Of College Loans and Candy Kisses

      Нагито просыпается от будильника в тепле, уюте и...       В чьих-то руках, обхватывающих его талию. С прижатым к его затылку лицом. Дыхание Хаджимэ тёплое и чуть влажное, когда касается кожи, и это, по идее, должно быть немного противно, но Нагито находит это до странного приятным. Двигаться совершенно не хочется, но будильник, визгом надрывающийся в самое ухо, любезно напоминает: надо.       Дотянуться до телефона на прикроватной тумбочке — героический подвиг, особенно учитывая, как мало место для манёвра доступно Комаэде. Нагито еле как цепляет пальцем край корпуса и ещё несколько напряжённых секунд тратит на то, чтоб подтащить проклятое устройство ближе и заглушить сигнал. Сразу после этого мир заполняется блаженной тишиной, нарушаемой только приглушённым сопением Хаджимэ. До того убаюкиваще звучит, что веки сами тяжелеют, а голова бессознательно ищет на подушке местечко помягче.       Но засыпать обратно ни в коем случае нельзя. Не сейчас, когда нужно сделать кое-что очень важное.       Хаджимэ позади втягивает воздух и прижимается ближе. Жест этот мучительно, болезненно личный — от него из головы разом вылетают все прочие мысли. Хочется только одного: зарыться обратно в одеяло, провалиться всон и не вылезать из постели до вечера.       «Можешь, если так хочешь», — предательски нашёптывает разум. И это правда: лекарства он обычно принимает сильно позже, времени навалом. Можно поставить ещё один будильник на восемь — на час раньше, чем они договаривались встать, — и Хаджимэ ничего не узнает.       Если он, конечно, не проснётся раньше. Нагито понимает, что испытывает удачу, предполагая, что раз Хината проспал первый будильник, то проспит и второй. И что тогда ему делать? Как ему объясняться перед Хаджимэ, что делать с его расспросами и жалостливыми взглядами? И, в конце концов, что делать с неизбежным? С тем, что Хаджимэ уйдёт и не вернётся? Он же точно не останется после таких новостей.       Нагито не замечает, как лихорадочно частит его дыхание, пока не слышит стон Хаджимэ, прижавшегося к шее. На выдохе он бурчит что-то неразборчивое и неуклюже проводит левой рукой по чужому бедру — от этого движения едва ли не сыплются искры из глаз. Даже во сне это неловкое движение призвано утешить. Он сильно закусывает нижнюю губу, чтобы сдержать дрожь. Жалкое зрелище — с утра пораньше быть настолько ошеломлённым сущим пустяком.       — Хаджимэ не оставил бы меня, — шепчет Нагито себе под нос, так тихо, что едва слышит сам. Не сразу, но бешеный стук сердца и сбивчивое дыхание превращаются во что-то относительно нормальное. Аффирмации понемногу обретают вес — становятся всё более конкретными и убедительными. Миайя бы гордилась им.       Всё это, конечно, замечательно, но исходная проблема никуда не делась. Он до сих в постели, до сих пор не выпил ни одной из таблеток, ради которых и встал в такую рань. Остатки чернильной тревоги переполняют сердце от мысли лечь обратно — этого хватает, чтобы собраться с силами и решиться всё же встать.       Самый простой путь, как кажется Нагито, — убрать с себя чужую руку. Он отгибает пальцы один за другим, пока ладонь Хаджимэ не ложится в его собственную. Тот ещё даже не шевельнулся, поэтому после секундной заминки и глубокого вздоха Нагито начинает трудную операцию выскальзывания из такой цепкой хватки. Хотя ему вообще не хочется этого делать. Тело за спиной такое тёплое — совсем не похожее на ряды холодного оранжевого пластика, которые ждут его. Мацуда не раз советовал купить органайзер для таблеток — тонкий намёк на растущую забывчивость его пациента и пагубность пропуска любой из пилюль.       Но он так и не купил. Почему-то раскладывать таблетки по аккуратным ячейкам раз в неделю оказывалось тяжелее, чем каждый день вытряхивать их из склянок.       Только сейчас и это невыносимо трудно. Нагито бесшумно свешивает ноги и встаёт на ковёр. Чувство ворса возвращает с небес на землю в худшем смысле выражения, ведь именно в этот момент он видит всю комнату, все солнечные лучи на тёмном дереве, занавески, мягко колышимые вентилятором, и Хаджимэ, мирно спящий в постели. Лишнее напоминание о том, насколько Нагито выбивается из общей картины: он единственный, кто позволяет себе двигаться в этом безупречном безмятежном пейзаже.       Он необъяснимо тоскует по чужим рукам, когда на цыпочках крадётся к своему чемодану и дёргает молнию едва-едва, лишь бы суметь просунуть ладонь в образовавшуюся щель. Одну за другой он выуживает бутылочки, расставляет на полу и методично откручивает крышки, как и каждое утро. В горсти они гремят, и хотя таким глухим звуком никого не разбудишь, Комаэда всё равно бросает тревожный взгляд через плечо.       Хаджимэ, разумеется, не просыпается. Не смотрит на Нагито в замешательстве и ужасе и уж точно не собирает вещи, чтобы уйти. Да он вообще не сдвинулся с места! От этой детали лёгкие Нагито спирает ещё сильнее. Между двумя руками Хинаты — пустота; верхняя так и лежит под тем неловким углом, в котором её оставил Нагито. Комаэда яростно напоминает себе, что это абсолютно ничего не значит, но сердце в груди всё равно шалит, сбиваясь с ритма, а руки дрожат настолько сильно, что становится страшно выронить лекарства. Он вспоминает прошлую ночь, как близки они были с Хаджимэ и сколько раз это происходило. Заглядывает на три минуты вперёд: проглотит всю эту аптечку и снова погрузится в защиту ждущих его объятий. Хаджимэ позволит ему так поступить, и сам он должен себе это разрешить.       Таблетки встают поперёк горла, сколько ни запивай водой.

* * *

      Хаджимэ просыпается от будильника в тепле, уюте и...       С полным ртом спутанных белых волос и безошибочным ощущением чьего-то дыхания на ключице. Пальцы Нагито, прижатые к подбородку, слегка подрагивают — идеальное олицетворение невинности, которую Хаджимэ так бы не хотелось рушить. Загадка, как Комаэда до сих пор не проснулся, особенно учитывая пронзительный звук будильника и то, как сильно Хаджимэ вздрогнул от осознания, в какой они позе. Отключая будильник, он приходит к выводу, что это, пожалуй, и хорошо: Нагито явно не помешает даже лишняя минутка сна.       Раздаётся шелест ткани — внезапно Нагито льнёт к нему невероятно близко — хотя, казалось бы, куда ещё ближе, — надёжно пристроившись под подбородком Хаджимэ. По щекам Хинаты словно делают яростный мазок пунцовой краской: слишком легко представить, как Комаэда прижимается к теплу, подобно змее, жмущейся к залитому солнцем камню. Правда, змея вышла бы симпатичная — с блестящими глазками-пуговками и глянцевой белой чешуёй.       Когда Нагито испускает самый мягкий из выдохов в мире, Хаджимэ осознаёт, что мог бы лежать так вечно. Воздух касается его ключиц и скользит по футболке. Тихое чмоканье губ, ещё более тихий вздох — Хаджимэ крепко смыкает руки на его спине, позволяя и себя утянуть в объятья дремоты.       Вот только... будильник-то заведён не просто так.       — Точно, выезд в одиннадцать, — стонет он. Администратор отдельно подчеркнул: если не освободят номер вовремя, с них возьмут плату ещё за сутки, вне зависимости от того, останутся они или нет. И хоть Хаджимэ не сомневается, что Нагито такой исход ни капли бы не смутил — особенно сейчас, когда ему так хорошо, и тем более, если Хаджимэ сказал бы, как ему понравилось так спать, — ему самому... не позволит совесть. Нагито имеет право беспечно пользоваться своими деньгами, но Хаджимэ — нет. Следовательно, остаётся только один вариант.       — Эй, Нагито, — шепчет он; голос дрожит так сильно, что распознать его нервозность не составит труда. — Доброе утро.       Он не был удостоен ответом. Точнее, связным ответом, потому что Хаджимэ не включает сдавленный вздох в список языков, которые он понимает.       — Нагито, вставать пора, — снова пытается он уже громче и увереннее.       Сердце совершает какой-то непонятный кульбит, когда Нагито жмётся к его груди, но глаза его остаются решительно закрытыми, а дыхание — таким же тихим. Это слегка бесит, слегка радует, но и то, и то — выше сил Хаджимэ. Он не знает, что ещё можно сделать, кроме как встряхнуть беднягу за плечи.       Так что он ничего не делает. Ну, им же не нужно тратить целых два часа на сборы, правильно? Неважно, что он взял времени с запасом на случай, если что-то пойдёт не так, как прошлой ночью. Хотя ничего никуда не пойдёт, пока Нагито спит. Можно просто переставить будильник на десять. Времени на то, чтобы собрать свои скудные пожитки, останется навалом, да и вряд ли Нагито будет возиться слишком долго. Если понадобится, в душ можно пойти вместе, чтобы не тратить время, — хотя Хаджимэ уже накидывает список причин, по которым они всё равно опоздают.       Он водит рукой туда-сюда — нервный жест, от которого он пытался избавиться давным-давно и с которым всё равно продолжил жить. Что бы ни было под его рукой — а это, скорее всего, простынь, — оно мягкое и пушистое. Что вообще-то странно: он не помнит, чтобы на кровати было такое покрывало.       — Хаджимэ?       Странно, наверное, потому что в принципе и не было такого покрывала.       — Извини, — Хаджимэ путается в словах, отдёргивает руку как ошпаренный и краснеет. — Я тебя разбудил?       Поистине тупой вопрос, потому что, конечно, разбудил. И Нагито, так грубо вырванный из сна ладонью, елозящей по его волосам, может только недоумённо хлопать глазами, глядя на Хаджимэ в смутном замешательстве.       Сердце Хинаты готово разорваться.       — Что-то случилось? — спрашивает Нагито. Жмурится, зарывается лицом чуть глубже в подушку и вздыхает.       Случилось то, что Нагито слишком очарователен. Но вслух такое не заявишь.       Он не настолько собрался с мыслями для ответа и всё ещё слегка выбит из колеи тем, что гладил Нагито, не замечая этого. И, возможно, самую малость рад, что тот не возражал.       Тут Хината понимает, что наступает решающий момент: если он разыграет имеющиеся на руках карты, то сможет превратить неловкую ситуацию в прекрасное утро. Ему просто нужно придумать совершенно обворожительную реплику, которая покорит Нагито.       — Уже начало десятого, — в итоге выпаливает он.       — Оу, — Нагито моргает в ответ, выглядя на каплю бодрее и осмысленнее. — Мог просто растолкать меня, чтобы я проснулся. Но спасибо за доброту.       — Это было бы грубо, — слегка недоверчиво отвечает Хаджимэ. — Вообще, я хотел дать тебе выспаться. Так что прости, кхм, что разбудил.       Сейчас он немного напоминает себе Казуичи: мямлит, еле-еле подбирает слова, тушуется и легко даёт заднюю, если что-то идёт не так. Не самое приятное сходство.       Нагито лишь зевает. Он потягивается, как кот, широко вскидывая руки над головой и сжимая ноги под одеялами. Однако Хаджимэ замечает, что они всё ещё занимают приличную часть того же пространства, и от этого голова сладко кружится.       — Тогда мне пора вставать, да?       Слова звучат бодро, но что-то в выражении лица Нагито не соответствует его тону. Хаджимэ не может поймать взгляд Комаэды, что странно, учитывая, что глаза — единственное, что всегда обращено к Хинате.       «Или проведём ещё денёк тут. И тогда никому не придётся вставать».       Губы Хаджимэ шевелятся в непроизносимых словах, и так как Нагито на него не смотрит, он не видит, что творится у Хинаты с лицом. Отчасти облегчает, отчасти огорчает, но в остальном успокаивает, ведь, несмотря на собственный вопрос, Нагито не удосуживается сделать и малейшего движения к краю кровати.       В итоге они так и лежат до без двадцати десять, запутавшись в руках и ногах настолько, что стало трудно определить, где чья конечность. Нагито то проваливается в дрёму, то подрывается в постели, а Хаджимэ упорно держится в состоянии бодрствования, впитывая каждую мельчайшую деталь хрупкого, нежного тела, прижатого к его груди. До тех пор, пока Нагито не поворачивается, — тогда каждая клеточка Хаджимэ вспыхивает пламенем, ведь они идеально сливаются друг с другом. Острые лопатки упираются в ключицы, на бёдра ложится восхитительное дразнящее давление, которое заставляет бессознательно обхватить Комаэду за талию и притянуть ближе. Ощущение до того чарующее, что Хаджимэ зарывается лицом в мягкую копну волос Нагито и глухо, почти беззвучно стонет.       Хаджимэ отстраняется лишь спустя несколько странных минут, когда Нагито начинает ёрзать в его объятиях. По мнению Хинаты, всё ещё довольно рано, но Нагито снова потягивается и садится — насильно в постели его не удержишь.       — Я первым в душ, ничего? — Комаэда сидит на краю кровати и возится с пуговицами на рубашке. Сидит он спиной к Хаджимэ, так что не видит паники на его лице, но всё равно истолковывает молчание по-своему.       — Или ты хотел пойти первым? — продолжает он; голос подскакивает к тону повыше. — Это было неосмотрительно с моей стороны, так ведь?       И да, Хаджимэ правда хотел бы пойти в ванную первым. Потому что потенциальная возможность того, что в Нагито проснётся любопытство и он начнёт рыться в ящиках, слишком тяжела, чтобы справиться с ней с утра пораньше. Но сказать об этом Хаджимэ не может, не может согласиться и сказать: «Да, вообще я бы хотел пойти первым», — потому что, хоть самого его бы такое не задело, он знает: это укрепит в Нагито мысли о том, что он — второй сорт и не имеет права ставить себя на первое место.       Придётся смириться. Сам виноват, что не продумал план: ну было же понятно, что Нагито понадобится душ утром.       — Не, иди. Я пока начну собираться.       Ему нужно чем-то занять руки, пока сердце норовит выскочить из груди, — хотя бы перекладыванием и так уже сложенной одежды. «Подарочек» спрятан надёжно, в этом сомнений нет, но на задворках сознания колеблется то самое крохотное сомнение. Надо было просто оставить их в сумке...       Но Нагито уходит в ванную, возвращается через десять минут, ни о чём таком не сказав, а это значит, что всё в порядке.

* * *

      Почти десять, выехать нужно к одиннадцати, а Хаджимэ нужно собраться. Так что растягивать удовольствие некогда.       Зубная щётка легко вытягивается из-под удерживающей её в несессере резинки. Он нежно-голубого оттенка с принтом крошечных пляжных зонтиков. Может, это чересчур по-детски, но радует глаз и душу. Осталось причесаться, переодеться и собрать вещи. Это не займёт много времени, но в животе всё до сих пор переворачивается от тревоги, горланящей, что он что-то забыл.       Теперь он оставляет себе записочки насчёт подобных вещей. Пока это не жизненно важно, но однажды будет — привычку лучше выработать сейчас. Одна из таких записок аккуратно свёрнута и покоится в кармане сумки. Достать её одной рукой сложновато, но в итоге он справляется и разглаживает бумажку.       «Зубная щётка, одежда, лекарства, расчёска, вещи из отеля», — написано на ней. Последний пункт заставляет усмехнуться. Так вот о чём он чуть не забыл — забрать те маленькие шампуни, кондиционеры и брусочки мыла, которыми их снабдил персонал. Медсестра Мацуды рассказала о таком ритуале во время его последнего визита, и он пообещал привезти «сувениры». «Обряд посвящения», как выразилась она, и Нагито втайне надеется, что она будет гордиться тем, что он запомнил. Он никогда не делал ничего подобного раньше.       Он начинает с верхних ящиков, лениво водя щёткой во рту. Те оказываются пустыми, как и ряды ниже, а затем и последующие, и это продолжается до тех пор, как он открывает самый последний, непритязательно прислонённый к стене. В этот момент Нагито уже ни на что не надеется, но всё равно открывает его и видит кое-что.       Это не то, о чём говорила медсестра. Перед ним не банные принадлежности или маски для лица, а упаковка презервативов и тюбик смазки, который выглядит слегка початым. Его лицо почти сразу вспыхивает, когда в голове появляется единственное логичное пояснение: персонал принял их с Хаджимэ за пару, и оставил это здесь. Жест, может, и милый, но всё равно странноватый. Довольно самонадеянно предполагать, что Хаджимэ может взглянуть на Нагито в таком контексте, даже если ему самому не так уж и неприятная эта мысль.       Но это он с собой взять не может. Мысль о том, что Хаджимэ увидит их, подумает, что он взял их с собой, надеясь, что ему перепадёт, невыносима. Нет, он закончит чистить зубы, соберёт вещи и не скажет ни слова об этом.       Выходя из ванной, он не замечает туалетные принадлежности на полке позади себя и не говорит о своей находке ни слова.

* * *

      Они дома — вернее, дома у Нагито — после поездки, показавшейся не двумя часами, а пятнадцатью минутами. Хаджимэ ненавидит полуденные пробки больше кого-либо из его окружения, но сегодня он им только рад. Было приятно отпускать беззлобные шуточки в адрес других водителей и любоваться пейзажами вместе с Нагито. Спокойное и приятное завершение того, что обрело клеймо лучших выходных в жизни Хинаты.       Он говорит об этом Нагито, когда они стоят на крыльце и прощаются. Румянец, расплывающийся по его щекам, может посоперничать только с тем, что покрывает лицо Нагито.       — Да ты шутишь, — отмахивается Нагито, а затем добавляет: — Это тебе спасибо, что поехал со мной. Я чудесно провёл время.       Заученные заготовленные слова — такими репликами завершают деловые письма. Однако стоит дать Комаэде скидку: как ни противно об этом думать, Хаджимэ слабо верится, что у него было много поводов куда-то выбираться с кем-то ещё. Разве что с...       Нет. Он не позволит дурацкой беспочвенной ревности испортить их прощание.       Время едва перевалило за четыре. Они останавливались перекусить в каком-то причудливом, пусть и невзрачном на первый взгляд, бистро, куда Нагито давно хотел попасть, а затем добрый час бродили по маленькому колоритному городку, и хоть Хаджимэ получил огромное удовольствие, это означало, что у него нет возможности задерживаться по приезде. На нём висят задания — в частности эссе, которое нужно сдать завтра, — но Нагито в подробности он не посвящал. Трудно было бы пережить вспышку разочарования на лице Комаэды, если бы он сообщил ему эту новость, а сразу за этим — прилив эмоций, вызванный осознанием того, что Нагито не хотел бы, чтобы он уезжал.       — Тогда до вторника, ага?       — Ага, — застенчиво отвечает Нагито, а затем притягивает Хаджимэ в самые крепкие объятия в его жизни. Руки вокруг плеч Хинаты продолжают притягивать его ближе и ближе, хотя между их телами и так нет пространства, и вскоре они прижимаются друг к другу так плотно, что Хаджимэ клянётся: ещё немного, и они станут единым целым. Он не хочет размыкать объятия — и Нагито, судя по тому, как неохотно он разжимает руки, тоже, — но потом они оказываются лицом к лицу, всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и внутри Хаджимэ происходит короткое замыкание. Ему хочется наклониться и поцеловать его, отчаянно сильно хочется, но он прижимает ногой сумку с вещами, в нескольких метрах от них садовник приводит в порядок клумбы, так что желание момента получше пересиливает желание момента поспешнее.       В общем, уезжать от Нагито невыносимо тяжело. Но не успевает он даже выехать на дорогу, как телефон пиликает, а на экране высвечивается имя Нагито. Значит, всё в порядке.

* * *

      Хаджимэ получает сообщение в 2:37, а вне стен кабинета оказывается в 2:39.       Нагито пошатывается, открывая дверь, и щёки его темнее нормального цвета. Глаза тусклые и остекленевшие, будто он бодрствовал безо всякой причины слишком долго.       — Что случилось? — выпаливает Хаджимэ, переступая порог. Красноречивые обходительные фразы, которые он продумывал, пока нёсся сюда, неуместны.       — Такое случается, когда... — Нагито запинается, подносит палец к губам и опускает взгляд, словно раздумывая о чём-то. — Такое иногда случается.       Это не очень хороший ответ, но лучшего он не выжмет. Хаджимэ браво сдерживается от того, чтоб закатить глаза.       — Давай куда-нибудь перейдём, а? Ты еле на ногах стоишь.       Так и есть. Нагито раскачивается на месте; кожа, сжатая ладонью Хаджимэ для поддержки, безумно горячая. Тревога в груди бурлит всё сильнее, особенно когда взгляд Нагито медленно скользит по его лицу, а рот искажается в восторженной полубредовой улыбке.       — Хочется увидеть мою спальню? — хихикает он, и хоть звук яркий, радостный и почти что нормальный, его утяжеляет нечто густое в глубине горла. В конце концов голос надламывается, и картина оказывается следующей: оба сгибаются пополам в прихожей, а Хаджимэ поглаживает Нагито по спине, пока тот кашляет в локоть.       — Звучит хуже, чем на самом деле, — весело заверяет его Нагито, когда приступ утихает. Комаэда выпрямляется — или пытается это сделать, — но неустойчиво кренится: мир вокруг безжалостно вращается.       — Ты не должен в таком состоянии тут стоять, — бормочет Хаджимэ в ответ и сумасшедшими усилиями принуждает румянец на щеках сгинуть, когда Нагито прижимается к нему под подбородком.       — Тогда придётся нести меня.       Сильные руки — как для Нагито уж точно — обхватывают плечи Хаджимэ и внезапно тянут его вниз, вниз, вниз чужим весом. Нагито обмякает нарочно, как капризный ребёнок, и бросает Хаджимэ ту же туманную ухмылку, коротко усмехаясь, пока Хината пытается судорожно удержать равновесие. Удаётся не вполне: они застывают неловким клубком конечностей. Хаджимэ одной рукой крепко обхватывает спину Нагито, другой — ногу под коленями, а руки Нагито так и не ослабляют в хватке, слишком давящей на шею.       — Ты меня удушить собрался? — сипит Хаджимэ, глотая воздух, и реакция, хоть и заторможенная, есть: Нагито распахивает глаза и отдёргивает руки.       — Я бы ни за что не стал тебя душить, Хаджимэ, — хнычет он. — Только если ты сам об этом попросишь.       Возможно, после этого он слишком резко опускает Нагито на пол — из неожиданности, а не злости, — и ему кажется, что это вполне уместная реакция на такое заявление. Нагито ведёт из стороны в сторону, колени вот-вот подкосятся.       — Нужно тебя куда-то уложить. — Голос суховат, и становится немного совестно: Нагито смотрит на него несколько мутно и более чем немного смущённо, но Хината всё ещё переваривает услышанное. «Только если ты сам об этом попросишь», и он не то чтобы хочет этого, но и не то чтобы не хочет.       — Я тебя расстроил? — Нагито задыхается — в буквальном смысле этого слова, проталкивая слова через новый приступ кашля, рвущийся из горла. Когда кашель отпускает, глаза Нагито влажные, а лицо — красное.       — Нет. — Хаджимэ делает паузу, пытаясь прикинуть, в какую комнату его вести. — Нет. Но тебе однозначно нужно лечь.       Признаться честно, он никогда раньше не ухаживал за больными. Во всяком случае, не очень хорошо, потому что его врачебная деятельность кончается на случайных простудах Казуичи и Фуюхико или их жутком похмелье. Впрочем, это же не ядерная физика: главное — помнить базу. Постельный режим, куриный бульон, побольше сна.       — Я спросил, хочешь ли ты увидеть мою комнату, а ты так и не ответил, — дуется Нагито, но в этот раз по-другому: зрачки расширены, взгляд странно проходит сквозь Хаджимэ. — Никто её не видел раньше, только... только ты должен чувствовать себя особенным.       За этим кроется нечто большее, и Хаджимэ это знает, и он не в силах побороть острый укол ревности, который бьёт его, стоит подумать о ком-то ещё в комнате Нагито. Он думает об одежде в гостевой спальне, о старой консоли в игровой — не следы ли это одного и того же человека. Он думает о Нагито и о том, разбили ли ему тогда сердце и действительно ли этот человек ушёл от него насовсем.       — Я посмотрю её прямо сейчас, если ты хочешь.       Голос выходит резким, с горчинкой. Нагито тоже улавливает это, пусть и в состоянии, граничащем с бредом. Он напрягается — Хаджимэ сразу становится стыдно.       — Наверху. Первая дверь слева.       Рука Нагито трясётся на весу, когда он показывает на лестницу. Жест бессмысленный: Хаджимэ уже знает путь, но Нагито, кажется, хочет беспрекословно направлять его. Всё, что Хаджимэ может, это держать его, неуверенно ступающего на первую ступень, за талию.       — Держись за перила, если что, — говорит Хината. Нагито издаёт какой-то эфемерный, расплывчатый звук, который должен быть словом, но им не становится, и вдруг Хаджимэ чувствует, как пальцы скребут по его руке. Ногти впиваются в его кожу, оставляя крошечные полумесяцы. Он вспоминает, как Казуичи затащил его в заброшенный дом с привидениями, чтобы в итоге впасть в панику и ужас и схватиться за предплечье Хинаты точно так же. Тогда он был серьёзно обеспокоен ноющей рукой и помятым рукавом, но сейчас, как ни старайся, не может найти ни капли того же раздражения. В очередной раз Нагито становится исключением из правил.       По лестнице они поднимаются без происшествий. Довольно удивительное свершение, учитывая, что Нагито всё время теряет равновесие, а Хаджимэ больше сосредоточен на том, чтобы сохранить его в стоячем положении, чем на том, куда идут его собственные ноги.       — Сюда, — хрипит Нагито, вскидывая влажную ладонь в сторону сверкающего белого дерева. Он вяло отходит в сторону, когда Хаджимэ аккуратно подаётся вперёд, и упирается в ладонь, лежащую на его пояснице. Хината убеждает себя, что это всего лишь ради устойчивости. Просто чтобы не упасть.       Он ожидает чего-то шикарного — под стать остальному дому, просто с небольшими нотками личного. Так и есть — роскошно, богато и просторно, — но одна важная деталь застаёт врасплох. Хаджимэ никогда не видел спален с фойе — только так он может назвать помещение, украшенное круглым деревянным столом и букетом подсолнухов. Стены выложены безупречно белыми панелями с филёнками — на установку таких, небось, понадобилась целая вечность, — сверкающими в свете современной стеклянной люстры, висящей над головой. Выглядит холодно и уютно одновременно — довольно непонятное сочетание.       Глазеть, впрочем, некогда: Нагито спешит в следующую комнату. Это своего рода гостиная с мраморным камином и двумя книжными шкафами. Перед окном в дизайнерском вазоне стоит тонкостебельная орхидея. Здесь больше души, чем в предыдущем помещении, но лишь ненамного.       Спальня Нагито, как и весь дом в принципе, похоже, предпочитает быть чрезмерно запутанной и замысловатой. Или лучше сказать «апартаменты Нагито», потому что именно это из себя и представляет комната.       — Ну как, места хватает? — подшучивает Хаджимэ, пытаясь нарушить тишину, пока Нагито возится с дверной ручкой.       Тот делает шаг назад, когда Хаджимэ проскальзывает вперёд, чтобы открыть дверь:       — Ты ещё мою библиотеку не видел.       — Вот эту, что ли? — он показывает на дверь позади себя большим пальцем, приглашая Нагито внутрь.       — Это гардеробная, — только и слышит в ответ. Нагито звучит уставшим и далёким — Хаджимэ это страшно не нравится.       Его не нужно заставлять лечь в постель, и Хаджимэ рад, что Комаэда уже переодет в пижаму. Тем не менее, он вежливо уводит взгляд, рассматривая комнату, когда Нагито откидывает одеяло и ныряет под него.       Комната ошеломляюще огромна — больше, чем гостиная и фойе, вместе взятые, и явно способна потягаться с игровой. В другом конце комнаты — панорамные окна, являющиеся, видимо, общей темой всего дома. Из них открывается беспрепятственный вид на океан, бурлящий и пенящийся у кромки берега. Прозрачные белые занавески обрамляют обе рамы, и хоть они никакой погоды не делают, Хаджимэ подходит задёрнуть их. По крайней мере, он может попытаться сделать комнату потемнее, чтобы Нагито мог спокойно спать.       — Дверь открыта. Можешь выйти на балкон, если хочешь.       Голос Нагито вновь звенит бодро, и Хаджимэ осознаёт, что стоит перед тем самым балконом, о котором Нагито столько восторженно говорил. Глупо, что не заметил сразу — балкон трудно не увидеть, — но успокаивает себя тем, что так вышло из-за его беспокойства о комфорте Нагито.       — Просто хотел зашторить окно. Толку мало, но... — он задёргивает занавеску поплотнее, жмурясь от того, как хорошо они пропускают солнечный свет. — Думаю, лучше, чем ничего.       Хаджимэ бросает последний взгляд наружу, размытый из-за тонкой ткани, и вспоминает день, когда Нагито упал в воду. Жаль, что шторы настолько неплотные.       — Хаджимэ, ты такой добрый.       Нагито сидит, перекладывая подушки вокруг себя, когда Хаджимэ оглядывается через плечо. Это странно интимно, и ему неловко смотреть, но Нагито уставился на него таким открытым, искренним взглядом, что трудно отвернуться.       — Просто хочу помочь тебе уснуть, — тихо бормочет он, и, сам того не желая, звучит немного резко. Однако это не задевает Нагито, ни разу, и Хаджимэ испытывает лишь лёгкое облегчение.       Он оглядывает комнату, пока Нагито устраивается поудобнее. Ещё один камин — возвышающийся шедевр искусства из дорогого белого камня, тянущийся до самого потолка. Стены отделаны теми же панелями, что и фойе, но здесь всё выглядит иначе: с пляжными отголосками и энергией, никакой безликости и напряжения.       Гамма интерьера кажется современным сочетанием цвета морской волны, белого и чёрного. Белые стены, гладкий чёрный диван и такое же кресло перед камином, бирюзовый ковёр на полу. В углу у балконной двери стоит бронзовый торшер, выглядящий старым и более дорогим, чем Хаджимэ может себе представить.       — Ты же знаешь, тебе не обязательно оставаться, — робко произносит Нагито. Говорит так, будто вынуждает себя сделать это. Да и выглядит не слишком-то довольным, когда Хаджимэ поворачивается для ответа.       От этого Хината без раздумий выпаливает:       — Но я хочу.       Немного глупо, что ляпнул так сразу, но улыбка, расцветающая на лице Нагито, — пусть и тусклее обычной — стирает это ощущение.       — Тогда посидишь со мной? — спрашивает он так же нерешительно и тихо, — словно не ожидая удовлетворительного ответа.       Ответа он и не получает. Во всяком случае, словесного. Зато вот физический — ещё как. Хаджимэ осторожно подходит к кровати. Он зависает у самого её края, и мысли проносятся в голове со скоростью тысячи километров в минуту, разделяясь на приемлемые и те, что соответствуют желаниям Нагито. И без того неловкие несколько секунд проходят под пристальным взглядом Комаэды, ожидающего дальнейших действий.       Смущение сглаживается, когда кое-что на прикроватной тумбочке цепляет взгляд Хаджимэ и вызывает у него ухмылку:       — Не думал, что ты из любителей любовных романов, — говорит он, и лихорадочный румянец Нагито становится ещё гуще.       — Я... я, кхм, увлёкся как-то ими, и... вот.       «Танцы под дождём» невинно покоятся у лампы. Клишированная книжонка, которую любят все дамы средних лет, полная жарких постельных сцен и сильных мужчин, сбивающих главную героиню с ног. Хаджимэ знает о ней только потому, что её читала Сония, а следом — Казуичи, в своём духе утверждавший, что это станет отличной темой для разговоров между ними. Так и не стало.       Однако он никогда не видел саму книгу вживую, поэтому берёт в руки, чтобы пролистнуть страницы:       — Хочешь, почитаю тебе?       — Нет.       Едва ли не самый короткий и прямолинейный ответ, который Нагито когда-либо давал. Он выглядит готовым раствориться в своих простынях, совершенно истощённый по причинам, которые Хаджимэ не может уловить.       — Ладно.       Это, как минимум, помогает Нагито слегка расслабиться. Не настолько, чтобы он вылез из-под своей баррикады одеял и простыней, но достаточно, чтобы Хаджимэ увидел, что его плечи опустились. Впрочем, выглядит всё равно немного расстроенным, лицо искажено каким-то выражением, которое делает его похожим на готового вот-вот заплакать ребёнка, и Хаджимэ гадает, что же и когда пошло не так.       — Я не шучу, Нагито, — мягко заверяет он. Нагито подтягивает ноги ближе к телу, и Хаджимэ принимает это как просьба сесть на кровать. — Клянусь. Казуичи, когда болел, вечно просил меня ему почитать. Обычно какой-то странный журнал или комикс, но как-то раз он реально подсел на линейку о старшеклассницах-волшебницах и просил меня, чтобы я читал и озвучивал каждую из героинь разными голосами. Вот тогда я отказался.       Теперь Нагито выглядит чуть лучше. Всё ещё болезненно, горячечно и вяло, но веселее. Он позволил крошечной улыбке коснуться своего лица, и Хаджимэ отвечает тем же.       — В итоге ты читал?       — Не-не, — отвечает Хаджимэ. — Было забавно видеть, как он расстроился из-за этого.       «Но для тебя бы читал», — добавляет про себя.       Оба позволяют себе короткий смешок — у Нагито звук выходит слегка скрипучий, и всё равно это лучшее, что Хаджимэ когда-либо слышал, — прежде чем что-то меняется и Комаэда впивается в Хинату пронзительным взглядом. Он обеими руками натягивает одеяло под самый нос, чтобы Хаджимэ не видел выражения его лица. Это нервирует, заставляет сердце Хаджимэ с силой молотить о грудную клетку, потому что он не может понять, что так быстро вышло из-под контроля.       — Ты волнуешься за меня? — спрашивает Нагито спустя мгновение. Свернувшись калачиком под больнично-белыми простынями, он выглядит таким маленьким. — Если нет — ничего страшного.       И Хаджимэ не знает, что сказать, потому что он волнуется — страшно волнуется, — но слова застревают за зубами и растворяются на языке.       — Конечно, волнуюсь, — это всё, что он может из себя выдавить.       Вряд ли этого достаточно, хоть Нагито и, кажется, доволен. И это просто ужасно: Хаджимэ ненавидит, что он радуется такой мелочи. Нагито жмурится, зарывается под одеяло и улыбается — слабо, ломано, криво, но искренне. Это заставляет Хаджимэ не в первый и не в последний раз задуматься о том, как он, вероятно, одинок, раз так реагирует.       — Я не дал тебе денег.       Хаджимэ мгновенно переключается и поворачивается к Комаэде. Кровать даже не поскрипывает.       — Ты о чём?       — Ты заботишься обо мне, а также съездил со мной на отдых. Я тебе за это не платил.       Нагито сейчас не в лучшем состоянии, не в трезвом уме. И это даже к лучшему: так он не замечает, как глаза Хаджимэ начинают блестеть и как сжимается его челюсть.       — Аренда, Хаджимэ. Тебе нужно платить за квартиру.       В комнате повисает тишина. Никто ничего не говорит, но Хаджимэ знает, что именно он должен что-то сказать; обязан, ведь нужно заверить Нагито в том, что он здесь не только ради семестровых взносов и накопления на аренду. Только вот слова даются с трудом — неужели он действительно признается здесь и сейчас? Когда Нагито в таком состоянии? И шанса высказаться ему не дают: Нагито глубоко вздыхает и продолжает:       — Я знаю, что со мной трудно дружить. Но ты мне очень нравишься. Так что если мне придётся платить за это — ничего страшного. Я не против.       И затем он улыбается — правда улыбается, — будто уже смирился с такой мыслью. Будто это не одна из самых печальных вещей, что Хаджимэ когда-либо слышал. Будто у него никогда не было настоящих друзей, и он смирился с тем, что за деньги можно купить всё — даже то, за что обычно не платят.       — Ты не... — слабо начинает Хаджимэ, не зная, что можно сказать. — Я здесь не ради...       — Всё в порядке, — только и отвечает Нагито. Эта дурацкая улыбка всё ещё искривляет его губы, а голос тяжелеет от наплывающего сна. Он переворачивается на бок, подкладывает одну руку под голову, другую сворачивает у подбородка. Жест яснее всяких слов. Прежде Хинату так никогда не прогоняли, но даже так он премного благодарен за это.       Как только Нагито закрывает глаза, Хаджимэ не медлит ни секунды. Из-за помутнённого зрения трудно разглядеть дверь, и он едва не промахивается мимо ручки, спеша ретироваться из комнаты. Неважно, куда он подастся, — ему лишь нужно остаться одному.       Дверь за ним не захлопывается плотно, слегка раскачивается на петлях, только вот Хаджимэ не придаёт этому особого значения. Он не будет находиться так близко, чтобы Нагито мог его видеть, а если тот проснётся и выйдет искать — что ж, эта проблема будет решаться по мере поступления.       Он пробирается через гостиную в фойе, мучительно соображая, куда теперь идти. Есть гостевая спальня, в которой он был в прошлый раз. Есть неизмеримое количество других комнат, разбросанных по второму этажу — только вот его ещё не пускали ни в одну из них, и врываться туда было бы невежливо. К тому же ему бы хотелось остаться рядом. Просто на случай, если Нагито что-то понадобится.       Около входа — дверь, которую он раньше не замечал. Возможно, это та самая библиотека, о которой говорил Нагито, и Хаджимэ решает, что сейчас — самое подходящее время попытать удачу. Распахнув дверь, он обнаруживает не ряды книжных полок, а необычную замысловатую ванную с итальянской керамической плиткой и мягким светом на стенах. Не то, чего он ожидал, но сгодится.       — Блять. — Хаджимэ упирается руками в раковину, запрокидывает голову, чтобы слёзы не катились по щекам. Рядом с ванной стоит растение, поэтому он сосредотачивается на нём, прикидываясь, что всё нормально. Прикидываясь, что парень, который ему нравится, не лежит в соседней комнате, распинаясь о том, что его дружба стоит денег.       К тому времени, как он собирается с силами, чтобы вернуться, Нагито крепко спит, укутавшись в, как минимум, три одеяла. Кончик его носа практически скрыт, но в слабеющем послеполуденном свете Хаджимэ видит два ряда тонких ресниц, трепещущих у щеки. Он выглядит умиротворённым, довольным. Словно не он только что разорвал сердце Хаджимэ на куски.       Во всяком случае, это облегчает признание.       Стоять на коленях у кровати — странно, так что он выбирает достаточно отдалённое местечко на матрасе, чтобы не стягивать одеяла. Нагито даже не шевелится, пока Хаджимэ присаживается, и для Хинаты это знаменует возможность сесть в полный вес.       Тишину нарушает только дыхание Комаэды. Это не тихий, ровный ритм, который Хаджимэ запомнил с того утра в отеле, а какой-то прерывистый хрип, который может быть вызван только тем, что лёгкие поработила простуда. Это сипение путает мысли Хаджимэ и успокаивает его в одно и то же время — этот парадокс в их отношениях с Нагито прослеживается всё чаще.       — Знаешь, я тут не только ради денег, — начинает он.       «Сразу к делу», — думает он к сарказмом. Фуюхико постоянно подкалывает его за это — отчитывает за отсутствие такта, будто сам не такой же. Впрочем, сейчас это всё равно не имеет значения, ведь Нагито спит. Можно говорить всё, что вздумается, и это ни на что не повлияет.       — То есть, может быть, изначально так оно и было. Казуичи и Фуюхико, во всяком случае, хотели именно этого. Мне было очень стыдно, что кто-то из знакомых об этом узнает. И было как-то жалко прибегать к... такому, чтобы только... не отставать от других после выпуска. — Он вздыхает, набирая в лёгкие побольше воздуха и смотрит на океан. Когда он снова заговаривает, голос его едва ли громче шёпота и самую малость дрожит. — Иногда я боюсь, что все меня бросят. Ты всё твердишь, что я делаю что-то великое, значимое, но это вовсе не так.       Нагито тихо посапывает. За глазами снова колет, взгляд подёргивает пелена, и Хаджимэ, с комом в горле, заходится в том безрадостном смехе, который бывает у каждого, кто пытается подавить плач.       — Но мне даже нравится. Ты всегда так надеешься на лучшее.       Хаджимэ не знает, куда деть руки. Хочется протянуть их и пропустить пальцы сквозь мягкие, как перьевая подушка, волосы, как тогда, в отеле. Хочется залезть под одеяло, прижаться щекой к спине Нагито и сделать вид, что ничего не происходило.       — Ты мне очень нравишься, Нагито. И тебе не нужно мне за это платить, но я просто... просто не знаю, как тебя в этом убедить.       Будь это какая-то клишированная мелодрама, Нагито бы не спал всё это время, а хитро лежал и поджидал, пока Хаджимэ закончит, прежде чем вскочить и признаться в своих чувствах. Но это никакая не мелодрама, и потому Хаджимэ испытывает странную смесь облегчения и разочарования.       Это не мелодрама, и когда Нагито делает глубокий вдох и переворачивается на спину, Хаджимэ понимает, насколько жутко себя ведёт. Вообще-то странно смотреть на спящего человека, даже если он тебе нравится. Хотя даже не так — особенно, если этот человек тебе нравится. Не то чтобы Нагито был бы против, наверное, — что само по себе является ещё одной мыслью, гуляющей под кожей Хаджимэ. Отсутствие чувства самосохранения у Нагито, его постоянная готовность позволить другим вытирать об него ноги ради своих целей — такое поведение подводит Хаджимэ к выводу, что Комаэду никогда не учили тому, как можно постоять за себя.       Эмоции, захлестнувшие его, — нечто яростное, как дикий, необузданный гнев, переходящий в желание защитить, какого он никогда прежде не испытывал. От него сжимает, перехватывает дыхание, и дрожь пробегается по пальцам так, что желание крепко обнять Нагито и никогда не отпускать его становится несравнимым с любым другим.       Но это всего лишь чувство. Он не может защитить Нагито от чего-либо, когда почти ничего не знает о его жизни. Это слегка настораживает, а в целом должно волновать сильнее, чем сейчас, — гораздо сильнее. Вместо этого ему просто грустно. Он знает, что Нагито любит читать, занимается живописью под настроение, обожает любоваться растениями в своей крытой террасе. Знает, что Нагито богат и живёт в самом вопиющем особняке из всех, какие Хаджимэ только видел, но не знает, почему все двери наверху закрыты, почему на подъездной дорожке никогда нет других машин и каким Нагито был в детстве.       Но Хаджимэ говорит себе, что думать так немного несправедливо, учитывая, что Нагито тоже не знает о нём каких-то мелких личных деталей. И всё же он уверен, что рассказал бы Нагито всё, что тот захочет услышать, но почему-то не верит, что ему ответят тем же. Нагито кажется скрытным, относительно замкнутым, зажатым в те моменты, когда разговор можно было бы свести на более глубокие темы, и это Хаджимэ не столько раздражает, сколько тревожит. Ему больно от самой мысли о том, что Нагито — милый, весёлый, искрящийся Нагито — борется с чем-то в одиночку.       Тихое тук отвлекает Хаджимэ от его мыслей. Нагито сбил одну из подушек на пол, и одеяла, кажется, скоро отправятся за ней следом. Они беспорядочно скомканы вокруг его пояса — судя по испарине на лбу, в попытке охладиться. Его руки театрально раскинуты в обе стороны, дыхание теперь немного ровнее, но лишь слегка. Неспокойный ритм, выдающий странный полуявный-полусонный мир лихорадочного сна.       — Мне пора, — шепчет Хаджимэ. Меньше всего ему хочется, чтобы Нагито проснулся и увидел его здесь, но в данный момент он беспокоится о том, что он может быть в слишком глубоком бреду, чтобы заметить. Даже во сне он выглядит хуже характеристики «просто простуда». Он вспоминает вопрос: «Ты волнуешься за меня? Если нет — ничего страшного», — и сердце пропускает удар. Хорошо, что Нагито позвонил. Думать о том, что ему пришлось бы разбираться с этим в одиночку, невероятно больно.       Итак, ему нужно выйти отсюда, но далеко уходить не стоит. Хочется иметь возможность присматривать за Нагито — стало быть, он либо устроится на диване в спальне, либо на одном из кресел в гостиной снаружи. Второй вариант звучит получше: он прекрасно увидит всё через стеклянные двери, и это не так жутко, как ждать здесь же.       Вставать почти так же мучительно, как садиться. Кровать не скрипит, но слегка подрагивает и выминается после подъёма веса. Он бросает взгляд на Нагито и видит, что он всё ещё крепко спит, но брови его сведены, и он как-то слишком крепко сжимается в комок. Хаджимэ подытоживает, что ему, скорее всего, холодно, так что он как можно тише подходит и поправляет одеяла.       Вблизи видно, как волосы Нагито собираются в клоки и путаются. Причёска у него никогда не была самой аккуратной из возможных, но сейчас она даже хуже обычного. Может, когда Нагито проснётся, он позволит Хаджимэ расчесать его.       Три одеяла теперь кажутся излишними, учитывая, как быстро Нагито их с себя скинул. Так что Хаджимэ откидывает два верхних, разглаживает их на уровне колен, а нижнее поднимает и подтыкает Комаэде под подбородок. Это тонкая ткань с принтом крошечных мультяшных овечек и улыбающихся облачков. Такое одеяло точно было бы любимым у ребёнка; судя по тому, как он потрёпано в одном из углов, так и есть. Очевидно, для Нагито оно особенное, и Хаджимэ стоит порадоваться тому, что он достаточно важен, чтобы ему было позволено видеть такое, но вместо этого сердце щемит лёгкая тоска — внизу живота будто зияет дыра. Он, если честно, не знает, почему.       — Сладких снов, Нагито, — произносит он, просто потому что это кажется правильным.       Что-то подсказывает ему, что за Нагито нечасто ухаживают, и хотя Хаджимэ не из тех, кто готов это восполнять всем нуждающимся, он находит этот факт возмутительным. Настолько, что он запоздало ловит себя на том, что разгладил одеяло, которое только что поправил, взбивает подушки, которые не лежат под головой Комаэды. Он оглядывается посмотреть, где солнце, убеждается, что оно не будет бить в глаза, и решает, что нужно принести стакан воды на прикроватную тумбочку.       А затем, ощутив прилив смелости, наклоняется и целует Нагито в лоб.