Of College Loans and Candy Kisses

      Для пяти лет Нагито слишком болезненный. Его не пускают на пляж, даже если он не в парадных туфлях. Няньки таскают ему ракушки и игрушечные вёдра с песком, но на полноценный замок их всё равно не хватает, а если вытряхнуть ракушки на террасу, они потрескаются по краям.       Для семи лет Нагито слишком болезненный. Дом старый, поэтому незадолго до похолоданий родители заказывают новую дверь в его комнату — с яркой белой отделкой и большими стёклами. Помимо красоты, в ней есть и полезность: через неё не дует, так что старшим не нужно переживать насчёт малейших сквозняков. Он не понимает, к чему столько хлопот: проще было бы переставить кровать в другое место или добавить ещё одно одеяло, но мать треплет его по голове и просит не переживать.       Нагито болеет всю свою жизнь, и с тех пор, как его родителей не стало, в этом смысле мало что изменилось. Разве что теперь страшно, когда он приходит в себя посреди пустого коридора, не в состоянии отдышаться, или когда у него такая горячка, что в углах и за портьерами танцуют и прячутся тени. В такие моменты не остаётся ничего, кроме как ждать рассвета, зарывшись в кокон одеял. Он представляет, будто стал кем-то из своих книжек: рядом с ним обязательно кто-то сидит, гладит по голове и проверяет, всё ли в порядке. Порой, бесспорно, тяжело, но он справляется.       И странно думать, что спустя столько лет он получает всё это от русоволосого паренька с доброй улыбкой и ласковыми руками.       Проснувшись, он чувствует себя самую малость здоровее прежнего. Пот не выступает на лбу, сны не были полны кошмаров, которые могут появиться только при лихорадке, так что в целом всё в норме. Меркнущий солнечный свет сочится сквозь занавески, дробит по полу ярко-оранжевые пятна, и на мгновение Нагито позволяет себе просто лежать и впитывать эту тишину. Хаджимэ не в спальне, значит, наверное, ушёл. Но в этом нет ничего плохого. Он примчался, когда Нагито позвал, уложил в постель и дождался, пока он уснёт. Так что, да, в этом нет абсолютно ничего плохого.       Когда он перекатывается на другой бок, в груди что-то сдавленно сворачивается — скорее всего, остатки того жуткого кашля. Чай должен помочь.       Только вот раз уж солнце садится — время уже позднее. Должно быть, все ушли. Везде пусто. От этой мысли вставать совершенно не хочется, и это жалко: он и раньше оставался один. И сейчас почти ничего не поменялось.       Но, нет, поменялось, потому что теперь у него есть Хаджимэ. Но если он будет зацикливаться на этих мыслях, он так и не встанет, и чая никакого не будет, и никуда не денется неловкое давление в груди, которое всё крепчает.       — Заварю в том красивом чайнике, — говорит он себе, словно это поможет. Его руки всё ещё влажные — если сжать, почти клейкие, — и притворяться, что он не выронит фарфор, глупо. Собирать осколки настроения нет.       Половицы холодят босые ноги, когда он уходит с ковра. Может быть, стоит разжечь камин, когда он вернётся, чтобы прогнать озноб, засевший в углах комнаты и кусающий пятки. В гостиной это можно сделать довольно просто: щёлкаешь выключателем и любуешься, как взрёвывает искусственное пламя. Так легче: шансы спалить дом дотла минимальны.       Выключатель — нововведение в доме, которое предложил Мацуда, когда Нагито проболтался, что однажды ночью заснул, а наутро проснулся от того, что на деревянный паркет выкатились тлеющие угольки. То, что Мацуда посчитал причиной забывчивость, смущает, ведь дело совсем не в этом. Он ведь просто заснул, разве это не может случиться с каждым? И всё же Мацуда решил, что выключатель — хорошая идея, и через пару дней его установили.       Халата на диване на его привычном месте нет — странно. Кто-то, должно быть, убрал его, но дымка, застилающая разум Комаэды, не проходит слишком долго, чтобы он мог вспомнить, кто или куда его положил. Скорее всего, в гардероб. Имеет смысл, но даже если он не там, можно взять другой. Не настолько это важно, чтобы зацикливаться так сильно.       Значит, сперва в гардеробную. Потом на кухню, затем обратно наверх, где можно провести оставшийся вечер. Если погода позволит, можно будет посидеть на балконе. Хаджимэ пока там с ним не бывал, но Нагито кажется, что такое времяпровождение было бы чудесным. Они могли бы ужинать, смотреть на звёзды и кутаться в одно одеяло, как только океанский бриз станет слишком сильным и холодным. Правда, придётся купить диван, так что Нагито торопливо делает мысленную пометку, обещая себе завтра же присмотреть новую мебель.       Нагито бормочет себе под нос, поворачиваясь к двери.       — Какой-нибудь мягкий, и чтобы было много подушек. Серый, наверное, хотя Хаджимэ такой вариант может показаться скучным.       И он так увязает в фантазиях о диване, сказочных гирляндах-огоньках вокруг, о том, как всё это будет романтично, что чуть не проходит мимо фигуры, развалившейся в трёх метрах от него. Ладонь застывает над ручкой, сердце колотится в груди. Уже поздний вечер, все ушли. Он должен был быть тут один, но, нет, ничего подобного. Его телефон лежит около кровати, но даже шевельнуться слишком страшно. Ему нужно кому-то позвонить, позвать кого угодно: он на втором этаже и даже спуститься не может. Но что, если тот человек услышит его голос? Бежать вообще некуда: единственный выход перекрыт, с балкона не слезешь, а...       — Хаджимэ?       Напряжение покидает его тело, оставляя за собой лишь дрожащие пальцы и ватные колени. Дверь за спиной захлопывается до неприличия громко.       — Ты проснулся? Это хорошо.       Хаджимэ ёрзает в кресле так, чтобы оказаться лицом к лицу с Нагито. Экран телефона гаснет — победная мелодия РПГ-игры, с которой он коротал тут время, резко обрывается.       — Ага, — выдавливает Нагито, падая во второе кресло. Голос выходит выше обычного, в горле немного больше воздуха, и он надеется, что Хаджимэ не спросит, что его так взволновало.       — Как ты себя чувствуешь? — прилетает в ответ. Не то, на что он надеялся, но увести разговор в сторону, наверное, получится. — Выглядишь получше, но всё ещё немного... не как обычно.       Его голос слегка стихает в конце, к чему Нагито уже привык. Это значит «я хочу тебе кое-что сказать, но не хочу тебя обидеть», и Нагито находит это довольно милым, пусть и не совсем понимает, почему Хаджимэ так осторожничает с его чувствами. И именно от того, как Хината мил и добр, Комаэда закусывает губу, размышляя, стоит ли говорить правду: да, ему в целом лучше, но ему знатно поплохело из-за того, что он спутал Хаджимэ с грабителем.       — Я не думал, что ты останешься, — в итоге произносит он.       Слова на мгновение неловко повисают в воздухе, а в глазах Хаджимэ вспыхивает что-то нечитаемое. Сперва он выглядит растерянным и смущённым, как кажется Нагито, потом — немного обиженным и, наконец, чуть опечаленным.       Когда он заговаривает, голос его приглушён и осторожен:       — Конечно, остался, — говорит он. — Я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.       — Правда?       Нагито звучит по-идиотски и сам это знает; чувствует в частности по тому, как между бровями Хаджимэ залегает складка.       — Ты думал, я уйду?       Честность этого вопроса заставляет Нагито замереть и зависнуть, потому что, да, думал. Думал, что Хаджимэ уже ушёл. Конечно, он этого не хотел, но резона оставаться у него не было. Но сказать так нельзя: похоже, Хаджимэ будет искренне огорчён таким признанием. Вместо честного ответа Нагито пожимает плечами. Этого предостаточно.       — Прости, что тебе пришлось сидеть тут, пока я спал. Это, наверное, не самое приятное удовольствие. Ты мог бы спуститься и заняться чем-нибудь.       Из обивки кресла торчит нитка, которой он раньше не замечал. Быть может, если тянуть её достаточно долго, то вся голубая ткань расползётся, и тогда его с головой скроет ворох ниток — не придётся выдерживать взгляд Хаджимэ.       — Ничего страшного, — отвечает Хината. — А мне и не пришлось. Я сам захотел.       — Оу. — Нагито этого не учёл. Ошибка. — Я собирался сделать чай, — продолжает он. В комнате чересчур жарко, в висках стучит набат. — Не хочешь составить мне компанию?       Хаджимэ, в свою очередь, выглядит чуточку успокоившимся от смены темы. Нагито это радует, но он чувствует себя отчуждённым, будто существует где-то далеко-далеко от своего тела, и ему трудно сосредоточиться на чём-то ещё. Волосы лезут в глаза, и он смахивает их слишком неуклюжим дёрганым движением руки.       — Всё нормально?       Это не ответ на его вопрос — по сути, это буквально новый вопрос, — и на долю секунды Нагито не может задавить вспышку раздражения, проносящуюся по всему его телу.       — Ты просто выглядишь так, будто вот-вот отключишься. — И, ох, как не почувствовать себя ублюдком после этого?       Во рту клейко, язык будто разбух, и он облизывает губы, чтобы потянуть время. В голову ничего не идёт, кроме непрекращающегося трёпа вроде: «Хаджимэ пытался быть добр, а ты всё испортил, почему он вообще должен теперь хотеть иметь с тобой что-то общее?» Но ничего из этого вслух он сказать не может: Хаджимэ отчитает его, и он будет чувствовать себя ещё тупее, чем сейчас, и... оу, когда это он так сильно вжался в кресло?       Каким-то образом Нагито не заметил, как Хаджимэ подошёл к нему вплотную. А он уже сидит перед ним на корточках в паре сантиметров.       — Всё нормально, — тупо говорит Комаэда, потому что не знает, что ещё можно сказать или сделать. Слова звучат невнятно даже в его разуме, готовом разорваться от гудящих внутри помех.       — Нет, не нормально, — а вот слова Хаджимэ куда более чёткие, членораздельные. Он прикладывает прохладную руку ко лбу Нагито и, погодите, Хаджимэ включил камин сам? Здесь вдруг стало намного жарче, чем помнилось.       — Я хотел сделать чай, — повторяет он. Это всё, что он хочет сделать, и Хаджимэ, наверное, не расслышал его с первого раза. Иного объяснения нет: Хаджимэ ведь никогда не игнорирует его фразы. — Пойдёшь со мной?       Вот только в ответ он получает странный взгляд, который ясно даёт понять: Хаджимэ, похоже, и в первый раз всё услышал, и Нагито не нравится колючий холод, режущий лёгкие.       — Я понял. Но ты, кажется, не в том состоянии, чтобы спуститься, хм?       Нагито это кажется почти что оскорбительным, и он надеется, что перекошенное выражение его лица это ясно продемонстрирует. В словах Хаджимэ нет ничего резкого и язвительного — наоборот, они довольно снисходительные и добрые, как тот тон, которым мать разговаривала с отцом, или как тот, который он слышал в ночных телеспектаклях, — но намёк всё равно задевает. Он бывал в таком состоянии гораздо чаще, чем Хаджимэ может себе представить, и никто никогда его не останавливал.       — Всё нормально, — настаивает он, будто его заклинило. От этого маленькая складка между бровями Хаджимэ проседает ещё глубже, и Нагито не нравится, что это происходит по его вине.       — Чиаки принесла ромашковый чай, а я его ещё ни разу не пил.       — А хочешь, я тебе сам его заварю?       Нагито, кажется, ловит паузу между словами, словно Хаджимэ обдумывает все свои слова, прежде чем произнести их, но полной уверенности в этом нет. За последние несколько часов всё как будто слилось воедино.       — Ты не должен этого делать, Хаджимэ, — усмехается он. Или, как минимум, думает, что выходит ухмылка, но то, как напрягаются его щёки и растягиваются губы, подсказывает, что получилась скорее гримаса. Просто стыдно думать, что Хаджимэ предлагает сделать нечто подобное по доброй воле. Слишком похоже на заботу о чужом комфорте — предположение давит.       Пока Хаджимэ не стискивает челюсть и не складывает руки на груди, отвечая простым «если не заварю, мне придётся иметь дело с тобой, упавшим в обморок прямо на кухне», — сразу становится легче от вывода, что Хаджимэ избавляет себя от лишней мороки, а не возится с Комаэдой. Если в его груди и проклёвывается крошечное зёрнышко разочарования — что ж, он зарывает его поглубже и делает вид, что ничего нет.       — Кроме того, я хочу, — небрежно продолжает Хаджимэ. Он всё ещё сидит на корточках, одной рукой придерживая Нагито за затылок, другой убирая прилипшие пряди волос с его лба. Он не смотрит Комаэде в глаза, и, наверное, Нагито мерещится, что лицо Хинаты самую малость розовеет.       Надо что-то ответить. Момент кажется поворотным, и всё в его мыслях прямо-таки кричит ему сделать хоть что-то, а не сидеть с открытым ртом. Вот только он не может придумать ничего вразумительного, а лицо Хаджимэ так близко, что, подайся он вперёд и наклони голову под нужным углом, то можно было бы...       — Может, сходишь в душ? То есть... не т-то чтобы я думаю, что тебе нужно, просто наверняка было бы хорошо освежиться после того, как столько потел, да? Плюс так ты расслабишься, а я пока сделаю чай, зная, что ты в порядке.       И, ну, вот и всё, не так ли? Хаджимэ отстраняется — после того, как произносит самую длинную скороговорочную фразу, какую Нагито только слышал от него, — и глубоко вздыхает, проводя рукой по собственным волосам. Нагито становится немного больно, когда он думает о том, как сильно наслаждался ощущением этих пальцев на коже: успокаивающие, заботливые — они заслуживали куда больше эпитетов, которые сейчас, увы, не приходят на ум.       — Было бы замечательно, — таков его простой ответ.       И, опять-таки, он не лжёт. Было бы замечательно, но, конечно, было бы ещё чудеснее, останься Хаджимэ с ним на весь день, предпочтя лечь в постель и гладить его по волосам до тех пор, пока они оба не уснут. Что-то выдранное прямиком из клишированных любовных романов, которые Нагито тайком любит читать.       — Хорошо, — Хаджимэ практически сияет. Он встаёт и хлопает в ладоши перед собой. — Хорошо. Так мы и сделаем.       Возможно, слово «мы» влияет на Нагито сильнее, чем он готов признать, потому что на его лице внезапно расплывается улыбка, исполненная слишком сильного ликования по такому поводу, как ванна. Хаджимэ это никак не комментирует — просто берёт его за руку и дарит ему смущённую улыбку, когда Нагито пошатывается и его приходится ловить за локоть.       — Мне нужно взять одежду, Хаджимэ, — тихо замечает он, и цвет, заливающий щёки Хаджимэ, рассыпающегося в извинениях за недогадливость, стремительно пополняет список порочных удовольствий Нагито.       Хаджимэ достаёт из шкафа его халат — синий, с шёлковым поясом и белой пушистой подкладкой. Затем он берёт Комаэду под руку и ведёт в ванную, сидит рядом, пока ванна не наполнится до достаточного уровня и не перестанет быть кипятком. Он вникает в каждое слово Нагито, когда тот объясняет, где лежит та самая ромашка, и даже записывает, чтобы не переспрашивать, — такая мелочь, а у Комаэды от этого голова кругом в самом лучшем смысле.       И затем, в какое-то выпавшее из памяти мгновение, Хаджимэ уже нет в комнате, а сам он сидит в ванной один, водя пальцами по гладкой поверхности воды. Часть его души — куда большая часть, чем он мог бы признать, возможно, — желает, чтобы Хаджимэ остался здесь. Было бы так хорошо свернуться калачиком на груди Хаджимэ, сидеть в воде и согреваться. Согреваться во всех возможных смыслах, чувствуя себя при этом в безопасности.       Нагито закрывает глаза на минуту, намылив мочалку. Он устал, а так как на то, чтобы заварить чай, всё равно нужно какое-то время, у него есть несколько свободных минут. Кажется неправильным, что он тут расслабляется, в то время как Хаджимэ что-то делает для него, но... Хаджимэ ведь сам захотел, а Миайя говорила, что ему нужно научиться позволять людям быть с ним добрыми. Так что он закрывает глаза на минуту — точнее, на сильно растянувшуюся минуту, — потому что следующее, что он слышит — стук Хаджимэ в дверь.       — Нагито? Всё хорошо?       Раздаётся звук шуршащей ткани, словно Хаджимэ вымещал свои чувства, сжимая что-то.       — Да, — отзывается он слегка дрожащим голосом. Вода понемногу остывает, и на поверхности её выступает мыльная неровная полоса — след маршрута упавшей и поплывшей восвояси мочалки.       — Как скажешь, — Хаджимэ не слишком верит, судя по голосу, но Нагито слышит, что он всё равно отходит от двери. — Всё уже готово и ждёт тебя.       — Спасибо.       Если напрячь слух, застыть и унять руки, нервно шарящие в воде, можно услышать, как Хаджимэ вновь устраивается в кресле. Доносятся слабые звуки музыки, сопровождающие загрузку чего-то на телефоне — должно быть, какой-то игры. Это странное чувство — во всяком случае, оно начинается как странное, а постепенно перерастает в уютное, — думать, что Хаджимэ здесь, у него дома, ждёт, пока он закончит принимать ванну, чтобы вместе попить чай. Это до неправдоподобия по-домашнему; Нагито даже и подумать не смел, что сможет испытать это на себе.       Он от этого в восторге, но в то же время и жутко напуган. В его случае ничто подобное — хорошее — не длится долго, так что остаётся лишь вопросом времени, как скоро всё пойдёт прахом. Мысль сдавливает грудную клетку, загоняет угол, зажимает в тиски, поэтому он пытается думать о чём-то другом: о том, как волосы липнут к лицу, как розовеет его кожа от жара ванны, о том, что мочалку уже не видно под пушистой белой пеной. Ему нужно помыть голову и обсохнуть, а потом можно уже и посидеть с Хаджимэ у камина. Всё будет хорошо, как минимум сегодня, и это всё, на чём нужно сосредоточиться.       Но, когда он запрокидывает голову, делается страшного от того, как быстро вода заливает уши и лоб. Ему нужно намочить волосы, и так вроде бы проще всего, но ощущение поразительно схоже с чувством утопления. Как в тот раз, когда он упал в океан, только хуже: сейчас рядом с ним нет Хаджимэ, готового вытянуть его.       Вода плещет на плитку, когда он рывком выныривает, судорожно глотая воздух. Выходит так громко, что Комаэда почти уверен: Хаджимэ вполне услышал это даже через закрытые двери. На одну напряжённую секунду Нагито представляет, как жалко бы всё выглядело, ворвись Хаджимэ сюда сейчас: глаза Комаэды широко вытаращены, руки крепко вцепились в бортики ванной — при том, что вода едва доходит до груди.       Руки дрожат, когда он тянется за шампунем и кондиционером. Они отвлекают внимание: теперь они, мокрые и скользкие, служат напоминанием о том, что он здесь вовсе не для мечтаний наяву. Он выдавливает сначала одно, затем, помедлив, добавляет другое, растирает их меж ладоней вместе, пока розовая пена не начинает течь по запястьям. Всё вокруг наполняется ароматом сакуры и ванили; пальцы в волосах грубовато цепляются за узлы и тянут, дёргают их, чтобы пряди поддались. Но это ничего — это напоминание о том, где и с кем он находится. Да и не то чтобы имело смысл панькаться с собой и своими волосами — с ними проблемы были всегда.       Вода продолжает остывать, и Нагито жалеет, что у него под рукой нет телефона, чтобы проверить, сколько он уже тут торчит. Он давно в несколько раз превысил время, которое необходимо для купания, но от мысли о том, что ему придётся вновь окунуть голову, горло сжимается практически до удушения. Проще заверить себя, что он лишь осторожничает, ведь боится того, как мир плывёт и кружится от резких движений, и считает, что куда безопаснее лить воду на голову пригоршнями. Дышать при этом трудно — вода ручьями с бурным теченьем льётся по лицу, смывая шампуни, унося пену, обжигая глаза и склеивая губы липкой плёнкой, — но это всяким лучше, чем иначе. Исключительно лучше.       Трудно сказать, в какой именно момент волосы становятся чистыми — и становятся ли вообще. Он убеждает себя, что главной целью было попытаться, и ему почти всё равно. Вокруг вновь слишком горячо, и это мешает сфокусироваться. На задворках разума он понимает, что вода уже давно остыла, но, когда он проводит мочалкой по рукам, на коже остаются раскалённые белые полосы. Что-то густое — приторное, липкое, тягучее, и всё то, что Мацуда характеризует как олицетворение описания тревожности из учебных пособий, — сбивается в лёгких. Он ненавидит то, как плохо и болезненно себя чувствует, и ему страшно. Так легко забыть, что его жизнь — сплав собственной удачи и упорства Мацуды.       Он напоминает себе, что давненько не был у врача. Просто... всё шло хорошо. Он провёл выходные с Хаджимэ, возле бассейна хорошо принялись новые цветы, а эскиз картины, который он набросал, выглядит многообещающе. Ненасытным быть нельзя — у него ведь так много всего хорошего, вот только...       Вот только это несправедливо. Он наконец-то нашёл кого-то, кому он понравился, кто хочет быть рядом с ним, и несправедливо, что это будет отнято.       «Жалость никого не красит», — с горечью напоминает себе Нагито и вспоминает о Джунко. О том, как она бросила ему именно это, развалившись на диване и всё время пялясь на свои блестящие, смертоносные ногти, а не на него. Резкий ветер тогда жёг щёки, вытягивал влагу, и он никогда не забудет этого чувства — холодного по многим причинам.       Холодного, как вода — и чай, если он не выйдет отсюда в ближайшее время. Прошло сильно больше получаса с того момента, как Хаджимэ провёл его, а значит, Нагито — ужасный хозяин.       На маленьком симпатичном пуфике, стоящем около ванной, аккуратно сложено полотенце. Как в спа-салоне, маленький тайный уголок, где можно поставить свечи, книги и тарелочки с закусками, пока он принимает ванну. Иногда он сворачивает полотенца валиками, чтобы придать им более изысканный вид, но после предыдущего купания чистых не осталось, а сегодня он не собирался тратить на это силы.       Он вытягивает пробку, слушает расслабляющее бульканье утекающей воды, и встаёт, только когда показываются кончики пальцев. Они сморщены, как и подушечки пальцев рук.       Первым делом нужно высушить обмякшие волосы, с которых на кафель капает вода. Быстрое растирание доводит до головокружения, и Нагито приходится прижаться к раковине и стоять так, пока оно не пройдёт. Хорошо, что зеркало запотело, — не придётся видеть в насколько, несомненно, ужасной он форме.       Как только кружение отпускает и он способен стоять прямо, не боясь опрокинуться, наступает черёд рук и ног. Слишком легко нащупать кости под кожей. Кожа не пружинит, если даже сильно надавить, а бёдра потеряли в полноте — не до скелетной худобы, но всё же. От этого становится самую малость печально.       Однако халат всё это прячет; большой и пушистый, он плотно окутывает Нагито, так что тот забывает о грусти. Ему нравится цвет, да и длина в самый раз — до середины икр.       Бабочки порхают в глубине его живота, когда он осознаёт, что Хаджимэ увидит его таким — обнажённым, если не считать пояса, туго затянутого на талии. Нагито не кажется, что это как-то отличается от всего, что было раньше, но в этом всё равно есть нечто гораздо более интимное. Они в его доме, в его спальне, и он не до конца привык к первому — что уж там говорить о втором.       Хотя он не может расстраиваться из-за этого. И, если честно, не расстраивается. Он сам пригласил Хаджимэ, но ему не по себе от мысли, что он откроет дверь, а за ней кто-то будет — кто-то, терпеливо его дожидающийся, — а не просто пустая комната. Что ж, Нагито это даже нравится. Очень даже нравится.       Что, кстати, здорово подстёгивает уверенность в себе. Состояние его волос и бледность щёк на мгновение забываются, когда он стряхивает с себя всё напряжение и тянется к дверной ручке. В прихожую он выплывает в клубах пара, и, хоть он и ожидал этого, вид русых волос и подтянутой фигуры с загорелой кожей заставляет его сердце биться чаще.       — Я уж думал, ты там заснул, — говорит Хаджимэ. Его ноги перекинуты через подлокотник кресла так, что он сразу сидит лицом к двери — не приходится поворачиваться, когда Нагито выходит из ванной.       — На минутку так и было, — со смехом признаётся Нагито. Под взглядом Хаджимэ он поплотнее запахивает халат на груди. Странно, что кто-то видит его таким, но, вероятно, за выходные он проявил к Хаджимэ куда больше инициативы, подогретый остатками шампанского в организме и перспективой разделить с ним постель. Это было приятно — хотелось бы повторить вновь.       Нагито успевает сделать всего три шага по гостиной, как вдруг в груди что-то колет, а дыхание перехватывает на вдохе. Всё начинается с хрипа, а заканчивается омерзительным, выворачивающим кашлем, от которого он почти рвёт. Стыдно, что Хаджимэ пришлось стать свидетелем этого зрелища, стыдно даже в тот момент, когда он сгибается пополам, одной рукой вцепившись в колено. Неизбежный жар стыда пробегается ползёт по шее, заливает лицо, и он уже знает, что безбожно раскраснелся.       — Ну, это неплохо, да? — встревает Хаджимэ, и Нагито от неожиданности вздрагивает и вскидывает голову, лицо его искажается в настороженном любопытстве. — Ванна, наверно, всё размягчила. Я примерно на это и рассчитывал. — И он одаривает Нагито той самой наглой усмешкой, от которой делается чуточку легче — по крайней мере достаточно, чтобы дойти до другого кресла и упасть в него.       — Прости, что так долго, — голос Нагито срывается на очередной приступ кашля, однако на этот раз он немного спокойнее относится к тому противному хриплому звуку, который издаёт.       — Не переживай. Чай остыл? Могу подогреть.       Нагито этого не хочет: не хочет, чтобы Хаджимэ опять уходил, поэтому делает глоток и говорит, что всё в порядке, даже несмотря на то, что напиток еле тёплый. Придётся просто пить быстро — делов-то.       — Честное слово, он ещё тёплый, — робко добавляет он, заметив, что Хаджимэ всё ещё смотрит на него. Он подтягивает колени к груди и ставит чашку сверху в ничтожной попытке спрятаться.       Хаджимэ ещё секунду изучает его с напряжённым и нечитаемым выражением лица, а затем жмёт плечами:       — Как скажешь.       Однако убеждённым он не звучит. Нагито от этого ещё глубже вжимается в кресло и делает очередной большой глоток из чашки. Он не лжёт: чай прохладный, но не холодный, и наслаждаться им это никак не мешает.       — Просто чтобы ты знал: мне не тяжело сделать что-то для тебя, Нагито.       Хаджимэ говорит это так невозмутимо. Он даже не смотрит на Комаэду, похоже, будучи увлечённым текстом, который строчит на телефоне. Нагито мог бы и расстроиться, если бы не был так рад, что Хината не заметил, как он чуть не выронил свою чашку. Этот день полон первых разов во многих смыслах; лидером списка является то, что впервые за долгое, очень долгое время кто-то остался рядом с ним. С тех самых пор, как он стал отпетым сиротой.       Как и на большинство из того, что Хаджимэ сегодня сказал, Нагито почти не знает, как реагировать. Он внимательно изучает содержимое своей чашки, почти тыкаясь в неё носом, притворяясь, что всецело поглощён тем, как сахар превращает жидкость в кружащуюся галактику.       — Ты не против, если я зажгу камин? — вот что он наконец выдаёт на резком выдохе. Хаджимэ отвечает, что вовсе не против и что ему вообще не нужно спрашивать разрешения в собственном же доме, — от этого самую малость легче.       Хаджимэ не смеётся, когда он щёлкает выключателем. Он не задаёт вопросов и вообще никак не комментирует это, кроме как довольно уместным «так уютно», когда пламя оживает.       И Нагито соглашается. И впрямь уютно.

* * *

      Уже девять, и Нагито порядком устал. Он хочет спать, но ещё больше хочет, чтобы Хаджимэ остался.       Они перебрались в гостиную, и спустя добрых десять минут мягких и вежливых препирательств Нагито уступает и пристраивается под вытянутой рукой Хаджимэ.       — Я тебя заражу, — шепчет Нагито в изгиб его шеи и получает в ответ тихий смешок.       — Не-а. Я силён и здоров.       Он шуточно напрягает другую руку. Оба смеются, и Нагито снова пронзает тоска, тяготящая сердце и сдавливающая лёгкие. Он эгоист, раз ему хочется ночей на диване, обвивающих его рук и кого-то, с кем он сможет разделить свою жизнь до конца своих дней — сколько бы оных ни осталось.       — Хэй, ты в порядке?       Голос Хаджимэ вытягивает его из той пропасти, в которую он упал. Проходит минута, прежде чем он осознаёт, насколько они близко — Нагито практически уткнулся носом в нежную впадину ключицы Хинаты.       — Ага. Просто устал, — шепчет Нагито, и эта правда похожа на ту, что была в ситуации с чаем. Он действительно устал, просто есть ещё кое-что.       — Хочешь спать? Можем досмотреть завтра.       И в этом-то и заключается загвоздка, не так ли? Нагито хочет спать — почти что отчаянно, — но тогда Хаджимэ уйдёт, и завтра он проснётся один, в доме с бесконечными коридорами, в которых нет никого, с кем можно было бы поговорить.       Слова слетают с губ прежде, чем он успевает их осознать:       — Нет, я... я не хочу идти спать, чтобы ты не...       — «Чтобы я не» что, Нагито? — осторожно спрашивает Хаджимэ, когда обоим становится понятно, что продолжения от Нагито не последует. Он пытается подвинуться так, чтобы оказаться лицом к лицу с Нагито или хотя бы иметь возможность разглядеть выражение его лица, но Нагито так искусно расположился под удобным для себя углом, что это становится практически невозможным из-за их позы. Нагито был бы не в силах остановить Хаджимэ, если бы он вздумал бороться настойчивее, но этого не происходит. Нагито кажется, что ему крупно повезло.       Молчание затягивается, и Нагито чувствует себя почти что ребёнком, пусть и пытаясь угомонить гул в голове. Не надо было говорить этого вслух, нельзя быть таким тупым и позволять подобным мыслям даже на секунду всплывать в его гниющем котелке.       — «Чтобы я не» что, Нагито? — вновь пытается Хаджимэ. Его голос по-прежнему мягок, но в нём есть какая-то нотка, которая, Нагито знает, означает, что его терпение на исходе. От этого передёргивает. Нужно хоть как-то закончить мысль и выкрутиться из ситуации, в которую сам себя затянул.       Так что он прочищает горло, поворачивает голову так, чтобы голос не был ещё более приглушённым, и спокойно исправляет положение.       — Ничего. Пожалуйста, забудь. Просто глупость какая-то. — Он делает глубокий вдох. Его слова короткие и отрывистые, совсем не такие, как обычно, и он прекрасно знает, что Хаджимэ это уловит.       Хаджимэ снова смотрит на него. С таким же выражением, как и прежде — расчётливым, оценивающим, словно он пытается дать характеристику чему-то, в чём совершенно не разбирается.       Наконец, спустя, наверное, меньше пяти секунд, показавшихся десятью минутами, он произносит:       — Мне не нравится вариант, что ты будешь тут один, пока болеешь. Вдруг тебе ночью что-то понадобится?       Нагито почти смеётся. Почти, потому что боится прозвучать так же помято и ничтожно, как чувствует себя на самом деле. Воспоминания накатывают разом: пустая постель родителей, он сворачивается калачиком на их одеялах раз, другой, десятый и бог весть какой по счёту — запах давно выветрился. Он играет в доктора в четыре утра с детским термометром и слишком яркой вкладкой браузера на экране.       — Я справлюсь, Хаджимэ, — шепчет он. — Тебе не стоит беспокоиться.       Он пытается выдавить из себя свою лучшую улыбку, но ничего не получается: она крошится с лица так же быстро, как и появляется, и вот Хаджимэ наклоняется и снова заключает его в объятия.       — Мне не нужно беспокоиться, — тихо потягивает Хаджимэ ему на ухо уже в третий раз за сегодняшний день. Нагито начинает догадываться, что это не просто случайность. — Я хочу. Ладно, Нагито?       И он только и делает, что оторопело кивает. Слова не укладываются в голове должным образом, и он мысленно повторяет их вновь и вновь, пока они не начинают звучать искажённо.       — Я не обижусь, если ты захочешь вернуться в общагу, — слабо бормочет он — исключительно потому, что чувствует себя обязанным это сказать, а вовсе не потому, что хочет этого.       Но Хаджимэ только фыркает и прижимает его крепче.       — С чего бы мне хотеть быть там? Да, конечно, я прямо мечтаю слушать храп Казуичи вместо того, чтобы провести спокойную ночь тут, с тобой.       Итак, они идут в постель в полдесятого — ровно — и Хаджимэ располагается в той же комнате, что и в прошлый раз, — невыносимо далеко от Нагито. Его это чуть огорчает, хотя, судя по взбалмошному, почти тоскливому взгляду Комаэды, который он бросает перед тем, как они расходятся, — не только Хинате от этого нехорошо.       — Уверен, что тебе хватит одеял? Или, может, солнце бьёт в окно утром? Я видел, что занавески не очень спасают, и мне бы не хотелось, чтобы ты из-за этого слишком рано встал.       Солнце встаёт не с той стороны — Хаджимэ это знает, а ещё знает, что об этом прекрасно осведомлён Нагито, учитывая, что он не говорил ничего подобного в прошлую их ночёвку. Он не совсем понимает, для чего Нагито это делает — пусть это довольно очаровательно, хоть и чуточку тревожно. Может, он просто хочет растянуть совместное время, или лихорадка погружает его в более глубокий бред, чем ему казалось. Нагито не позволил Хаджимэ сделать больше, чем измерить ему температуру, да и то он вынул градусник изо рта прежде, чем тот успел пискнуть. Хаджимэ изо всех сил старается не беситься, но это становится всё труднее с каждым разом, как Нагито отказывается от его заботы. Хаджимэ напоминает себе, что Комаэда не привык к заботе о себе, и эта мысль саднит не хуже свежего пореза.       — Я-то буду в порядке, — заверяет Хаджимэ, а затем, не удержавшись, добавляет: — А вот ты?       Нагито застывает — явно расстраивается. Его губы растягиваются в том самом милом «о», которое Хаджимэ уже успел полюбить, а глаза распахиваются шире. Они всё ещё стеклянные; жар пятнает щёки неровным румянцем, и выглядит Комаэда завораживающе. Именно так Хаджимэ и понимает, что вляпался по самые уши, но эту мысль можно отложить на другой день.       — Со мной всё будет хорошо, Хаджимэ.       — У тебя ещё и горло болит? Голос какой-то странный.       Нагито не может ничего с собой поделать — он весь сжимается, поражённый скоростью, с которой Хаджимэ наклоняется вперёд, и не успевает опомниться, как вдруг они уже оказываются практически нос к носу. Где-то глубоко внутри надрывается инстинкт, подсказывающий сделать шаг назад, но тут рука Хаджимэ поднимается, прижимается к его затылку, а другая перемещается к основанию горла, и внезапно Нагито не может думать ни о чём, кроме того, как сильно хочется податься вперёд.       — У тебя есть какие-нибудь лекарства? — продолжает Хаджимэ. — Я могу принести, если скажешь, где они. Обещаю.       — Это сейчас было очень неожиданно, — отшучивается Нагито вместо ответа. Получается коряво и вовсе не забавно, но это всё, что он может сейчас предложить. Как объяснить, что с ним всё в порядке, если не считать того, что всё внутри него переворачивается всякий раз, как Хаджимэ проявляет беспокойство? Или вообще когда он открывает рот?       Но Хаджимэ, кажется, недоволен отсутствием ответа по теме, поэтому Нагито спешит исправиться:       — С горлом всё нормально.       Он смотрит на него с недоверием и долей скептицизма. Между бровями Хаджимэ вновь залегает складка, и Нагито вновь немного ненавидит себя за то, что это происходит по его вине.       — Как скажешь. Но... — тут он делает паузу, меняет положение рук так, чтобы они оказались заключёнными в объятия друг друга. — Если тебе что-нибудь понадобится, разбуди меня. Договорились?       Он ждёт ответа — полноценного, вслух, потому что кивком головы тут не обойдёшься. Сказать «да» трудно, но ещё труднее вырваться из объятий мгновение спустя. Хаджимэ окидывает его последним долгим взглядом, прежде чем пожелать спокойной ночи. И вот, он в коридоре, за углом, а после и вовсе скрывается из виду.       Простыни немного холоднее, чем обычно, когда Нагито ложится спать. Благодаря Хаджимэ ему не нужно беспокоиться о том, чтобы задёрнуть шторы, камин тоже выключен — опять же, спасибо Хаджимэ, — и Нагито слегка улыбается при мысли о том, что этот человек прочно входит в его жизнь.       Простыни немного холоднее, чем обычно, но он улыбается, пока тело привыкает. Глаза легко закрываются, и, да, он предпочёл бы, чтобы Хаджимэ был здесь, рядом с ним, прижимая к себе, но так тоже хорошо. Хаджимэ всего в нескольких дверях от него, он не ушёл, и это главное.

* * *

      Ночью гремит гроза — потому что, разумеется, иначе и быть не могло.       Дождь хлещет в окна тысячей крохотных иголок, отбивая ровный ритм, который мог бы быть успокаивающим, если бы Нагито не сидел в постели, судорожно пытаясь отдышаться от остатков кошмара. В голове шум, дребезжание, его мутит, он не может понять, на какой части кровати он находится, не может понять, что освещает балкон короткими вспышками. Он словно плывёт, снова тонет в океане и не различает, где кромка, куда всплывать.       Снились родители. Не в самолёте, а в дне после похорон, когда он оббежал все комнаты в доме и не нашёл их. Ему было восемь, и он уже тогда всё прекрасно понимал; теперь ему двадцать три, и он понимает всё ещё лучше, но бешеный стук сердца выдаёт, как сильно это до сих пор ранит. Может быть, дело уже не столько в родителях — во всяком случае, эта тоска уже поутихла, — сколько в одиночестве. В ужасающем ползучем чувстве того, что он никогда ни с кем не будет достаточно близок, не достигнет того, к чему так отчаянно стремится.       Возможно, именно поэтому он встаёт с постели, едва не спотыкаясь о край одеяла, сброшенного на пол, и вздрагивает от раскатов грома прямо за окном. Дверь открывается с трудом, и в итоге он почти что срывает её с петель — по крайней мере, ему так кажется. Хотя где-то в глубине подсознания Нагито знает, что у него просто нет физических сил для этого.       Подсолнухи в прихожей отбрасывают рваные тени от света, проникающего под дверь. В этой комнате нет окон, ориентироваться больше не на что, поэтому Нагито закрывает глаза и шаркает вдоль стены к двери. Он чувствует себя глупо и, скорее всего, выглядит так же, но смотреть на столик, одиноко стоящий в такой огромной комнате, почему-то невыносимо тяжело.       Нагито толком не знает, куда идёт. Но в то же время как бы и знает, и от этого сердце колотится о рёбра с новой отчаянной силой.       Уже не в первый раз он радуется, что оставил свет в коридоре включённым. В темноте всё выглядит устрашающе: деревянные перила и лестница, ведущая в фойе, пролёт пустого пола перед альковом, выходящим на задний двор, — а сейчас он не в настроении лицезреть ещё и это.       Когда он, спотыкаясь, выходит в коридор, хватка на ручке ослабевает, и дверь закрывается с таким грохотом, какой вполне мог бы разбудить Хаджимэ, будь он поближе. Возмутительная какофония разлетается по всему безмолвному дому, но почему-то от неё легче. Большую часть времени Нагито живёт тихо — он не из тех, кто любит шуметь.       В голове крутится слишком много всего — всё слишком сложное, чтобы разбираться сию секунду, и почти ни одна мысль не отличается связностью и чёткостью. Утром надо позвонить Мацуде, присмотреть диван на балкон и...       Он больше не у своей спальни. Словно внезапно впав в забытье, Нагито не может выудить из памяти момент, как он прошёл по коридору. Сон как рукой снимает, сначала постепенно, затем резко, стоит ему осознать, где он находится и что он делает: кулак занесён непозволительно близко к свежевыкрашенной двери перед ним.       Он у комнаты Хаджимэ. В какой-то бесноватый час ночи и без какой-либо веской причины для беспокойства.       Пол в некоторых местах поскрипывает — эту особенность Нагито специально сохранил даже после того, как переложил дерево, несмотря на косые взгляды подрядчиков, — потому что так ему по-домашнему уютнее. Без этого кругом слишком тихо — даже малейший шум иногда в радость, как бы жалко ни звучало. Он просто надеется, что скрип не настолько громкий, чтобы разбудить Хаджимэ, заставить его выйти в коридор и увидеть Нагито, стоящего за дверью, подобно какому-то психу. Ведь так оно есть, правда? Жутко и грустно то, как он бежит за утешением после кошмара, как маленький ребёнок.       — Было бы неправильно, если бы кто-то вроде меня потревожил Хаджимэ, — шепчет он себе и призракам прошлого, всё ещё витающим в ночи. В этой части коридора свет не горит. Здесь всё по-другому: темно, промозгло и, что наиболее важно, одиноко.       Рука Нагито обмякает и падает с каким-то обречённым шлепком. Он едва ощущает её на шелковистой ткани пижамных штанов. С поникшей головой и глубоким вздохом, сотрясающим лёгкие, он, должно быть, похож на какого-то донельзя драматизирующего актёра — на персонажа с разбитым сердцем, ожидающий облегчения, которое должно вот-вот наступить, нужно лишь дождаться нужного момента.       Только вот он не актёр, не герой романа, и никто не придёт, чтобы подхватить его на руки и расставить этим всё на свои места. Нужно взять себя в руки, вернуться в спальню и наблюдать за восходом солнца над верхушками деревьев, как он обычно делает.       Что-то остаётся неизменным. Солнце. Океан. То, что он испытывает прямо сейчас.       Половицы вновь скрипят, но он не шевелится. Сердце подскакивает и застряёт поперёк горла, и он застывает, всё ещё вялый от вируса, который его мучит. Однако паника ни к чему не приведёт, к тому же, возможно, ничего и не случилось. Может, это сквозняк, рвущийся из окна, которое по ошибке оставили открытым, или, что более вероятно, просто игра его воображения. Никто не крадётся к нему вдоль коридора, а к двери Хаджимэ он уже стоит спиной. Так что, если это не оттуда, он...       Но звук раздаётся вновь, вместе с другим шумом: безошибочно определяется шлёпанье босых ног и шелест открываемой двери.       — Нагито?       И весь мир замирает.       И, возможно, он позволяет себе издать очень пронзительный и очень позорный взвизг. И, возможно, спотыкается о свои собственные ноги, когда вздрагивает всем телом и разворачивается, но Хаджимэ ловчее и бодрее, так что его ловят прежде, чем происходит хоть что-то. Нагито лишь надеется, что Хината не чувствует, как сильно стучит его сердце, — это было бы позорнее всего вышеперечисленного.       — Что ты здесь делаешь, Нагито? — спрашивает Хаджимэ, и голос его, да, сонный, но в то же время такой... такой мягкий. Будто он просто встревожен и ни капли не зол, что его разбудили.       — Как ты узнал, что я здесь?       Хаджимэ выпрямляется сам и помогает Нагито встать ровно, но хватку на чужих плечах не ослабляет.       — Услышал, — прямолинейно заявляет он, и Нагито рад, что в темноте не видно, как он краснеет. — Точнее, сначала я проснулся от грома. А потом услышал скрип, а потом — как ты что-то сказал, вот и вышел проверить.       Он оглядывает Нагито.       — Я подумал, что ты сильно разнервничаешься и не зайдёшь, поэтому вышел сам. Что случилось?       — Я...       Голос Нагито надламывается в нечто жалкое, не успев выдать и одного нормального звука. Его челюсть захлопывается в робкой попытке удержать слова, стоящие за случившимся: как он проснулся, испуганный и одинокий, и вспомнил, просто интуитивно, что Хаджимэ здесь. Как он не хотел его беспокоить, но что-то внутри подсказало, что это сделать можно. Что Хаджимэ не рассердится.       Он не чувствует, но его лицо, должно быть, искажается во что-то огорчённое, потому что внезапно Хаджимэ втягивает его в комнату. Или, скорее, ведёт — одними невесомыми прикосновениями к руке и ласковыми словами в самое ухо, которые слишком нечёткие для Нагито, чтобы их осознать. Они идут к кровати бесшумными шагами; сейчас Нагито не слышит скрипа половиц, но он не особо-то и прислушивается.       К тому моменту, как они добираются до кровати, зрение привыкает к темноте и даёт различать очертания — Нагито почти ясно видит, как Хаджимэ отворачивает одеяло пошире, освобождая ещё одно место.       — Если хочешь, — он делает неловкий жест в сторону постели и слегка склоняет голову.       И Нагито хочет — так отчаянно хочет, что пальцы колет, а горло жжёт, зудит, — но всё ещё колеблется. Это незрело, и часть его ждёт неизбежного момента, когда Хаджимэ отменит приглашение и злобно посмеётся над ним в той жестокой манере, к которой Нагито привык от других. Наверняка это сон, и он вот-вот проснётся, запутавшись в одеялах в тёмной комнате, где нет никого, кроме теней, — никто не спасёт и не утешит.       Когда он возвращается в реальность, Хаджимэ сидит на краю матраса, задержав пальцы на сгибе запястья Нагито в явном непонимании, что будет лучше: отпустить его или удержать.       — Давай, — настаивает он. Тихо, ласково, будто на чуждом языке — Нагито с непривычки почти сразу же ныряет в постель. Они немного возятся, прежде чем устроиться под одеялом — Хаджимэ перебирается на дальний край, чтобы Нагито не пришлось много двигаться.       — Так нормально, да? Ты не против? — снова спрашивает Хаджимэ. Он взбивает подушки под их головами, перекладывает их у изголовья, как детали пазла. Нагито понимает, что за этим кроется нервозность, вызванная им же. Он ведь всё ещё ничего не сказал.       — Да. Нормально.       Его голос тихий, хрупкий и чуть-чуть пустоватый, но он хотя бы слышим.       — Может, мы... — продолжает он нерешительно, — можно мы...       «Полежать в обнимку» — вот что он хочет сказать, но слово заменяется жестом. Слишком страшно произносить такое вслух.       — Да, — шепчет Хаджимэ в ответ. — Да, можно.       Так они и засыпают в кольце рук друг друга: голова Нагито прижата к бьющемуся в ровном ритме сердцу Хаджимэ, а дыхание Хинаты скользит по его волосам. Мягко, мило и непосильно нежно.       Только на грани сна, застряв на полпути к миру сновидений, он осознаёт, что Хаджимэ не переспросил, из-за чего он сюда пришёл.       «Хаджимэ было не важно это, — определяет его сонная, довольная часть. Разуму не хватает сил, чтобы придумать безрадостное пояснение и накрутить себя им. — Он просто рад, что ты здесь».       И едва ли не впервые Нагито в это верит.