как и положено омерзительному, жалкому, непросительному ничтожеству, коим он и является.
Как-то краем уха он ловит слова Миайи. На плечо давит тяжёлая тёплая рука, и он дёргается от касания. Кто бы это ни был, он не должен знать, что Комаэда презрен и недостоин ничего, поэтому должен спасти этого некто, пока не утащил себя и его на дно.
В груди слишком тесно. Мысли рассыпаются, сознание распыляется на все предсказанные Мацудой и интернетом исходы. Сердечный приступ в список не входил, но жизнь всегда была к Комаэде непредсказуема и жестока.
Давление возвращается на оба плеча. Свистящий хрип прорезает воздух, и это так раздражает, потому что звук исходит из него — конечно, из него, — но лёгкие сжимаются, и вдохнуть всей грудью не выходит. Раздаётся голос. Нагито так хочется, чтобы это был Хаджимэ, но это не он. Не он, потому что сегодня вторник, он у психотерапевта, и Хаджимэ об этом невдомёк.
Хаджимэ не знает, почему он всё забывает. Хаджимэ не знает, почему он так слаб, почему ему не под силу долгие прогулки, почему эмоции накрывают его, как волны около дома. Хаджимэ не...
Когда Нагито приходит в себя, Миайя сидит на полу. Её руки обхватывают его предплечья — крепко, но не до синяков. Она выглядит очень встревоженной.
— Нагито? Нагито, всё хорошо. Всё в порядке.
Во рту скапливается слюна, и приходится сделать титаническое усилие, чтобы отвернуться, когда горло сжимают сухие спазмы. Вина — перед Миайей, перед Хаджимэ, перед Мацудой — невыносима. Она пускает свои корни всё глубже, лишь крепче стягивается узлом в животе и вонзается колючим хвостом в сердце, когда он оборачивается к Миайе — та всё ещё смотрит на него, и в глазах её — неподдельная тревога.
— Прости, — повторяет он снова и снова, как не повторял ни одну дурацкую аффирмацию. — Прости.
Глаза застилает пелена. Миайя протягивает бумажную салфетку, и он берёт её, пусть и не использует — лишь комкает в руках. Слёзы дрожат на ресницах, но щёки остаются сухими. Как всегда.
Он снова даёт заднюю. Это направление, ставшее ему привычным.
* * *
Нагито возвращается через неделю. Приходить дважды в месяц было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и стыд жжётся внутри него, когда он отмечается о визите у стойки регистрации. Он выбирает стул рядом с пышным растением. И пусть по его стеблю деловито медленно сползает паук, и пусть это волнует — всё лучше, чем сидеть через одно место от других пациентов. На часах — без десяти два, а это значит, что Хаджимэ на занятиях, и новых сообщений, на которые можно было бы отвлечься, не пришло. Пальцы чешутся от желания отправить что-нибудь, но это будет выглядеть навязчиво и невежливо, так что он сдерживается. Вместо этого он пролистывает свой дневник, который Миая попросила принести, чтобы они могли вместе проанализировать записи. Давненько она не просила. Дневник — маленький невзрачный блокнот чёрного цвета. Не было нужды покупать что-то изящное, потому что написанное внутри него само по себе мерзкое и уродливое. Даже почерк Комаэды тошнотворен. — Господин Комаэда? — окликает его девушка — судя по всему, стажёрка. Симпатичная блондинка, её длинные волосы собраны в хвост, и одета она в такую же стильную, но словно по-домашнему уютную одежду, как и все здесь работающие. Каблучки приглушённо цокают по плитке, когда она подходит ближе, чтоб разглядеть его за растением. — Здравствуйте, — отвечает он, неуклюже поднимаясь. Дневник выскальзывает из пальцев и летит вниз, и Нагито рывком наклоняется, чтобы поймать его прежде, чем он успеет приземлиться и рассыпать по полу все мрачные секреты. Он, конечно, и без того отвратителен и жалок, но дурацкие каракули аффирмаций и таблицы настроения — последнее, что хочется вываливать каждому встречному-поперечному. Однако всё равно не успевает — жёсткая пластиковая обложка с тревожным стуком бьётся о пол. Слишком много глаз обращается к нему, пока Нагито подбирает блокнот и неловко семенит к ожидающей его девушке, безуспешно пытаясь унять жгучий румянец на щеках. — Здравствуйте, господин Комаэда, — щебечет она, совершенно не смущённая учинённой им сценой. — Извините, — отвечает он, ведь они только встретились и это простейшая вежливость. Её брови на секунду сводятся к переносице, и этот жест приходит и уходит слишком быстро, чтобы Нагито успел заметить. Улыбка, украшающая её лицо, становится ещё шире и лучезарнее. — Не за что извиняться. Пойдёмте за мной. Это что-то новенькое. Обычно за ним выходит Миайя. Не то чтобы перемена плоха, но Нагито не может избавиться от скребущей по стенкам желудка мысли, что ей стыдно. Стыдно за его откат, за его саморазрушение, за его трусость и за всё остальное, о чём он не знает, но... Он не вправе её винить. — Нам в последнюю дверь направо, — говорит девушка. Она придерживает тяжёлую дубовую дверь, отделяющую зал ожидания от длинного коридора кабинетов. Ту самую дверь, с которой у Нагито вечно какие-то проблемы. Нагито молча кивает, проскальзывая мимо, и старается как можно реже встречаться со стажёркой взглядами. Его оплошность, совершённая всего несколько секунд назад, ещё слишком свежа в памяти. — Хотя вы наверняка и сами знаете, — бодро продолжает она, и Нагито не сразу понимает, что она говорит о маршруте к их пункту назначения. В желудке начинает ныть. Логически он понимает: в словах её нет и капли насмешки. Она слишком милая, слишком новенькая, да и Миайя в жизни бы не позволила работать с её пациентами жестоким людям. Но другая, бо́льшая его часть — та, что до сих пор сгорает от позора того, что он недостаточно стабилен, чтобы нуждаться в консультациях лишь раз в две недели, — отказывается это принимать. — Да. Если он и звучит расстроенно, её это не волнует. Цок, цок, цок её каблуков по плитке бьёт по ушам, пока девушка держится чуть позади. Он даже не знает, как её зовут. — Кстати, я Каэде, — щебечет она — когда же ещё, как не сейчас? У Нагито всегда была предрасположенность к подобному странному везению. — Я только начала здесь работать. — О-оу, это чудесно. Надеюсь, Вам пока всё нравится. — Нагито не горит желанием разговаривать с ней, но отмолчаться было бы грубостью. И снова она не выглядит встревоженной его немногословностью. Впрочем, времени на разговоры всё равно нет: довольно скоро они подходят к двери кабинета Миайи — к огромному облегчению Нагито. Каэде еле слышно бормочет «прошу прощения» перед тем, как проскользнуть вперёд него и постучать. По ту сторону двери раздаётся голос Миайи, приглашающий войти. Каэде снова приоткрывает перед ним дверь, и Нагито, протиснувшись внутрь, ловит аромат её духов — нежный, цветочный. Такие запахи ему по вкусу, но сейчас парфюм действует на нервы. Он не знает, почему — веских разумных причин нет, — разве что имя кажется смутно знакомым, и он всё перебирает в голове, где мог его слышать. — До свидания, господин Комаэда! Хорошего и продуктивного сеанса! Она спешно удаляется из комнаты с прищуренными от улыбки глазами и поднятой в изящном прощальном жесте рукой. Вспомнить о том, откуда он её знает, Комаэде так и не удаётся. И вот, в кабинете только он и Миайя. Нагито устраивается на своём привычном месте на диване, пока она допечатывает что-то на компьютере. Она в последний раз пробегается взглядом по экрану, прежде чем смотрит на Комаэду. От неё не ускользает, как строго прямо он держит колени, даже откидываясь спиной на подушки. — Как ты, Нагито? — начинает она. Они снова говорят о Хаджимэ. Поначалу крайне неловко, ведь Нагито никак не может согнать наваждение Миайи, сидящей перед ним на полу; не может и перестать думать о том, что Хаджимэ до сих пор ничего не знает. Но сегодня Миайя ведёт разговор особенно легко — так им обоим проще. Нагито физически ощущает, как она аккуратно ходит круг да около их острых тем, осторожно пытаясь выяснить подоплёку, отступая каждый раз, стоит ей приблизиться к особенно болезненным вопросам. Она спрашивает, как они познакомились, и Нагито рассказывает урезанную версию правды. Утверждает, что познакомились они в интернете, так как Джунко подталкивала его завести друзей. «Подталкивала» звучит сильно лучше, чем «травила за отсутствие близких», а «в интернете» — понятие достаточно растяжимое. — Мне казалось, тебе не очень нравится Джунко? — Она и впрямь редко добра ко мне, — отвечает Нагито, — но мы почти не общаемся, так что оно и понятно. — Он предпочитает не обращать внимания на то, как Миайя поджимает губы — похоже, такое объяснение её печалит. — По-моему, она просто вечно жестока с тобой, — возражает она — не сказать, что звучит зло, но и на комментарий в ходе светской беседы не тянет. — Да, пожалуй. — Крыть нечем. Джунко всегда довольно противна — как ему, так и остальным, с кем она общается. Если очень постараться, можно представить, что Миайя злится именно на Эношиму, и этот крошечный огонёк чужого беспокойства согревает. Даже пускай она всего лишь его психотерапевтка. — Но из этого всё же вышло что-то хорошее. Я рада. — Миайя мягко улыбается, и хоть Нагито всё ещё немного не по себе от их последних реплик, он находит в себе силы улыбнуться в ответ. — Как и я. Слова на его устах звучат чуждо: они слишком чопорны и навязчиво напоминают о тех временах, когда у него были родители. О скучных званых ужинах и бдительном присмотре няни. Но точнее и не скажешь. Он действительно рад. — Знакомство с Хаджимэ помогло тебе чаще выходить из дома? Нагито медлит, обдумывая вопрос. Хотя, если честно, и думать нечего: Хаджимэ не смог вытащить его наружу, зато заполнил мерзкую пустоту дома. С Хинатой особняк стал более сносным. Одиночество было одной из первых проблем, в которых Нагито сознался Миайе. Рассказал, какими бесконечными кажутся в ночи коридоры; как он сидит на балконе, наблюдая за огнями далёких кораблей, представляя, что они плывут к нему в гости. Детская фантазия, которую он не смог перерасти и о которой никогда не говорил. Все остальные бы хохотали до упаду, но Миайе платят за то, чтобы она не смеялась над любыми его дуростями. Хотя даже если бы ей и не дали денег, Нагито почему-то сомневается, что она бы подняла его на смех. В этом плане она похожа на Хаджимэ. Или Хаджимэ — на неё. Так что... нет. Хаджимэ не вытащил его из дома. Но он наполнил его чем-то помимо тихих шепотков и аккуратных шагов, а это в глазах Нагито значит куда больше простых прогулок. Он так и говорит Миайе, а она кивает и улыбается, будто гордится им, несмотря на то, что он совершенно не выполняет её просьбы. Её ни капли не расстраивает, что он не спросил о волонтёрстве в библиотеке и не узнал о подработке в художественном магазине в центре. Она утверждает, что главное — не сами задачи, а то, чтобы ему было хорошо. А ему, бесспорно, хорошо. Но по мере того, как Нагито втягивается в рассказ, в разум проникает холодное осознание: они с Хаджимэ, по сути, только и делают, что гоняют чаи и играют в видеоигры. Самому Нагито такого времяпровождения хватает с головой, но из закромов сознания ядом плещет Джунко: «Нечего быть таким скучным затворником. Неудивительно, что с тобой никто не водится». Хаджимэ же говорит, что всё в порядке, и он не против побыть дома. Верно? Он не лжёт? — Иногда я боюсь, что Хаджимэ станет скучно, — выпаливает он. — Я не знаю, куда его вести; я не умею водить машину, долго ходить тоже не могу, так что даже если бы я и знал какое-нибудь место, то оно было бы недалеко от дома. — Давай сделаем небольшую передышку, Нагито? — плавно приостанавливает Миайя. Внутри него вскипает горячий, необузданный гнев. Комаэда не понимает, почему она его останавливает, если сама же и просила всё рассказать. Только вот, оу... лёгкие дрожат в груди, а правую ладонь жжёт острой болью — ногти впились в кожу. Он кивает в ответ, потому что только это ему и остаётся, и вновь сосредотачивается на той самой картине. Ничего нового не проступает. Может, он слишком растерян. — Ты уже...? — она не договаривает, но Нагито и так знает, о чём она пытается спросить. — Нет, — отвечает он коротко и тоскливо. Нет, и если у него ещё есть собственная воля и выбор — он об этом не будет рассказывать до последнего. Хаджимэ не нужно знать, потому что он добрый, у него есть моральные принципы, и он, вероятно, не позволит себе брать деньги у умирающего. А Нагито не допустит этого, ни в коем случае, потому что так он снова останется один, не так ли? Миайя молчит, рассматривает сгорбленные плечи Нагито и его пустые глаза. — Почему Хаджимэ должно стать скучно? — А почему нет? — взгляд Нагито на секунду перемещается на неё и тут же возвращается к картине. — Он вот-вот выпустится, у него много друзей. У Хаджимэ только начинается многообещающая жизнь, а я вот-вот... я просто потяну его на дно. — Он когда-нибудь говорил, что чувствует себя подобным образом? — Нет. Но это осторожный ответ. Предварительный, словно Нагито прокручивает в голове все их встречи, чтобы убедиться, что так оно и есть. — Никто не задерживается со мной надолго. Это просто факт. — Края картины начинают колебаться. Нагито заставляет себя отвести глаза, но взгляд Миайи слишком давит, свет из окон режет глаза, так что у него есть только один выход — смотреть на собственные руки, сцепленные добела в узловатом замке. — Я не из тех, кто нравится людям. Это нормально. Последняя фраза — послесловие, брошенное для утешения не то себя, не то Миайи. Он и сам не знает. Не то чтобы он не привык к этой мысли. Трудно не привыкнуть, когда вся жизнь — сплошные потери. Миайя, в свою очередь, явно мнётся — не знает, что сказать теперь. Такой разговор у них происходит не впервые, и она, определённо, не в шоке от услышанного — просто утомительно из раза в раз слушать одно и то же. Они могут говорить об этом ограниченное количество раз. В какой-то момент лопнет и её терпение — уйдёт и она. — Я не думаю, что это и вправду нормально, — наконец говорит Миайя, мягко и задумчиво, словно сама обдумывает эти слова. — Мне кажется, тебе пришлось убедить себя в этом, чтобы справляться со всеми потерями. Хотелось бы, конечно, когда-то углубиться с тобой в эту тему, но пока что разреши просто предположить: ты не думал, что ты просто закрываешься, стоит кому-то приблизиться слишком сильно? Потому что так меньше шансов пострадать в случае чего? Это настолько банально, что Нагито впору рассмеяться. Это желание бурлит внутри, и ему приходится до крови прикусить щёку, чтобы сдержаться. Всего пара капель, но медный и резкий вкус, растекающийся по всему языку, — отврат. — Что думаешь? — пробует Миайя. Она явно хочет услышать ответ, но Нагито боится открыть рот. Вдруг на зубах кровь — такая же вызывающе-яркая, алая, как карамельно-сладкая помада Джунко? Вдруг Миайя за это отправит его в больницу? Он всего-то хотел поговорить о Хаджимэ, приходить на терапию дважды в месяц и оставить в покое мрачные закоулки сознания. — Не стоит беспокоиться на этот счёт. Никто и не подходит так близко. — Смех, который он так сдерживал, срывается с губ, растекается чернилами по подбородку и шее, пока он резко не захлопывает рот. Миайя не выглядит потрясённой — она в целом никогда не показывает мнений о его состоянии, — и Нагито не знает, радоваться этому или кричать. — Может быть, обсудим это в другой раз? — предлагает она. Она всегда знает, когда отпустить, и Нагито, несомненно, мерзок и гнусен уже от того, что хоть на миг позволял себе думать, что Миайя может ошибаться. — Может, посмотрим на твой дневник? Прошло всего тридцать минут — всего лишь половина сеанса. Корешок блокнота хрустит, когда он открывает его, выдавая, как редко им пользуется. — Там почти ничего нового, — стыдливо признаётся Нагито. У него нет сил оправдываться за невыполненные задания, и он надеется, что Миайя не будет, аки строгая учительница, требовать пояснений. Перечень упражнений, которые она просила выполнять, — самоанализ, составление карт эмоций и дурацкие «три хорошие вещи за сегодня» — иногда выше его сил. — Лучше всего писать тогда, когда это искренне. Ничего страшного. Её ответ позволяет Нагито прекратить задерживать дыхание, о чём он даже не подозревал. Напряжение спадает с плеч, а пальцы расслабляются из судорожной хватки. Некоторые страницы помяты, слова, написанные на полях, размазаны. Вероятно, в последнюю минуту к какой-то из записей он что-то ещё дописывал. — Хорошо, — просто отвечает он и начинает читать. Его голос монотонный, в нём нет той обычной выразительности, которая, казалось, появляется сама собой, стоит ему начать читать вслух. Миайя время от времени перебивает, чтобы прокомментировать что-то из написанного, и отвечает Нагито во всё той же машинальной манере. Это необычно — оба знают, — но у Нагито нет сил волноваться. Каждая нервная клетка убита, истощена до капли, и теперь важно только тиканье стрелок настенных часов Миаи. — В то же время на следующей неделе? — спрашивает Миайя, когда он заканчивает. Это фраза, которой он боялся, пусть до сих пор не осознавал. В груди покалывает, а тело наливается свинцом, но он говорит «да», потому что другого выбора у него и нет. Ему нет оправданий. Они расходятся тихо. Миайя провожает его обратно в зал ожидания, пытаясь поддержать обычную светскую беседу, но прекращает, когда понимает, что Нагито не слушает. Его руки безвольно висят вдоль тела, левая едва удерживает блокнот. — Хорошей недели, Нагито. Позвони, если решишь, что тебе нужен визит раньше вторника. Она говорит так в конце каждого сеанса, но сегодня в этих словах есть нечто большее. Может, ему мерещится, но Миайя произносит их твёрже и смотрит на секунду дольше обычного. — Обязательно, — бормочет он, сосредоточившись на двери перед ним. Почему они — Миайя и Мацуда — вечно просят его звонить? Он никогда не поймёт этого. У них это всё так легко и просто, но он-то знает, что звонки — только на крайний случай, что бы там ни говорили. Его место рядом с растением занято. Какая-то совершенно непримечательная женщина. Нагито интересно, выглядел ли он так же заурядно и скучно, не стояще второго взгляда. За стойкой регистрации сидит Каэде. Она вся погружена в толстую стопку бумаг — настолько, что даже не замечает, как Комаэда подходит ближе. Исключительно в нервном порыве он вынимает из кармана телефон. Нагито не хочет с ней говорить, даже прощаться. Ровно три. У Хаджимэ только закончились занятия. От него пришло новое сообщение — единственное уведомление на пустом экране, — но Нагито не может заставить себя открыть его.* * *
По вторникам ужин готовит Казуичи. У Хаджимэ от этого смешанные чувства: с одной стороны, Казуичи занят на добрых три часа, с другой — кухня после него превращается в Мамаево побоище. Их казённый обеденный стол к вечеру очищается от пустых бутылок из-под воды и старых самостоятельных работ, а на их месте возникают скатерть из дешёвого универмага неподалёку и разномастные приборы. Из колонки у холодильника доносится какой-то нудный плейлист на языке, не знакомом ни одному из жителей их комнаты. В центре стола даже появляется свеча, совершающая еженедельное паломничество из шкафа. Казуичи всегда напоминает, что это придаёт роскошной атмосферы помещению. Иногда к ним присоединяются друзья, но сегодня с ними только Пеко. Она расположилась на диване рядом с Фуюхико, и Хаджимэ не может не радоваться тому, как свободно она теперь держится в их компании. Хотя кажется, что ещё совсем недавно она сидела на самом краю кресла, вытянувшись струной, и не отступала от Кузурю ни на шаг. — Так, кто по итогу сегодня подрабатывает посудомойкой? В дверном проёме кухни материализуется Казуичи. На нём фартук, купленный ему Сонией, с клишированной надписью «поцелуй повара», который, увы, до сих пор не принёс ему ни единого поцелуя. Хаджимэ уже заприметил несколько рисовых зёрен, прилипших к кончикам его несносно розовых волос, и ещё несколько — на дверном косяке, о который опирается Казуичи. Они потом будут отковыривать эти дурацкие крупинки от всех поверхностей кухни — в лучшем случае ближайший месяц, а то и дольше. — Эй, а этот фартук тебе уже помог кого-нибудь склеить? Лицо Фуюхико уже залито приятным, пыльно-красным румянцем, а то, как его рука скользит по спине Пеко чуть ниже, говорит Хаджимэ, что он предвечернее пиво уже даёт о себе знать. — Заткнись, — взвизгивает Казуичи. — Мудозвон. Хаджимэ наклоняется пониже, чтоб скрыться за крышкой ноутбука. Участвовать в том, что сейчас начнётся, ему хочется примерно так же сильно, как мыть вышеупомянутую посуду. — Может, она и Гандаму такой купила. Готов поспорить, что он надевает его на голое тело, когда она приходит, прямо перед тем, как... Наспех слепленный рисовый шарик прилетает Фуюхико прямо в лицо. До нужной для суши консистенции ему далеко — рис мгновенно распадается на рыхлые комья, скатывающиеся по рубашке Фуюхико на диван. Хаджимэ со стоном отчаяния сползает в кресле. — Ебись ты конём, Кузурю. — Сам хоть с кем-то поебись, Сода. Пора бы уже привыкнуть, — огрызается Фуюхико. Пеко ёрзает рядом, когда он небрежно ставит своё пиво на пол и подаётся вперёд, будто порываясь встать. — Завязывайте, — вполголоса требует Хаджимэ. Не потому что его волнует, какой дурью они маются, а чтобы хоть для галочки попытаться их угомонить. — Да, послушайте Хаджимэ. К этому моменту все они уже усвоили, что слово Пеко — закон. В глазах Фуюхико так точно. Поначалу было совершенно неожиданно, как непокорный и до дикости независимый Фуюхико Кузурю сразу же прогнулся под свою девушку. Честно говоря, Хаджимэ до сих пор удивлён, особенно когда наблюдает, как сосед с ворчанием усаживается обратно. Зато реакция Казуичи донельзя предсказуема. — Ты такой подкабл... — Прекрати, Каз, — предупреждает Хаджимэ. Всё это испытание нервов друг друга дошло до той хлипкой грани между добродушным поддразниванием и полноценной дракой, и ему очень не хочется, чтобы весь вечер пошёл наперекосяк. Ко всеобщему недоумению, Казуичи возвращается на кухню. Бормочет что-то себе под нос, но, тем не менее, отступает, и это вполне удовлетворяет Хаджимэ. — Эй, а ты что там делаешь? Хотя нет. Если так подумать, надо было, наверно, дать им продолжить. Раз уж Казуичи вышел из комнаты, а Пеко уткнулась в телефон, единственный, кому Фуюхико может потрепать нервы, — Хаджимэ. — Пишу доклад, — отвечает он, надеясь, что ответ будет достаточно кратким и сухим, чтобы Фуюхико потерял интерес. Однако он сильно сомневается: во-первых, все прекрасно знают, что Хаджимэ в последнем семестре не особо напрягался, а во-вторых, он почти ничего не печатал всё время, что просидел с ними. — Ага, как же. Не пизди, полудурок. — Да не вру я... — Тогда покажи. Хаджимэ закатывает глаза, а сам потихоньку наводит курсор на старую закладку какого-то левого эссе, которое он написал на первом курсе. — Ты же не собираешься на серьёзе подойти и проверить, — говорит он. — Ещё как проверю, — парирует Фуюхико, но при этом лишь больше расслабляется на диване, вновь прикладываясь к пиву. Хаджимэ мысленно благодарит свою неведомую удачу и расслабляет пальцы на мышке. Было глупым решением заниматься этим в гостиной — это доходит до Хинаты только сейчас, когда возможность того, что Фуюхико увидит что-то лишнее, стала осязаемой. И смешно, и грешно: Фуюхико — одна из главных причин, по которым Хината вообще нагоняет конспирации. В браузере открыто две вкладки: страница банка и студенческого кредита. Хаджиме как раз на середине перевода — перепроверяет каждую цифру, прежде чем вбить, — и запороть всё сейчас будет крайне обидно. Всего несколько дней назад Нагито закинул ему на счёт безбожно немыслимую сумму. Цифры так и остались стоять перед глазами: пять тысяч долларов свалились на Хинату не в честь героического подвига, а просто-напросто за дружеский визит. По правде говоря, Хаджимэ даже успел забыть о денежной стороне их сделки. Конечно, банально и слащаво, и вслух он в этом не признается, но сам по себе Комаэда стал чем-то большим, чем семестровый взнос и гарантированная квартплата. А задолженность меж тем всё равно ощутимо уменьшается — проценты даже не успевают капнуть. Безусловно, на то, как тает число в счетах, смотреть безмерно приятно, пусть и ценой странного ёканья внутри. Остаётся тешить себя одним: Нагито, как и сам Хаджимэ, осознанно на это шёл. Его никто ни к чему не принуждает. И всё же есть в этом что-то... неправильное. — Не, а всё-таки, чё ты там с Нагито химичишь, а? — внезапно выпаливает Фуюхико. Свешивается через подлокотник вниз головой и сверлит Хаджимэ поплывшим пьяным взглядом, намекающим на нечто, во что вникать желания нет. Нечто — не иначе как грязное, пошлое, потому что Фуюхико, кажется, задался целью уложить Хаджимэ и Нагито в одну постель любой ценой. — Отвали. Я писать пытаюсь. Попытка жалкая — ничтожная, учитывая, что Фуюхико с первой секунды раскусил его привирания — сейчас только лишний раз убедился в собственной правоте. Но это ничего. Лишь бы любопытство не вышло за рамки адекватного — что Кузурю там дальше надумает, Хаджимэ особо не волнует. — Ага, конечно, — фыркает Фуюхико. Он слегка сдвигается на подушках, и рис сыплется на пол. — Любовное письмо строчишь. Хаджимэ даже в зеркало смотреться не надо — к щекам подтекает яркий румянец. Он вскидывает средний палец, а Кузурю в ответ заливается бешеным хохотом. — Да ладно тебе, чё уже прятаться, — продолжает он. — Мы же только за! Ты столько ныл и ныл, зато теперь он тебе, походу, реально нравится? Он же не в этом смысле... Нет, не в этом, конечно! Но Хаджимэ всё равно вздрагивает, щурится и готовится к следующим, не менее шокирующим заявлениям. Но ничего не происходит, как ни странно. Фуюхико просто и дальше смотрит на него в своей жуткой, пронизывающей насквозь манере. — Он помогает мне закрыть кредитку, — отвечает Хаджимэ чуть погодя. «Чуть» затягивается — уже выглядит как запоздалое оправдание, а не нормальный ответ. Слова горчат виной — технически ведь правда, но звучит так, будто он с Комаэдой только ради денег. И вроде как и хочется, чтоб ребята пока что так и думали, а с другой... Он вспоминает печальные глаза Нагито, то, как он сворачивается калачиком, когда нервничает, и хочется взять свои нелицеприятные слова назад. — Ну, да. В этом вся суть, идиотина. Слова эти жестоки, но не недоброжелательны. Воцаряется тишина. На фоне звучит странный плейлист Казуичи, что-то играет в телефоне Пеко, и Хаджимэ решает, что единственный способ избавиться от чувства вины — отправить сообщение источнику его возникновения. Hajime Hinata: Казуичи и Фуюхико снова сцепились. У меня теперь по всему дивану рис валяется Нагито сегодня странно молчалив: отвечает редко и немногословно. Не то чтобы он раньше присылал километровые письма в один абзац, но сообщения из двух-трёх слов начинают напрягать. Поэтому Хаджимэ даже удивляется, когда через пять минут ноутбук громко пикает, извещая о новом сообщении. Дрожь и покалывание, разливающиеся по всему телу, — просто нервы. Именно так заверяет себя Хината. Nagito Komaeda: Почему рис? — Это На-ги-то? — нараспев произносит Казуичи, выглядывая с кухни, чтобы скорчить Хаджимэ дурацкую бесячую рожицу, имитирующую поцелуй. Гнев, кипящий и острый, поднимается по рёбрам, скапливаясь в грудной клетке. — Завали ебальник, Казуичи, — рычит Хаджимэ. Тот факт, что Казуичи в грош не ставит Нагито, бесит всё сильнее — и Хаджимэ ума не приложит, с чего такая неприязнь. Конечно, Нагито, как говорится, на любителя, но не фрик же он, каким его выставляет Сода. — Да, придурок. Ты ж сам тогда ему лайк поставил и стелить ему начал. По факту ты и виноват. — Фуюхико поднимает бутылку пива в знак солидарности и одаривает Хаджимэ глупой, слишком широкой ухмылкой. — Видал? Я за тебя и твоего дружочка горой стою. — Спасибо, — сухо роняет Хаджимэ и возвращается к подготовке подходящего ответа. Он уже собирается отправить «да мы тут суши крутим, а Казуичи запулил рисовым шариком Фуюхико в лицо», когда понимает, где сейчас находится Нагито. В одиночестве, в разросшемся лабиринте собственного дома. Он как-то вскользь упомянул, что любит ужинать и смотреть на океан. По сути не так уж и грустно, но то, как потускнели его глаза и сжались губы, сказало Хаджимэ более чем достаточно. Мысль о Нагито и том бескрайнем мареве, что пытается его поглотить изо дня в день, в груди щемит. Тогда Хаджимэ решает, что такой ответ не годится, и стирает сообщение. Набирает по-новой. Hajime Hinata: Да я сам хз. Почему Казуичи вытворяет то, что вытворяет? Nagito Komaeda: Тебе лучше знать, Хаджимэ От любого другого человека такой ответ прозвучал бы надменно и грубо. Хаджимэ тоже так кажется, пока он не вспоминает, с кем у него открыт чат. Hajime Hinata: Хэй, всё нормально? Может, хочешь поговорить? Некоторое время ответа нет. Хаджимэ пристально наблюдает за тем, как всплывают три точки, исчезают, потом вновь появляются, прежде чем Нагито наконец решается отправить написанное. Nagito Komaeda: Не хочу отвлекать тебя от ужина Оу. Значит, он упоминал их традицию. По крайней мере, мимоходом, потому что он не припомнит, чтобы эта тема обсуждалась подробно. Приятно, что Нагито помнит такую мелочь, но в то же время от этого под кожу в очередной раз вонзается игла вины. Хотя причин особо и нет: Хината не обязан тащить все беды Комаэды на себя. Но ведь балконы, океаны, всё такое... Волнительнее другое: конкретного ответа снова нет. Хаджимэ уже успел понять, что Нагито привык спускать на тормозах всё, что гнетёт. Он ещё не совсем понял, как с этим бороться, но сегодня как нельзя подходящий день для выяснения. Hajime Hinata: Ты нисколько не отвлекаешь, клянусь. Я просто хочу убедиться, что ты всё в порядке Последнее предложение его самого бросает в жар, и он старательно прячется за монитором, чтобы никто ничего не увидел. Довольно смелое заявление — честно говоря, он даже предположить не может, как это воспримет Нагито, — но оно однозначно честное. Как и половину прочих своих сообщений для Нагито за последнее время, Хаджимэ минуту перечитывает текст, прежде чем отправить. Он не знает, когда это вошло в привычку, так что просто пытается внушить себе, что это просто вежливость. Нагито такой ранимый, такой чувствительный, такой хрупкий — нет желания ненароком его задеть. Однако он в это не то чтоб верит. Ответ снова приходит быстро. Настолько быстро, что Хаджимэ даже не успевает заметить те самые точки, сопровождающие абсолютно всё, что пишет Нагито. Обычно Комаэда дотошно осторожен в выражениях, так что это сообщение кажется чрезмерно поспешным и необдуманным. Nagito Komaeda: Хаджимэ, тебя бесят скучные люди? На что, при всём-то контексте, Хината ответить не может. Он не понимает, что от него требуется, о чём и сообщает. Nagito Komaeda: Скучный — в смысле Nagito Komaeda: Если ты с кем-то общаешься, но он никуда не ходит? Ты постоянно приходишь к нему, а он никуда тебя не водит и ничего интересного для двоих не придумывает? Где-то фоном Казуичи кричит, что суши готовы. Он требует, чтобы Хаджимэ оторвался от ноута и присоединился к ним. Или, точнее сказать, убрал ноутбук с обеденного стола, чтобы они могли расставить посуду и блюда. Хината стоически его игнорирует. Понятное дело, Нагито говорит о себе, пусть и завуалировано. Конечно, кое-какие вопросы у Хаджимэ наметились. Почему, например, Комаэда не садится за руль? Почему везде ходит пешком? Ладно, пешком так пешком, но почему только в ближайшие магазины? Но Хаджимэ ни за что не вывалит их так грубо. И ни за что не назовёт Нагито скучным — ему такое даже в голову не приходило! Hajime Hinata: Думаю, если тебе с человеком правда хорошо, тебе будет всё равно, где вы и что делаете Очень глупо и заезжено, зато ответ чёткий, без подтекста «да понял я уже, что ты про себя». Внутри саднит смутное беспокойство и... — Ты можешь убрать эту херню и подвинуться? Мы есть хотим! Он постукивает пальцами по столу в неустойчивом стаккато. Всё вокруг уже расставлено: бутылки с соевым соусом, украденные из ресторана палочки и пиала, доверху набитая имбирём, — так что ноутбук и правда пора убирать. Но шанса высидеть ужин не отвлекаясь — ноль. Без телефона уж точно. — Сегодня будет не по правилам, — объявляет он. Казуичи — дичайший противник телефоном за столом: он свято верил, что их вторничные ужины священны, что это время выговориться за всю неделю. Хаджимэ обычно разделяет его позицию, но не сегодня. Сегодня он будет страдать, выслушивая нескончаемое нытьё. — Чего-о-о? Нет! — Да. Детский спор уже близок к кульминации, но Хаджимэ не поддаётся на провокации. Всем будет проще, если он молча захлопнет ноутбук и сходит за телефоном. Нагито пока не ответил, но будь Хаджимэ проклят, если пропустит его сообщение из-за мелкой склоки. — Да ты у нас прям работничек по вызову, — язвит Казуичи, когда Хината возвращается. Видно, что он искренне задет, да ещё и, судя по всему, подстёгнут словами Фуюхико — тот сдавленно хохочет. — Ага, иди ты. Не самая лучшая ответка, но это лучшее, что ему выдаётся выжать из себя в таком встревоженном состоянии. А ведь именно так он себя сейчас и чувствует? Переживает за Нагито и его бездонный комплекс неполноценности, а ещё, в глубине души — в той её части, куда Хаджимэ даже заглядывать боится, — переживает, что Нагито специально отталкивает его. Классический механизм защиты — подсказывает память. Ему гораздо больше нравилось узнавать об этом по учебникам, а не на собственном опыте. Казуичи громыхает блюдом с суши — куда агрессивнее, чем стоит, по мнению Хаджимэ. Ролл с лососем выскальзывает, шлёпается на стол и разматывается в дорожку из риса и нори. Казуичи по правую руку от Хинаты едва не воет. А Хаджимэ это не волнует: на экране вспухает новый серый пузырь. Он тут же бросает палочки и хватает телефон. Nagito Komaeda: Это только на словах, Хаджимэ. И, боже, как же Хаджимэ ненавидит, что перед глазами чётко рисуется образ дующегося Нагито. Образ, в котором его брови приподнимаются и сходятся у переносицы, как его нос слегка морщится — достаточно, чтобы выглядеть мило. Nagito Komaeda: У таких, как ты, есть друзья. Они не захотят торчать без дела — Тебе твой хахаль написывает. — Теперь в атаку идёт Фуюхико, который никогда не скупится на комментарии — даже сейчас, когда рот набит «Калифорнией». — Не могу поверить, что ты столько провозился с тем, чтобы завернуть овощи в рис, идиотина. Казуичи только возмущённо квакает, слишком увлечённый жеванием своего куска, чтобы ответить чётко и связно. Он взмахивает руками — верный признак того, что скоро перебранка возобновится. С начала ужина прошло в лучшем случае пять минут. Hajime Hinata: Это из-за меня? Если да, можем обсудить Невольно проскакивает мысль, специально ли Нагито подставился или просто неудачно подобрал слова. Он не похож на человека, который хотел бы выставлять на всеобщее обозрение свои переживания, но Хаджимэ солгал бы, сказав, что ему не льстит быть тем, кому Нагито доверяется. Если, конечно, это намеренно. Маленькая победа. Hajime Hinata: Если я сделал что-то не так и это тебя задело, я хочу знать. Чтобы исправить Большой палец нерешительно повисает над кнопкой отправки. И снова это чистая правда, но он не уверен в скрытом в ней подтексте. Не хочется спугнуть Комаэду такими внезапными откровениями. Но бояться не приходится: ответ приходит раньше, чем Хината прекращает измываться над собой и своей гордостью. Nagito Komaeda: Нет! Хаджимэ, это не имеет к тебе никакого отношения! Это всё из-за меня Nagito Komaeda: Я просто подумал... я, должно быть, ужасный друг. Ты приезжаешь, чтобы я мог тебя развлечь, а мы всё время сидим на месте. Хаджимэ, если честно, ума не приложит, за что схватиться в первую очередь. В двух коротких сообщениях такой завал, что его можно несколько вечеров разгребать. И вновь в груди щемит противно... Нагито реально считает, что обязан развлекать Хаджимэ? Правда считает себя ужасным другом? Хаджимэ не понимает, что и испытывать: обиду или жалость. Впрочем, неважно, что он там чувствует: появляются три точки, а затем ещё одно сообщение, выбивающее из Хинаты дух. Nagito Komaeda: Не хочешь съездить в город на выходных? И, оу... — Ребята, — в неверии произносит Хаджимэ. Препирательства, которые он благополучно фильтровал для себя, немедленно прекращаются. — Меня, кажется, только что пригласили на свидание.
Примечания:
Переводчица умерла от тактильного голодания, в частности от ломоты в лопатках, и едва ли не заплакала)
Спасибо за волшебные отзывы к седьмой части, я рада стараться для таких внимательных читателей! До скорой встречи в девятой главе ;)
