Of College Loans and Candy Kisses

      Итак, они поедут в город.       А на ночь остановятся в каком-то невероятно дорогущем отеле с панорамой на весь центр и джакузи на балконе. Хаджимэ до утра откладывал сбор вещей — о чём сейчас, за два часа до встречи с Нагито у его дома, жалеет. Стрелка часов неумолимо ползёт к минутам отъезда, а он даже парочку удобоваримых вариантов для такого шикарного места не нашёл.       — Какой у вас номер? Хочется знать, сколько он отвалил, — азартно выведывает Казуичи с кровати. Вся троица — Хаджимэ, Казуичи и Фуюхико — торчит в тесной спальне Хинаты, с упоением наблюдая, как он перебирает харчи скромного гардероба.       — Не скажу.       Из шкафа вылетает пара носков. Они ударяются о каркас кровати и падают прямо около сумки с вещами.       — А как нам ещё понять, что о тебе заботятся? — подхватывает Фуюхико. Ни один из них не читает обстановку: Хаджимэ и так зол на свою неподготовленность, а тут ещё и несносные соседушки, подливающие масла в огонь. Сейчас вообще не время для шуточек. Хотя, если подумать, именно поэтому они ими и занимаются.       — Придётся поверить мне на слово.       — Фу-у, скукота.       Казуичи театрально опрокидывается на спину и роняет телефон. С такого ракурса видно открытую веб-страницу отеля. Отель «Мирай» — обитель роскоши и неги, как гласит сайт. Хаджимэ бы солгал, если бы сказал, что полез искать информацию в ту же секунду, когда Нагито неуверенно сообщил, что забронировал номер. Комаэда затем спешно добавил, что там будет две кровати, а если Хаджимэ захочет, он вообще может забронировать себе отдельный номер. После этого Хаджимэ потребовалось немало времени, чтобы убедить Нагито, что нет, второй номер не нужен, и да, он уверен, что сказал это не просто из вежливости.       По итогу Хаджимэ и сам понятия не имел, сколько стоит их пребывание там. Но числа на сайте видел — понятное дело, суммы не копеечные. Пятьсот за ночь в одном, около тысячи — в другом. Такие деньги были пустяком для людей вроде Комаэды.       Но даже если бы он узнал цену, соседям бы об этом не рассказал. Им эти подробности ни к чему. Не хватало ещё, чтобы у них появился лишний повод цепляться к Нагито.       — Тебя ещё забыли спросить, чем тебя развлекать, полудурок. — Голос Фуюхико слегка прорывается сквозь мысли. — Это не тебя обхаживает одинокий, похотливый богач...       — Хватит.       Голос у Хаджимэ выходит ниже и резче, чем хотелось. Бесит всё: Казуичи и его непрекращающиеся вопросы, отсутствие приличных вещей, а теперь ещё и это.       — Извини.       Самое удивительное — не сами извинения Фуюхико, а та искренность, с которой они звучат. Легко привыкнуть к его язвительному беспощадному юмору, который, тем не менее, не отменяет того, что Кузурю — человек чести. Отчаянно преданный своим друзьям и близким.       — Тогда, выходит, это сейчас будет немножко бестактно, — продолжает Фуюхико с той самой пакостной ухмылкой, которую Хаджимэ уж слишком хорошо знает. Он тянется куда-то за спину и выставляет на всеобщее обозрение упаковку, подозрительно похожую на...       — Презервативы? — с кислой миной спрашивает Хаджимэ. — И смазка? Ты серьёзно?       Фуюхико просто жмёт плечами — при этом улыбка на лице словно намертво приклеена — и бросает оба предмета в открытую сумку. Они мягко стукаются о расчёску и дезодорант, впопыхах брошенные поверх пижамы.       — Важно предохраняться, Хаджимэ! — нараспев щебечет он. Казуичи истерически хохочет рядом с ним — хотя шутка не настолько смешная — и Хаджимэ тоже ловит себя на улыбке. Рад он не подарку, а реакции, конечно. Если слово «подарок» вообще может быть использовано в таком контексте.       Надо бы их вытащить, пока не забыл. Это прикол, смешной только для них троих, и Хаджимэ не хочется, чтобы Нагито оказался посвящён в этот грязный юмор. Слишком много может пойти не так: Нагито может воспринять это за издёвку, за принуждение к чему-то, а может... втянуться. И вот тогда Хаджимэ воистину не знает, что делать.       Но ведь не было бы ничего плохого в том, если бы Хаджимэ желал, чтоб Нагито втянулся?       Он выбрасывает эту мысль из головы почти так же быстро, как она появляется. Нечего тратить время на эти «что если».       — Оборжаться можно, — как можно более монотонно комментирует он. Бесполезно: все уже видели его первую реакцию, и Фуюхико не может не тыкнуть его в это носом.       — Только не думай обо мне ночью, лады? — Он пихает всё ещё хохочущего Казуичи локтем в бок, и они вдвоём изображают нечто, что, по предположению Хаджимэ, должно напоминать секс. Они решили использовать для этой сценки все части своего тела, создали много возни, нарушающей покой и уют постели Хаджимэ. Казуичи издаёт какой-то высокочастотный звук, переходящий в визг, когда Фуюхико со всей силы отвешивает ему жестокий подзатыльник.       — После такого зрелища будет трудно удержаться, — с насмешкой говорит Хаджимэ.       Его колени хрустят, когда он встаёт. Казуичи обзывает его старым, Фуюхико снова бьёт его по голове, и на краткий миг у Хаджимэ перехватывает дыхание сжимающее душу осознание того, что такие дни скоро закончатся. Не только из-за жилья, а потому что они выпускаются, разъезжаются, жизнь движется дальше, выбивая им совершенно разные пути. Это пугает. Хаджимэ словно отрывается от реальности и внезапно становится очень, очень одинок.       — Чё встал как истукан? Тебе надо мужика своего очаровывать, а не втыкать.       — Хаджимэ собирается уйти, выйти замуж, и бросить нас.       Сначала — Фуюхико, за ним — Казуичи, в двух совершенно разных интонациях — суровом, прикрывающем искреннее небезразличие, и игривом, шутливо-драматичном, за которым, как Хаджимэ кажется, скрываются настоящие опасения. Те самые два тона, которые Хаджимэ знает уже четыре года и которые понижают градус его беспокойства. Даже если они изменятся — разъедутся в разные стороны, будут перебиваться торопливыми звонками и поздними застольями дважды в год — эти моменты всё равно у них будут. Будущее будет другим, но не обязательно плохим.       И, если повезёт, в этом будущем будет и Нагито.       — Да никого я не брошу, — отвечает он, закатывая глаза. — И да, мне надо мужика очаровывать.       Они всё ещё валяются на его кровати — Казуичи в шоке, а Фуюхико с подозрительно гордым выражением лица — когда Хаджимэ закрывает за собой дверь.

* * *

      Нагито надеется, что выглядит презентабельно. Он далеко не эксперт в моде, но сочетание «пиджак плюс джинсы» кажется ему универсальным. Белый — не его цвет, о чём неоднократно говорила Джунко, но ему всегда нравилась успокаивающая прохлада ткани, и, если можно настолько смело выразиться, он считает, что выглядит в этом достаточно неплохо.       Всё, что нужно на ближайшие два дня, аккуратно упаковано в чемодан, стоящий у двери. Минувшую ночь он провёл в глубоких раздумьях касательно того, как быть с лекарствами: как спрятать их от Хаджимэ и возможно ли это вообще. Крошечные пластиковые склянки ровными рядами стоят на дне сумки, укрытые слоями одежды, чтобы не гремели, но их так много, что одна обязательно выкатится.       Он подумывал оставить их дома. Но тогда он пропустит дневную дозу, и Мацуда будет в бешенстве, так что оно того не стоит. Думал сдвинуть приёма с утра на вечер, но толку-то? Так что он решил завести будильник пораньше, надеясь, что проснётся раньше Хаджимэ, чтобы незаметно проглотить всю эту бесконечную россыпь пилюль. Самое простое решение, от которого всё равно внутри загорается беспокойство.       Несмотря на все проблемы с лекарствами, Комаэда в большом предвкушении предстоящих выходных. В самом таком радостном, какого он не испытывал уже очень давно; настолько, что в его груди как будто бушуют молнии. Сейчас без двух минут двенадцать — значит, Хаджимэ должен приехать с минуты на минуту, если не опаздывает. Нагито не знает, куда выплеснуть нервную энергию. Волосы приведены в порядок, сумки собраны, бумажник полон. Остаётся только терпеливо ждать своего спутника.       Потому что он ему спутник — тот, с кем можно посмеяться над забавными картинами в музеях, попробовать мороженное во время заката и побродить по китчевым магазинчикам в подворотнях. Спутник, какого у Нагито, кажется, никогда не было. Человек, который может заполнить пустоту в его сердце, которую до знакомства он раньше будто и не замечал.       — Хорошо провести время, Нагито!       Чиаки проплывает мимо него, и от неожиданности Комаэда оборачивается так резко, что самому неловко.       — Ах, спасибо, Чиаки, — отвечает он, но голос у него слишком тонкий и едва слышимый, а она, скорее всего, уже слишком далеко, чтобы расслышать. Унеслась куда-то по делам — видимо, каким-то чрезвычайно важным, чтоб остановиться и поболтать.       «Будь тут Хаджимэ, она бы задержалась», — шипит внутренний голос.       Навязчивая мысль гасит всякую радость. Он отчётливо вспоминает утро после ночёвки, вспоминает их двоих, весёлых и беззаботных, рассказывающих истории из жизни. Вспоминает, какими довольными они выглядели в этом уголке мира, в этой нише, созданной для них двоих. Как им для счастья Нагито был совсем не нужен. А они ему — ещё как.       Впрочем, это не имеет значения. Нагито яростно трясёт головой, скорбя по уложенным волосам, сейчас безжалостно спутывающимся, но испытывая облегчение от свободы, которую даёт такое движение. Сейчас ровно двенадцать, и он не должен выглядеть слишком погружённым в свои мысли, когда приедет Хаджимэ.       «Ты слишком туп, чтобы глубоко задумываться над чем-то», — гогочет голос Джунко, и он отгоняет и его.       Он снова проверяет время — одна минута первого. Он потратил целую минуту на беспокойство о фантомном голосе в собственной дурацкой, тупой голове, когда мог бы высматривать Хаджимэ.       — Хаджимэ не бросил бы меня, — шепчет он, испытывая одновременно и стыд, и облегчение.       Миайя раз за разом повторяет ему, что нужда в заверениях и поддержке нормальна. Вдвойне нормально, если он сам скажет себе нужные слова. И всё же бормотать такое посреди фойе неловко. Подъездную дорожку видно из его кабинета, так что можно пойти туда. Никто не сможет его услышать, а книги составят ему компанию. В любом случае, он давно собирался протереть пыль на полках.       Что-то похрустывает, пока он идёт по коридору. Листок из блокнота, аккуратно сложенный в маленький квадратик и засунутый во внутренний карман пиджака. Прошлой ночью сон не шёл — виной тому слишком крепкий эспрессо, который Нагито зачем-то решил попробовать, и трепетное волнение перед выходными, — так что он решил просмотреть все возможные достопримечательности и составил список тех, которые, по его мнению, могли бы зацепить Хаджимэ. Например, магазин необычных сладостей, гондольная прогулка по реке, ужин в баре на крыше и книжный магазин, название которого он записал чисто для себя. Он не думает, что Хаджимэ будет возражать.       Пять минут первого. Нагито проверяет время, минуя дверь, и пытается унять неустанно растущую тревогу. Хаджимэ занят, а может, на дороге пробки, а может, он забыл что-то и ему пришлось вернуться. Вот и всё.       Бумажка прожигает дыру в его кармане.       — Может, это глупо, — говорит Нагито в пустоту. Порыв ветра надувает шторы, и он принимает это за ответ.       Внезапно у него не остаётся сил ни на что другое, кроме как плюхнуться в кресло за столом и уставиться в окно. Иногда такое случается, и он надеется, что это чувство пройдёт до прибытия Хаджимэ. Было бы ужасно провести все выходные таким выжатым и вялым...       Хаджимэ заслуживает лучшего — во многих смыслах. Он заслуживает кого-то пообщительнее, поумнее; кого-то, кто мог бы поддерживать с ним разговоры, кто не умирает. Он поступает крайне щедро, вырезая из своей насыщенной жизни целые выходные ради того, чтобы потакать Нагито. Невыносимо добросердечный поступок.       Мысли поглощают его со всех сторон, приковывают к стулу и шипят в ушах, пока всё, что он слышит, — тупой гул самобичевания и...       Шорох шин по гравию.       Он разворачивается так резко, что спину простреливает, но это того стоит: там, за углом, останавливается Хаджимэ. Нагито срывается с места и вылетает из комнаты, неприлично громко хлопнув дверью, и мчится обратно в фойе. Он подлетает ко входу как раз тогда, когда Хаджимэ переступает порог.       — Хаджимэ!       — Нагито...       Они одновременно зовут друг друга по имени — такой ужасный штамп, но от него сердце Нагито переполняют чувства. Никто ещё не был так рад его видеть.       Глаза Хаджимэ комично распахиваются, когда Нагито бросается вперёд и заключает его в объятия. Хаджимэ явно застигнут врасплох, но Нагито не может выдавить из себя извинений, даже когда чувствует, что они теряют равновесие и клонятся назад. Рука Хаджимэ с силой опускается на декоративный столик.       — Так рад меня видеть? — немного замявшись спрашивает он, слегка запыхавшись, и Нагито списывает это на то, что они чуть не упали.       — Я боялся, что ты не приедешь, Хаджимэ.       Слова вырываются прежде, чем он успевает их обдумать и проглотить. Хаджимэ замирает в его руках — едва заметно, но ровно настолько, чтобы в теле Нагито пробудилась тревога. А потом чужие руки упираются ему в плечи — нежно, но твёрдо, — и тревога перерастает в панику.       Руки Хаджимэ ложатся ему на плечи.       — Нагито, — начинает он, выдерживая голос жёстким. Однако после следующих слов смягчается, будто волнение, отразившееся на лице Комаэды, ему не безразлично. — Если я сказал тебе, что приеду, — значит, приеду. И никак иначе. Ладно?       — Ладно, — покорно соглашается Нагито. Он старательно контролирует голос, чтобы скрыть, как дурно ему делается. Хаджимэ говорит серьёзно — нельзя не ответить тем же. В этих словах столько честности, столько чувства, что, пусть Нагито и приучил себя жить с заниженными ожиданиями, он ярко чувствует, насколько Хаджимэ искренен.       «Ты сказал, что не будешь врать мне, так с чего бы мне врать тебе?»       — Ладно, — пытается он снова, подкрепляемый уверенностью и расцветающей самодовольной ухмылкой Хаджимэ.       — Ладно, — передразнивает Хината. Улыбка его мягкая, заботливая. Помутнение заметно спадает. — Наверно, нам пора выдвигаться? Ехать-то около часа.       — Пора.       В желудке оседает что-то вязкое. Теперь начинается та часть, которую он упустил из виду, та, о которой он так убого забыл.       — Но я не вожу, — тихо говорит он. Он не уточняет, что ему нельзя садиться за руль, потому что Мацуда выставил запрет на вождение ещё несколько месяцев назад, и вскоре после этого его лишили прав. — Но у меня есть машина. Мы можем поехать на ней. Вести можешь ты, или, если что, нас может отвезти шофёр.       Хаджимэ клонится вперёд, с трудом разбирая последние слова Нагито, стыдливо опустившего голову. Почему именно? Он не уверен. Нет ничего удивительного в том, что у человека с таким достатком, как у Нагито, будет свой водитель.       — Прав нет? — буднично интересуется Хаджимэ — в голосе ни намёка на злобу. Во всяком случае, самому Хинате кажется так, чего нельзя сказать о Комаэде, который слегка щурится и сводит плечи, будто пытаясь раствориться в пространстве.       — Нет, — шепчет он. Хаджимэ ожидает продолжения — объяснения или жалобы, потому что Нагито выглядит ужасно подавленным, но он игнорирует взгляд, предпочитая пялиться на напольный мрамор и переминаться с ноги на ногу. — Мне позвать того, кто мог бы нас отвезти?       Хаджимэ молчит, словно взвешивает все возможные варианты. Несколько раз открывает рот, но ничего не произносит, будто пытается распробовать на вкус слова, которые собирается произнести. Нагито впивается ногтями в кожу левой ладони и сосредотачивается на острой боли, пульсирующей там. При этом мысленно себе говорит, что вполне нормально, если Хаджимэ нужно время на раздумья.       — Поедем на моей, — наконец говорит Хината. Он странно смотрит на Нагито. — Ты и так заплатил за отель. Бензин я осилю.       Что правда, то правда. Но он не обязан этого делать, в том и дело.       — Но ты ведь ехал сюда, и... — аргумент Нагито тут же рассыпается на жалкие кусочки. В основном из-за того, что его как такового и нет, и он знает это. Хаджимэ — тоже. — Это ведь мой шанс сделать что-то приятное для тебя.       — Да, я ехал аж целых пятнадцать минут, — сухо отвечает Хаджимэ. — На путь дальнобойщика не смахивает.       Это замечание вгоняет Нагито в краску.       — Но ты...       — Если ты собираешься сказать то, о чём я думаю — мол, я не должен платить за бензин, потому что я бедный студент, — я сразу же развернусь и уйду.       От этих слов Нагито отшатывается, а на его лице появляется что-то, выражающее недоверие, и Хаджимэ ощущает, как в груди поднимается знакомое чувство сожаления.       А потом нос Нагито морщится, а рот не превращается в нечто среднее между ухмылкой и плохо сдерживаемым смехом.       — Ты бы так не поступил, Хаджимэ.       — Да-да, — фыркает он. — Раскусил, да. Но, эй, что значит «это мой шанс сделать что-то приятное»? Не забывай, что именно ты подарил мне консоль, эти выходные и... дал мне деньги.       Почти оскорбительно, как сильно смеётся Нагито, завидев румянец на лице Хаджимэ. Судя по тому, как горячи щёки, он просто пылает, а тонкий, похожий на колокольчик смех, которым заливается Нагито, ничуть не помогает. Не говоря уже о том, как очаровательно он выглядит с зажмуренными глазами, с ладонью, прикрывающей рот, и...       Стоп, он действительно только что подумал об этом?       — Да хватит, — ворчит Хаджимэ. — Мы теряем время. — Он тянет галстук на шее, который вдруг кажется слишком туго затянутым, и отворачивается от всё ещё хихикающего Нагито, чтобы взять его сумку.       — Но ты так и не ответил на мой вопрос.       И вот, Нагито дуется. Нижняя губа, насупленные брови и прекрасно капризная интонация. Он выглядит растерянным, словно не уверен, что отсутствие ответа — тоже ответ.       — Ответил. До этого, — просто отвечает Хаджимэ и с самодовольной усмешкой наблюдает, как Нагито торопливо следует за ним. Они поедут на его машине, и это не обсуждается. Вопрос решён.       Потом Нагито теребит его за рукав, что-то бормочет про свой багаж, но мысли Хаджимэ уже далеко. Он снова вспоминает, насколько всё это необычно, думает, что на любого другого человека у него столько терпения б не нашлось. Но Комаэда — другой. Избитое донельзя описание, но факт.       — ...что ты делаешь, я и сам могу донести!       Они проходят через парадную дверь, сражаясь за ручку сумки — у Нагито удивительно крепкая хватка, — когда Хаджимэ видит её. Сверкающую канареечно-жёлтую супермодель на колёсах, с хромированными отделками и гладенькими обводами.       — Беру свои слова обратно, — резко оборачивается Хаджимэ. Он обхватывает Нагито за плечи и наклоняется так близко, что их носы почти соприкасаются. — Едем на твоей.

* * *

      Нагито засыпает на полпути, поэтому Хаджимэ убавляет радио и занимает себя разглядыванием приборной панели. Ни одна кнопка не подписана, поэтому понять их предназначение можно только методом тыка. Самую соблазнительную он оставляет на красный свет — переключатель с крошечным изображением автомобиля без крыши. Совершенно очевидно, в чём заключается функция, но, тем не менее, его охватывает приятное головокружение от предвкушения.       Нагито тихо ёрзает, когда крыша щёлкает, начиная раздвигаться в разные стороны, почти бесшумно уходя в задний отсек. Голова его мягко покачивается, а глаза зажмурены от солнца, но в остальном он остаётся невозмутимым. За это Хаджимэ, честно сказать, благодарен. В своём восторге он совсем забыл, что Нагито задремал.       — Извини, — шепчет он, чтобы загладить свою вину. Но крышу всё равно оставляет открытой. Почему бы и нет? Ветерок достаточно силён, чтобы согнать солнечный зной и сделать спокойную поездку ещё и приятной. К тому же теперь ещё лучше видно завистливые взгляды прохожих, прикованные к машине. Как Нагито умудрялся скрывать от Хаджимэ эту красотку так долго — загадка.       Город виднеется задолго до того, как они в него въезжают: небоскрёбы, мосты и транспорт кругом. Нагито просыпается как раз тогда, когда они проезжают по главному шоссе. Он издаёт тонкий писк и потягивается, выставив руки над головой, а затем долго щурится, пытаясь понять, почему машина попросторнее, чем раньше.       — Нравится, Хаджимэ? — он широко улыбается в слегка одурманенной манере, всё ещё стряхивая с себя остатки сна.       — Спрашиваешь ещё? — на языке вертится ещё что-то — шутка о том, что он бы угнал такую машину и никогда бы не вернул. Вот только понятно, что Нагито воспримет это чересчур всерьёз — ещё чего доброго, подарит. А последнее, что Хинате нужно — являться на учёбу на ярко-жёлтом спорткаре. Как бы круто это, по правде говоря, ни было.       Поэтому он просто улыбается в ответ, делает радио погромче и даёт повиснуть мирной тишине, пока Нагито поёрзывает рядом.       — Если честно, я тут никогда толком не был, — наконец произносит Комаэда. — Ну, то есть был, но... не по отдыху.       Нагито облокачивается на дверцу, укладывает подбородок на скрещённые руки и смотрит на горизонт. Хаджиме слышит его только потому, что они еле ползут по шоссе. Дальнейших разъяснений не следует, но у Хаджимэ язык чешется от желания расспросить. Вот только в голосе Нагито что-то не так: как будто у него першит горло, и тон очень помутнённый, нечёткий, и Хаджимэ осознаёт, что это признание проскочило лишь из-за того, что он ещё не до конца проснулся. Допытываться неловко. Чутьё подсказывает, что они наткнулись на запретную тему, и Нагито не порадуется, когда придёт в себя.       Так что он сменяет тему разговора. Ловко, аккуратно, ничуть не смущаясь и не смущая.       — Хм, так как прошла неделя?       Нагито не насмехается — просто неуверенно рассказывает о прогулке по своему участку, и пусть Хаджимэ замечает, как взгляд Нагито задерживается на вырисовавшейся перед ними больнице, он оставляет это без комментариев.

* * *

      Честно сказать, отель ни разу не похож на то, что было показано на фото. Он в разы лучше.       Им говорят заехать в зону парковки с камердинером, и Хаджимэ с лёгким недоверием следит за тем, как небрежно Нагито вынимает ключи из замка зажигания и передаёт их сотруднику. Трудно представить, что Нагито — беспокойный, тревожный Нагито — может так безропотно доверить незнакомцу свою машину. Да ещё и молодому незнакомцу — Хаджимэ не дал бы ему больше восемнадцати.       Впрочем, это не его собственность, чтобы её защищать. Даже если стоимость машины втрое больше образовательного кредита Хинаты и, несомненно, является самой шикарной из всех, которые он когда-либо водил. Даже если он жалеет, что не выбрал маршрут подлиннее, чтобы вдоволь наиграться со спорткаром.       — Пойдём, Хаджимэ, — ласково зовёт Нагито, и тут он понимает, что остался в салоне один. Нагито стоит около пассажирской двери — большие глаза цвета морской глади смотрят на Хаджимэ, который до сих пор не сдвинулся с места. — Нам ещё заселяться. Если ты, конечно, не хочешь весь день просидеть в машине.       От этих слов у Хаджимэ дёргается глаз. Трудно сказать по этому приторному тону, издевается Нагито или нет. Скорее нет, но опять же, непредсказуемость Комаэды так и оставалась неизведанной.       — Оу, нет, прости.       Раздаётся шум и возня, принадлежащие Нагито, и Хаджимэ успевает заметить смазанное движение того, как он обходит машину и открывает дверь со стороны водителя.       — Тогда пойдём. Я хочу увидеть город!       Парковщик молча наблюдает за тем, как Нагито выбрасывает вперёд руку, ловит ладонь Хинаты и сплетает их пальцы с неожиданной силой. Пальцы его слегка прохладные, но такие же мягкие, как запомнил Хаджимэ. Он понимает, что держаться за руки для них становится обычным делом, и от этого по шее пробегает тёплый огонёк. Он слегка склоняет голову, когда они с Нагито проходят мимо камердинера: никому не нужно видеть, до чего он взволнован такими мелочами.       Они регистрируются — администратор вдохновенно воркует над кредиткой Нагито. Когда они заходят в лифт и он приходит в движение, Комаэда нервно льнёт к его руке весь путь. Они останавливаются, чтобы полюбоваться видом, открывшимся с сорок третьего этажа, и даже в этот момент их руки сцеплены. Это прерывается только тогда, когда распахивается дверь, и Нагито вбегает в номер с такой заведённой радостью, какой Хаджимэ никогда от него не видел. Он бежит к ближайшей кровати и с ликующим возгласом бросается на неё.       — Ты обязан попробовать так сделать, Хаджимэ! — говорит он.       Это невинное счастье, момент ребячества между друзьями, но есть что-то в том, как Нагито раскидывается на кровати, и оно распаляет пламя глубоко внутри Хинаты. Там, где пламени в этот самый момент не место. Окруженный пушистым белым одеялом, с подогнутыми и чуть разведёнными в стороны ногами — Хаджимэ не ожидал лицезреть подобное зрелище так рано. Или вообще.       По сути, это именно тот сценарий, который Фуюхико и Казуичи так скабрёзно изображали, и одной этой мысли достаточно, чтобы разогнать всю туманную дымку, застилающую разум. В отличие от Нагито, Хаджимэ всё же разувается перед тем, как разбежаться и прыгнуть на кровать.       Он приземляется с мягким стуком в нескольких сантиметрах от Нагито. Кровать роскошна — она не на голову и даже не на две выше той, что в его общежитии, но она в подмётки не годится той, что в гостевой спальне Нагито. Хаджимэ кажется, что с ней не может потягаться ни одна постель мира, и он не уверен, по какому именно критерию она выигрывает: по всем своим характеристикам или по тому, кому она принадлежит?       — Правда же здорово, Хаджимэ?       Что-то заполняет зрение Хаджимэ. Что-то упругое, тёплое и слабо пахнущее цитрусовым одеколоном.       — Я бы весь день так провалялся.       И тогда что-то заполняет руки Хаджимэ. Что-то упругое, тёплое и, несомненно, это вовсе не «что-то», а «кто-то», чьё имя — Нагито Комаэда.       Во рту мгновенно пересыхает.       Голова ложится ему на грудь, на талию удобно укладывается ладонь, тонкие пряди щекочут подбородок. Нагито нежно жмётся ближе и ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее. Хаджимэ замирает намертво: их тела прижимаются друг к другу. Сердце, кажется, вот-вот пробьёт насквозь грудную клетку.       Удивительно, но это, кажется, абсолютно не волнует Нагито. Он прижимается лишь теснее, издавая самые тихие нежные звуки. В комнате вдруг становится слишком тихо, слишком интимно, и всё, о чём Хаджимэ в состоянии думать, — о том, как он близок к Нагито и насколько они могли бы сблизиться, положи он свою ладонь под подбородок Комаэды.       Хаджимэ прочищает горло:       — Нам, наверное... кхм, наверное, надо сначала посмотреть, куда хотим пойти, да?       Нагито отстраняется, чтобы ответить, и Хаджимэ испытывает непонятную помесь облегчения и опустошения.       — Наверное, да.       Так что «сначала» они рьяно изучают карту с ближайшими достопримечательностями с телефона Хинаты. Нагито то и дело теребит карманы пиджака, и, хоть это сильно отвлекает, Хаджимэ не видит повода делать замечания.       — Что-то не так? — наконец спрашивает он. Нагито застывает, как будто его застукали за чем-то запретным.       — Не... не то чтобы, Хаджимэ, — запинается он. Но его рука дёргается к карману ещё раз, другой, а затем он запускает пальцы внутрь. Хаджимэ терпеливо ждёт, пока он вынет оттуда крошечный мятый клочок блокнотной бумаги, порванный по краям. — Просто у меня есть... несколько идей.       Человека-«Давай Прыгнем На Кровать, Хаджимэ» и след простыл. С ним вновь тот самый Нагито, которого Хината знает, — робкий и неуверенный в самых банальных вещах.       — Давай тогда посмотрим? — Хаджимэ протягивает свободную руку, и Нагито вкладывает в его ладонь бумагу, неоправданно сильно колеблясь.       Там список: названия мест, их расположение и что-то вроде ранжирования, критерии которого Хаджимэ разгадать не в силах.       — Мне нравится планировать всё заранее, — признаётся Нагито так, будто за такую очаровательную черту нужно оправдываться.       Хаджимэ жмёт плечами.       — А это ты почему вычеркнул?       Он указывает на первый пункт в перечне и с плохо сдерживаемым смехом наблюдает, как лицо Нагито заливает насыщенно-розовым цветом. Он опускает голову, намеренно пряча глаза, и Хаджимэ, осмелев после всего недавно произошедшего, тянется заправить ему прядьза ухо.       — Не стесняйся, — говорит Хаджимэ. Его голос звучит невероятно мягко — мягче, чем было с кем-либо, даже с Чиаки за годы до.       Нагито моргает, словно с трудом выходя из транса. Его рот шевелится в такт тем словам, что не решается произнести, и Хаджимэ остаётся лишь стараться не смотреть на эти губы — такие пухлые, податливые и бархатистые.       — Это котокафе, — наконец шепчет Нагито, всячески избегая зрительного контакта. — Но мы-то уже были в кофейне, а приехали сюда, чтобы заняться чем-то новым, а я не хотел, чтобы тебе было скучно.       Хаджимэ снова опускает глаза в список. Он уже в который раз задаётся вопросом, куда же пропала уверенность Нагито и кто её отнял, но знает: если затянет молчание, это будет воспринято превратно.       — Хорошо, ладно, тогда что насчёт этого? — он тычет во второй пункт и вопросительно смотрит на Нагито.       — А... океанариум? — Нагито приходится придвинуться ближе, чтобы увидеть, на что указывает Хаджимэ. Хаджимэ кажется немного странным, что Комаэда не помнит собственного списка, но не жалуется. Тёплое дыхание очерчивает его ушную раковину. Их плечи прижимаются друг к другу, и, стоит Хаджимэ повернуть голову, он видит крошечные веснушки, рассыпавшиеся по носу Нагито. Желание становится всепоглощающим: приходит осознание, как мало́ расстояние между их губами, как легко можно наклониться и...       — Хаджимэ? — растерянно и обеспокоенно зовёт Нагито. Чувствуется, как ногти слегка впиваются Хинате в предплечье. — Ты тоже не хочешь?       — Н-нет, я... — от губ Нагито оторваться практически невозможно. — Думаю, это отличная идея. Сто лет не был в океанариуме.       Что, в общем-то, неправда. Он был там всего пару месяцев назад с Фуюхико и Казуичи, но Нагито об этом знать не нужно. Он понимает, что сделал правильный выбор, когда видит, в каком восторге сияет Комаэда.       Это мило. Ему интересно, сколько раз Нагито ходил на подобные свидания. Затем Хаджимэ пытается подавить вспышку ревности, острейшими шипами впивающейся в каждую его клетку.       Океанариум — всего в семи кварталах от их отеля. Хаджимэ прокладывает маршрут через онлайн-карты, чтобы они не потерялись, а Нагито уточняет, почему рядом со временем прибытия стоит значок человечка.       — Ходьба — особая часть общего удовольствия, — твердит Хината. Комаэда с опаской косится на телефон, но не спорит.       Роботизированный голос оповещает, что путь займёт десять минут, но они не раз тормозят, чтобы осмотреть витрины. Хаджимэ не кажется, что они упускают что-то чрезвычайно интересное, минуя панорамные окна магазинов, но Нагито охает и ахает над каждой причудливой выставкой, так что они регулярно останавливаются полюбоваться всеми безделушками и сверкающими огнями. Ещё одна вещь, которую Хаджимэ не потерпел бы ни с кем другим.       — Ты только посмотри на цветы! — Нагито оборачивается с видом, светящимся от чистейшей радости, и бросается вперёд, хватая Хинату за руку. — Подойди-подойди, ты должен это увидеть!       Итак, голос помощника сообщает, что путь до океанариума займёт десять минут. Но когда его лицо практически расплющено о стекло, а Нагито тараторит названия каждого цветка, Хаджимэ не находит в себе силы и желание даже мысленно поинтересоваться, дойдут ли они сегодня до своего пункта назначения.

* * *

      — Если честно, я тут никогда не был, — застенчиво признаётся Нагито. Они стоят в очереди за билетами, окружённые семьями с ссорящимися детьми и парочками, повисшими друг на друге. Многолюдно, шумно, тесно, и Хаджимэ не упускает из виду, как сжимаются чужие руки в кулаки.       — Всё хорошо? — Хаджимэ неопределённо оглядывается по сторонам. — Хочешь, сходим в другое место?       Судя по выражению глаз Нагито, он всерьёз раздумывает над этим предложением. По крайней мере, ему явно куда менее комфортно, чем несколько минут назад у очередной витрины.       — Ничего страшного, если так, — продолжает он.       — Нет, я хочу остаться, — бормочет Нагито в ответ. — Было бы здорово посмотреть на рыб.       Мимо них на всех парах проносится ребёнок, и Нагито делает шаг назад, прижимаясь спиной к груди Хаджимэ. Оба замирают — Хаджимэ уж точно. За Нагито не ручается: пытается посчитать, сколько точек соприкосновения у их тел.       — Ага, рыбы прикольные.       — Я хочу посмотреть медуз, — шепчет Нагито. Где-то впереди начинает заходиться плачем ребёнок, и он прижимается к Хаджимэ ещё чуть-чуть. — Интересно, они здесь есть?       — Думаю, да. В некоторых местах их даже разрешают потрогать.       Нагито что-то мурлычет в ответ, слегка отвлекаясь от какофонии вокруг. Женский голос подзывает следующего посетителя, и очередь вяло продвигается вперёд. Идти в таком положении невозможно, так что Хаджимэ грациозно обходит Нагито и кладёт руку ему на талию — туда, где кончаются рёбра и начинается костлявое бедро. Нагито дико краснеет, но не возражает. Более того: давление, кажется, самую малость усиливается — Нагито льнёт ближе. Хаджимэ не падает в обморок, но из реальности выпадает довольно бодро.       После этого очередь, увы, идёт быстрее. Они почти сразу оказываются перед кассиршей; они уже не касаются друг друга, пока Нагито роется в бумажнике в поисках мелочи. Женщина вручает им билеты, желает приятного посещения и направляет в фойе — широкое, возвышающееся над остальными помещение, стены которого спроектированы так, что кажется, будто они находятся под водой.       Нагито довольно озирается по сторонам, удивляясь цветам, стёклам, инсталляциям — всему, а Хаджимэ занят картой, которую им выдали. В этом трёхэтажном монстре столько достопримечательностей, что они могут застрять тут не на один день. Не то чтобы он против. Нет причин для возражений, когда он видит, как очаровательно выглядит Нагито, восхищённо запрокинувший голову к потолку.       — Что ты там уже увидел? — Хаджимэ легонько толкает его локтем.       Вместо ответа Нагито молча притягивает его ближе за руку и указывает наверх, на макет скопления стаи китов.       — Как думаешь, они в натуральную величину? — спрашивает Нагито, и его лицо розовеет, когда он осознаёт, как мало расстояние между ними. Так он может видеть каждую крошечную веснушку на носу Хаджимэ, густые ресницы, которые слегка задевают щёки при моргании, и даже крохотную дугу над верхней губой. Он пялится — и должен немедленно прекратить, иначе Хаджимэ будет тошно, узнай он об этом, — но не может ничего с собой поделать. Что-то витает между ними в воздухе, что-то такое, что он испытывал лишь однажды — к человеку настолько недосягаемому, что глупо было даже надеяться.       Но нет. Не здесь, не сейчас, когда он должен наслаждаться временем с Хаджимэ.       — Тут нигде не написано. Так что сложно сказать.       Вынырнув из своих мыслей, Нагито замечает, как Хаджимэ заинтересованно изучает карту. Он внимательно перелистывает страницы, и тут до Комаэды доходит: Хината ищет ответ на его вопрос. Такой простой, но неожиданно трогательный жест заставляет Нагито почувствовать себя так, словно он крепко так перегрелся под палящим солнцем — его переполняет тепло, покалывание во всём теле и почти пугающая невесомость.       Он не находит слов для ответа. Точнее, в голове они роятся, но застревают на полпути в горле, скомкиваясь в неразборчивую кашу, из-за которой он может надеяться только на улыбку. И он улыбается, берёт руку Хаджимэ в свои ладони и хочет верить, что этого достаточно.       — О, смотри. Медузы. — Хаджимэ наклоняет карту, чтобы оба видели крошечный квадратик, на который он указывает. Интересующая зона расположилась на втором этаже, зажатая между экзотическими карибскими рыбами и специальной выставкой про Большой Барьерный риф. — Сначала пойдём туда, да?       Нагито может только взволнованно кивнуть, чуть не поперхнувшись воздухом от того, как ласково ему улыбается Хаджимэ. Лестница, по которой они поднимаются, огибает головокружительный водопад. Неловко, что Хинате приходится придерживать его, когда он чуть не переваливается через перила, пытаясь получше рассмотреть пластмассового краба, но ощущение крепких ладоней на талии просто плавит мозг. Маленькие касания складываются в нечто большее — это «большее» Нагито будет прокручивать в памяти одинокими ночами.       — А что ты хочешь посмотреть? — спрашивает Нагито. Ему немного неловко от того, что только он высказывает пожелания, хотя Хаджимэ это, по всей видимости, совершенно не беспокоит.       — М-м? О, эм, всё, что хочешь ты, — начинает Хаджимэ, но быстро одёргивает себя, краснея. — Ну, то есть, я не знаю. Акул, наверное.       — Тогда потом — сразу туда. — Улыбка, расцветающая на лице Комаэды, — ни капли не сдержанная и не скромная.       Ему не обидно, что Хаджимэ отворачивается и кивает. Не обижается и на отсутствие ответа вслух. Наоборот — от этого улыбка становится лишь шире.       Зона медуз огорожена множеством привлекательных дверей, мерцающих разноцветными огнями, режущими Комаэде глаза. Он не уверен, чего стоит ожидать, но рад заметить, насколько поредела толпа — они почти одни. Забавная вывеска с яркой карикатурой рыбы-меча предупреждает в приглушённом освещении нужно внимательно смотреть под ноги, и внезапно ладони Нагито становятся немного влажными. Этого он не ожидал.       Но Хаджимэ уже толкает дверь, и если Комаэда замешкается, это будет выглядеть подозрительно. Поэтому он берёт себя в руки и, слегка пошатываясь, входит в помещение.       — Это...       Нагито совсем не знал, чего ожидать. В детстве он обожал документальные фильмы о природе. С ними получалось легче переносить одиночество: приятно ведь знать, что в мире существует бесконечное множество живых существ, пусть их он и не видит вживую. «Медуз можно встретить на берегах некоторых регионов», — сказали в одном фильме, и его взбудоражила мысль, что увиденное им по телевизору может предстать перед ним в реальности. Так он и стал каждый день благоговейно проверять береговую линию, ожидая чуда. Это продолжалось до тех пор, пока он не устал от бесплодных усилий, обратился к литературе своей гигантской библиотеки и выяснил, что в его регионе медузы, конечно, не водятся. Удручающе — и это ещё мягко сказано.       — ... потрясающе, — договаривает он и, повернувшись к Хаджимэ, замирает. В его чертах — новая мягкость. Быть может, дело в освещении?       — Всё, о чём ты мечтал? — подшучивает Хаджимэ. Если бы он только знал, какая нелепая правда скрывается за этой фразой и насколько она попадает в цель.       — Даже больше.       Они подходят к светящемуся цилиндру в центре зала. Он заполнен, должно быть, сотнями шарообразных, мягких на вид существ. Они без усилий парят вокруг, вокруг, вокруг, пока у Нагито голова не идёт кругом. Должно быть, его слегка пошатывает, потому что вдруг на его плечи ложатся ладони и его мягко усаживают.       — Только не говори, что ты сознание сейчас потеряешь от впечатлений, — смеётся Хаджимэ. Только вот не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы расслышать в его словах беспокойство.       И Нагито, немного запыхавшийся и очень восхищённый, улыбается в ответ:       — Я так долго хотел увидеть их. Пятнадцать лет прождал так точно. Всё думал, что их вынесет на мой пляж, но так и не дождался. Я не подумал проверить, водятся ли они вообще в наших краях. — Он заканчивает фразу слегка сдавленным вздохом и смешком, который слишком быстро обрывается. — Глупо прозвучит, наверно, но я думал, что они могли бы стать моими друзьями.       Оба молчат. Гул аквариума даёт Нагито возможность сосредоточиться на чём-то другом, пока он опускает голову и усилием воли избавляется от давления на глаза.       Но в этот момент Хаджимэ приподнимает его лицо за подбородок и смотрит на него с самым искренним выражением, которое Нагито когда-либо видел на человеческом лице. Внезапно он забывает о медузах в их огромном неоновом аквариуме. Забывает всё, кроме гипнотических каре-зелёных глаз перед ним и ощущения опьянения, которого он никогда прежде не испытывал. Хаджимэ усмехается, и в здании словно гаснет весь свет.       — Всё в порядке, — говорит он. — Ты больше не один.

* * *

      По их возвращении в отель Хаджимэ осознаёт: он совершил очень большую ошибку.       В номер они доползают к одиннадцати, выжатые досуха. Нагито прислоняется к стене, когда проводит карточкой по считывающему устройству, а Хаджимэ уже запоздало ловит себя на том, что обхватывает его за талию, когда открывается дверь. Только для устойчивости, не более. Однозначно.       Кровать, стоящая ближе к двери, осталась за Нагито — он обосновал это тем, что он «первый её скомкал, а Хаджимэ не должен спать на грязной постели». И хоть Хаджимэ не согласен с этим аргументом — они, вообще-то, оба были вовлечены в это баловство — у него нет сил на споры.       Он тут же направляется к своей сумке. Желание переодеться в пижаму, почистить зубы и закутаться в шёлковые белые простыни слишком воодушевляет. Нагито, в свою очередь, снова бросается на кровать, падая лицом вниз.       — Мне бы в душ. Но он так далеко, — хнычет он, переворачиваясь. Глаза его блестят, а щёки краснеют от выпитого за ужином фужера шампанского. «Абсолютный слабак», — шутит про себя Хаджимэ. Мог бы и вслух сказать, не будь это в адрес Комаэды.       Что ещё больше усугубляет ситуацию, так это то, что находится в его сумке.       Золотисто-чёрная коробка, блестящая на свету, рядом с крошечной прозрачной бутылочкой, наполненной жидкостью. «Подарочки» от Казуичи и Фуюхико. Презервативы и смазка, которые он собирался вытащить.       Он сглатывает.       — Может, первым в душ сходишь ты, а, Нагито? Я, пожалуй, пару минут посижу, отдохну. Не хочу тебя задерживать.       Конечно, они поленились и бросили сумки просто у двери. Точнее, у двери в ванную, и Хаджимэ подозрительно возится около своей, пока Нагито, ссутулившись, плетётся мимо:       — М-м-м, ну, если ты настаиваешь.       Он сонно трёт глаза — и до чего же это удивительное, до боли волнующее сердце зрелище, — когда закрывает за собой дверь. И вот тогда Хаджимэ в панике, как можно тише, крадётся по комнате в поисках места, где можно спрятать такие компрометирующие вещи, чтобы Нагито ни за что их не нашёл. Вариантов не так уж и много — разве что сунуть в шкафчик в ванной и притвориться, что это подарок от отеля, если Нагито как-нибудь наткнётся на них.       — Ты абсолютный дебил, — шипит Хаджимэ. Метаться в поисках решения, когда уже поздно, — о да, его стихия. У него нет шансов пробраться туда сейчас — если только он не хочет выставить себя конченым извращенцем. Остаётся только один вариант — подкинуть их, когда придёт его очередь идти в душ, и молиться, чтобы Нагито не взбрело в голову пошарить в шкафах до этого.       На этот вывод у него уходит минут пять лихорадочных мытарств, а значит, до возвращения Нагито у него есть неопределённое количество времени. Чувствуя себя более чем подозрительно, Хаджимэ замирает, прислушиваясь к звукам в ванной: ритмичный стук капель о плитку и тихое напевание какой-то песни, которую он никогда не слышал.       — Миленько, — шепчет он и тут же хлопает себя по губам. Это немного больно, но он воспринимает это как кару.       Впрочем, времени на это нет. Конечно, его пижама похоронена под всеми остальными необходимыми вещами, небрежно сваленными в сумку, несмотря на настойчивые предложения Фуюхико одолжить несессер. Приходится вывалить всё на кровать, чтобы добраться до искомого. Простая футболка и шорты — идеально, чтобы припрятать кое-что неприличное.       На коленях Хаджимэ перебирается к кровати Нагито. Как-то иронично — сваливать всё на матрас и пробовать разные вариации того, как можно было бы спрятать компромат, — что в итоге не так уж и сложно. Если Нагито сочтёт странным, что одежда как-то непонятно топорщится, — ну, он просто скажет, что тот ещё неряха.       Душ всё ещё шумит, так что время явно есть, поэтому Хаджимэ безрассудно потакает любопытству. Смазка всегда для него была своего рода загадкой. Хаджимэ без стеснения признавался, что секса у него ещё не было, и сам с собой он предпочитал обходиться без экспериментов. Отчасти потому, что лосьон прекрасно справлялся с поставленной ему задачей, но в основном из-за того, что не хотел столкнуться с приколами и шутками Казуичи или Фуюхико, если бы они нашли какую-нибудь бутылочку.       — А она пахнет вообще? — вслух спрашивает он.       На упаковке ни слова, ни символа о запахе нет, но он не удивится, если соседи подсунули ему какую-то цветочно-морскую-гибискусовую дрянь. Бросив ещё один осторожный взгляд на дверь, он в порыве могучего любопытства решает, что от проверки ничего плохого не случится.       Вот и вторая ошибка за день.       Крохотная фольговая пломба не поддаётся. Слишком мелкая, чтобы подцепить ногтями, а под рукой ничего острого нет — не проткнёшь. Хаджимэ переворачивает бутылку, борясь с ней, и через мгновение это, кажется, срабатывает. Фольга слетает, Хаджимэ беззвучно ликует, и вдруг что-то скользкое растекается по его руке.       Он не успевает перевернуть бутылочку обратно. Смазка, как выясняется, не такая вязкая, как он представлял. Настолько не такая, что половина содержимого успела вытечь на плед под ним.       — Блять.       Хаджимэ судорожно оглядывается по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно было бы вытереть жидкость. Кажется, она уже впиталась в дорогущую ткань, но он цепляется за мысль, что ситуацию ещё можно спасти.       — Как можно быть таким тупым, — ругается он, срываясь с кровати к сумке. — Можно ж было подождать, пока зайдёшь в ванную, но нет. Конечно, нет, зачем?!       Рубашка, которую он носил в течении всего дня, — оптимальный вариант, но, оглядывая липкое пятно на кровати, он оплакивает одну из любимых вещей. Пытаться оттереть, наверно, бесполезно. И вообще, лучше придумать какую-то полоумную отговорку, чем допустить, чтобы Нагито застал его за оттиранием непонятной субстанции с простыней.       Остаётся только собрать вещи и ждать. Не прошло и секунды после того, как он устроился на кровати в, как он надеется, нормальной позе, как душ стихает. А мгновением позже дверь ванной открывается и из неё вырывается клубящееся облако пара. Как на концерте или в доме с привидениями, где была дым-машина. Нагито, видимо, моется в крутом кипятке.       — Ах, прости, что так долго. — Но в этом нет нужды. Хаджимэ даже был бы признателен, если бы Комаэда побыл там ещё несколько минут. — Ванная теперь в твоём распоряжении. Не волнуйся, я всё убрал за собой.       Во-первых, при словах «убрал за собой» мысли Хаджимэ устремляются в непонятное направление — жгучее. Во-вторых, у него нет времени корить себя за такие мысли, когда он видит, что Нагито надел. Или чего не надел.       Нагито — скромный, невинный, очаровательный Нагито — выплывает из облака пара, окутанный ароматом лаванды и самым маленьким белым полотенцем, какое Хаджимэ видел в своей жизни. Его волосы завёрнуты в такое же, хотя на голове оно кажется объёмнее, чем на теле. Не помогает и то, что в некоторых местах оно влажное — очевидно, это то же полотенце, которым он и вытирался. Края его липнут к верхней части бёдер так, что Хаджимэ понимает — нет, знает: стоит Нагито шагнуть — и всё сползёт.       — Что-то не так, Хаджимэ? — он слегка наклоняет голову, в глазах крепчает тревога, а хватка на полотенце слегка ослабевает. — Оу! Если ты о полотенцах — не волнуйся! Их было четыре, я взял два, а другие два — твои. Надеюсь, ничего?       Он имеет наглость выглядеть расстроенным, словно сказал что-то не то. Вся кровь Хаджимэ от мозга прилила туда, куда не надо, и это мешает ему ответить адекватно.       — Э-э, нет, всё нормально, — запинаясь выдавливает он. Хаджимэ чувствует, что ноги у него немного ватные, и, опираясь на матрас для опоры, он вспоминает о небольшой проблеме, которую сам же и сотворил. — Я просто немного расстроен, вот и всё. Я случайно пролил воду на твою кровать, и она теперь вся мокрая.       Нагито одаривает его причудливым взглядом:       — Откуда у тебя вода? — спрашивает он и, блять, Хаджимэ даже не подумал о полном отсутствии доказательств.       — Мини-бар. Пить захотел.       Теперь остаётся только молиться, чтобы Нагито не усомнился в этом заявлении и не поинтересовался, куда делась пустая бутылка. Шансы, к счастью, невелики: сам он едва одет, и с него уже капает на пол.       — Может, тебе одеться? — Хаджимэ пытается перевести разговор в менее уличающее русло. Оу, и хочется верить, что Нагито накинет на себя что-то, более похожее на одежду, прежде чем он взорвётся к чертям.       — Да, не помешает. — По крайней мере, у Нагито хватает самосознания покраснеть, когда он вспоминает, где и в каком виде он находится.       — Можешь пока лечь на мою. С твоей разберёмся, когда я вернусь.       Нагито колеблется — несомненно, его немного выбила из колеи мысль о том, что Хаджимэ не позволит ему просто остаться с испачканным покрывалом. Хината, конечно, понимает, что и сам бы не стал беспокоиться из-за такой мелочи, как вода. Вот только на пледе — ни черта не вода.       Но когда Нагито начинает подходить к кровати, Хаджимэ кое-что стреляет в голову. Он собирается одеться, и шанс того, что под полотенцем что-то есть, очень мал. На щеках Комаэды всё ещё горит румянец — то ли от остатков алкоголя, то ли от мучительно горячего душа, который он только что принял, — и Хаджимэ не хочет рисковать.       — Тогда я пошёл, — практически взвизгивает он. Время, за которое он собирает свою охапку одежды и захлопывает за собой дверь, почти нечеловеческое. Как и те усилия, которые он прилагает, чтобы не закрыть глаза, представляя длинные ноги Нагито, его мягкую, маслянистую кожу и то, что скрывается за подолом полотенца.       Сначала нужно сделать кое-что поважнее. А именно — спрятать полупустой тюбик и коробку. Теперь, когда пломба сорвана, выглядит всё куда более компрометирующе — и эта унылая мысль настигает Хаджимэ только сейчас. Но они пробудут в этом номере только до утра, так что шансы на то, что Нагито найдёт это добро, довольно малы. В отличие от шансов несчастного человека, который будет убирать номер. Нужно будет оставить щедрые чаевые.       Всё уходит в ящик под раковиной — в самый дальний и самый неприметный. Покончив с этим, Хаджимэ испытывает небольшое облегчение. Небольшое, потому что, хоть вся эта эпопея разрешилась, ему всё ещё придётся столкнуться с полуголым Нагито по ту сторону двери.       Сложно сконцентрироваться на чём-то другом, пока он стягивает одежду и возится с клапанами душа. Ванная такая же роскошная, как и весь номер: сплошь жемчужно-белый мрамор и инкрустированное стекло. Душевые лейки занимают всю площадь ванной — как минимум три на каждой стенке, все под углом относительно центра помещения, и две большие сверху. В таком пространстве с лёгкостью и комфортом уместились бы двое. Но к чему сейчас Хаджимэ эти мысли?       Хината может по пальцам сосчитать, сколько раз в жизни принимал такой шикарный душ. Точнее, по одному пальцу, потому что чем дольше он там стоит, тем яснее понимает, что такое не сравнится ни с чем. Вода идеальной температуры, и то, как она обволакивает его со всех сторон, просто восхитительно, так что Хаджимэ всерьёз задумывается над тем, чтобы свернуться калачиком прямо здесь и наслаждаться. Вода смывает усталость и грязь после целого дня, проведённого в городе.       Он приоткрывает глаза спустя, как ему кажется, подозрительно долгое время. Нагито управился минут за десять, а он застрял на полчаса. Как бы ни было хорошо, нужно привести себя в порядок и встретиться с тем, что ждёт по ту сторону двери.       — Например, что нам делать с нашими постелями, — размышляет он вслух, кутаясь в пушистое полотенце. Очень похожее на то, которое было на Нагито, но оно пределы ванной не покинет.       Будет чудом, если Нагито согласится поменяться кроватями. Хаджимэ остаётся надеяться, что смазка после высыхания не будет липкой.       Он разрывается между желанием потянуть время и необходимостью закончить как можно скорее, но времени на чистку зубов и сушку волос не может уйти настолько много. Поэтому, глубоко вздохнув и шепнув самому себе под нос несколько слов ободрения, Хаджимэ с готовностью возвращается в комнату. Должно быть, Казуичи себя примерно так и чувствует — он далеко не в своей тарелке, но эти чувства всё равно его одурманивают.       — Извини, что так долго. Никогда такого душа не ви...       Хаджимэ велел себе быть готовым к чему угодно. Он прокрутил в голове все возможные сценарии: от Нагито, уже задремавшего в его кровати, до него же, ожидающего абсолютно голым. И, если честно, и к такому сценарию он был готов — просто не сильно понимал, какие чувства представшая картина вызовет.       А там — Нагито, одетый в пижаму из чёрного шёлка, скромно накрывшийся одеялом и поддерживаемый горой подушек, переключающий каналы телевизора. Услышав голос Хаджимэ, он поворачивается всем телом, хлопает ресницами и постукивает по части кровати рядом с собой.       — О! Ты всё! Тогда иди сюда.       Голос Нагито густой от сонливости, и Хаджимэ, спотыкаясь подойдя, понимает, что он не столько хлопал ресницами, сколько лихорадочно моргал, чтобы не уснуть. Впрочем, такой же ритм сейчас у его собственного сердца, которое бьётся так сильно, что слышно, наверно, за версту. Не то чтобы он никогда не видел в постели сверстника — он буквально живёт с двумя такими. Просто в Нагито всё иначе. Это «иначе» не даёт ему спать по ночам, пока он пытается полностью понять его природу. Хотя теперь, когда ладони взмокли, а во рту пересохло, разгадка довольно очевидна.       Он, несомненно, бесспорно, бесповоротно влюбляется в Нагито Комаэду.       — Ты правда... не против?       — Почему я должен быть против? Можем и пообниматься. — Нагито лениво наклоняется вперёд и вяло распластывается по подушкам рядом. Руки разведены так же широко, как и растянута глупая улыбка на его лице.       — Хорошо-хорошо, ладно. Только подвинься, а то места вообще не будет. — Звучит слегка грубовато, но Нагито либо не замечает, либо ему всё равно. А может, уже осознаёт, что за этим нет никакого гнева и что Хаджимэ так искренне взволнован, что его даже голос не слушается.       — Хорошо. — Нагито хихикает и переворачивается на ту сторону, на которой только что лежал. Он откидывает одеяло, и у Хинаты рушится слабая надежда пролежать пластом поверх одеяла, пока Комаэда не уснёт. Тогда он бы смог переползти на другую кровать и провести ночь в ругани на себя за то, что не решился.        «Неудивительно, что у меня никогда не было девушки».       Он уже закидывает одну ногу на кровать, когда Нагито тычет пальцем в определённую точку.       — Ой, можешь выключить свет, пока ты не лёг? Пожалуйста? — Хаджимэ замечает, что он вечно в такие моменты тянет последние слоги. Он, правда, не уверен, что подразумевается под «такими моментами». «Флиртуя» — вот подходящее слово.       В обычных обстоятельствах он бы возмутился, что ему приходится тащиться через всю комнату ради того, что Нагито мог бы сделать сам. Но, как он уже давно понял, всё это — за пределами обыкновений. Поэтому он выполняет просьбу без единой жалобы — даже когда на обратном пути спотыкается о чей-то ботинок.       — Ни хрена не вижу. — Хаджимэ кажется, что он наконец-то около кровати, но вытянутые руки встречаются с пустотой. Он проклинает своё зрение за то, что оно не в состоянии быстрее привыкать к темноте.       — Ничего, — щебечет Нагито, и вдруг Хаджимэ ощущает, как рядом кто-то появляется. — Я помогу, Хаджимэ. — Рука хватает его за запястье, а затем, с силой, которую Хаджимэ никогда бы не приписал Комаэде, тянет в постель.       Гора подушек смягчает его падение, когда он неловко спотыкается о каркас. С одной рукой, намертво сжатой в пальцах Нагито, попытка удержаться выходит довольно жалкой. Но, похоже, об этом беспокоиться можно не беспокоиться: свободная рука Нагито ложится ему на плечо в тщетном рвении помочь приподняться.       Кажется, в голосе Нагито поселилось постоянное хихиканье:       — Так не спят.       Но такое поведение подходит ему гораздо больше; оно в разы лучше обесценивающего срывающегося голоса, который он так часто использует.       Хаджимэ не приходит в голову ничего, чем можно было бы ответить без язвительности или ядовитого сарказма, поэтому он предпочитает промолчать. Он приподнимается на одной руке так грациозно, как только может, и позволяет Нагито повозиться с ним. Под спину ему задвигаются подушки, одеяло разглаживается по талии, и всё заканчивается тем, что кое-кто сворачивается у него под боком.       — Что хочешь посмотреть? — спрашивает Нагито, протягивая Хаджимэ пульт, будто поднося драгоценный дар. На заднем плане уже что-то бубнит — похоже, какая-то слезливая мелодрама, и разве это не прекрасно, — но Хаджимэ больше поглощён отражением вспышек экрана в глазах Нагито, чем тем, что крутят по телевиденью. В тысячный раз за день он осознаёт, как близко они друг к другу и как легко было бы наклониться и поцеловать Нагито. Невероятно легко, особенно сейчас, когда он, кажется, заворожён не меньше.       — Я же не знаю, что тут за каналы, — это всё, что он говорит. Херово. Он уже знает, что полночи будет ругать себя за это. Но мысль о том, чтобы поцеловать Нагито, слишком рискованна, особенно когда он думает о том, что хочет большего, чем просто поцелуй. Больше романтики, больше страсти, больше всего. Это слишком важная ступень, чтобы так на неё подниматься. Он не собирается рушить всё своей спешкой.       Так что он щёлкает каналы, пока Нагито не издаёт тонкий писк и не начинает тараторить про какое-то кулинарное шоу, которое повергает его в восторг. Умилительно, как его веки периодически опускаются посреди речи.       — Может, лучше спать? Выглядишь очень вымотанным.       Ответ Нагито скорее физический, чем вербальный. Он прячет голову под подбородок Хаджимэ и говорит прямо ему в шею.       — Я хочу подольше посидеть с тобой, Хаджимэ.       Он надеется, что Нагито не чувствует сквозь футболку, как колотится его сердце.       Так они обустраиваются: на телевизоре крутится кулинарное шоу, а Хаджимэ изо всех сил старается сосредоточиться на рецепте идеального хлеба, а не на замедляющемся дыхании Нагито. Его пальцы, до того сжимавшие ткань на груди Хинаты, расслабляются. Не нужно быть особого ума, чтобы понять, что он уснул, и это наполняет Хаджимэ каким-то особенным, прежде не знакомым теплом. Когда он опускает взгляд, Хаджимэ видит только пушистую спутанную макушку. Он может только представить, какой у Нагито сейчас умиротворённый, расслабленный вид.       Как можно ловчее Хаджимэ тянется за телефоном на тумбочке. Пятнадцать минут первого — самое время ложиться, если он хочет встать пораньше и ещё побродить по городу. Он не представляет, как ему удастся улечься, не разбудив при этом Нагито, но, подгоняемый особой приязнью к тому, в каком положении они сейчас находятся, Хината изо всех сил старается стряхнуть подушки, пока не оказывается под одеялом. Нагито никак не реагирует — разве что слегка ёрзает.       Фуюхико как-то рассказывал, как приятно спать с Пеко. Хаджимэ тогда посмеялся над ним — отчасти из-за того, что прежде никогда не слышал от друга такой сопливой чуши, но главным образом из-за того, что сам ещё не познал этого чувства. Но теперь, прижимая к себе Нагито и вдыхая пьянящий аромат его шампуня, Хината всё понимает. Если завтра они проснутся и решат провести весь день в постели, он ни слова против не скажет.       В итоге Хаджимэ требуется не больше пяти минут, чтобы уснуть. Сны его странные, но вовсе не неприятные: в них просторные белые кровати и груды подушек. Руки, обхватывающие его, и его собственные руки, обнимающие кого-то в ответ. Ему снятся шезлонги у воды, что-то, отягощающее его колени, липкий блеск пота там, где кожа жмётся к коже.       Ему снятся длинные, ловкие пальцы, скользящие по его телу, дыхание, щекочущее ухо, и, наконец-то, наконец-то, поцелуи.