Of College Loans and Candy Kisses

      Доктор Яске Мацуда, несомненно, самый пугающий человек из всех, кого Хаджимэ когда-либо встречал.       В дом он входит по-хозяйски, словно проделывает это в тысячный раз, чеканным шагом направляясь к гардеробу не разуваясь.       — Э-э, он наверху, — нескладно бросает Хаджимэ, замерев у дверного проёма. Нагито, отдыхающий сейчас в своей комнате, проснулся в состоянии немного хуже вчерашнего, и они решили — по большей степени благодаря неумолимому напору Хаджимэ, — что Нагито нужно показаться врачу. Только вот Хаджимэ не ожидал такого.       Мацуда удостаивает его разве что косым взглядом, но и этого хватает, чтобы Хаджимэ вздрогнул и весь подобрался.       — Я в курсе, — холодно роняет он.       А затем проскальзывает в ванную комнату на первом этаже, почти захлопывая за собой дверь, и чем-то шуршит там, копаясь в сумке. Спустя несколько минут он появляется в совершенно другой одежде: не в костюме с галстуком, в которых зашёл, а в тёмно-синей хирургической робе. На шее петлёй болтается стетоскоп с крошечным брелоком на пружинке. «Персонаж из манги», — соображает Хаджимэ и невольно выдаёт малюсенькую улыбку.       — Я не могу рисковать, распространяя микробы из своего кабинета. Это совершенно очевидно.       Хаджимэ требуется несколько секунд, чтобы понять, что к нему обращаются: сильно увлёкся разглядыванием брелока и раздумьями о том, что побрякушка служила чем-то сглаживающим пугающий образ Мацуды — с этим она, правда, не справляется. Он пялился прямо на доктора, и Яске этому вниманию явно не особо рад.       — Извините. Я смотрел на, э-э… что это у вас на стетоскопе? — Он звучит глупо, безгранично глупо — щёки заливает краска.       Мацуда одаривает его странным взглядом, уже поставив ногу на нижнюю ступеньку лестницы:       — «Comic PonPon», — говорит он кратко, словно это всё объясняет. Хаджимэ, впрочем, слышал об этом журнале и раньше, поэтому кивает, закусывает губу и ждёт, пока Мацуда отведёт взгляд.       — С Нагито всё будет в порядке?       — Для начала мне нужно его осмотреть, не так ли? — парирует Мацуда, но взгляд его слегка смягчается. Точёный угол подбородка, словно он всё это время сжимал зубы, расслабляется. Теперь он выглядит не столько сердитым, сколько лишь обеспокоенным — как будто он лишается сна от мысли, что Нагито простыл.       В глубине Хаджимэ что-то ворочается, сжимает лёгкие до головокружения. Он думает о рубашках на пуговицах в комнате наверху, об игровой приставке в комнате за углом, о манге, которую видел в кабинете Нагито, но на которой особо не зациклился. Он думает о том, как комфортно Мацуда себя здесь чувствует, о том, что ему известно, где что находится.       О том, что Нагито написал Мацуде — не позвонил, — и ему абсолютно не нравится картинка, складывающаяся где-то на задворках сознания.       — Выглядишь так, словно сейчас упадёшь. Может, сядешь? — голос Мацуды вновь холоден, а взгляд остёр. Хаджимэ никогда не был жестоким человеком, но сейчас он вполне отчётливо воображает, как хватает Мацуду за воротник робы, подтягивает к себе и ломает ему нос.       — Нет. Я в порядке. — Собственный голос становится таким же ледяным. — Вам стоит подняться к Нагито.       — И я о том же.       После этого Мацуда отворачивается, поудобнее перехватывает ручку сумки и даже не уточняет, где находится комната Нагито. Боль в желудке у Хаджимэ усиливается вдесятеро.       Он решает пробить всю доступную о Яске информацию сразу же, как дверь наверху закрывается, и энергии, кипящей в его жилах, некуда выплеснуться. Ноутбук остался в общежитии, и можно было бы сделать это с телефона, но почему-то Хинате кажется, что Нагито будет не против, если он воспользуется компьютером в кабинете. Это даже будит какую-то нездоровую гордость: Хаджимэ может пользоваться теми вещами в доме Нагито, какими не может пользоваться Мацуда.       «Во всяком случае, ничем из того, о чём известно тебе», — шепчет что-то гнилое в глубине сознания. Хината старательно это игнорирует.       В этот раз, когда он идёт по коридору, рядом слоняются люди. Близится ранний вечер, так что они все заканчивают рабочий день, но видеть их всё равно странно. Где-то на периферии сознания всплывает информация, что у Нагито есть горничные, повара и садовники, ответственный за бассейн, за финансы и ещё, наверное, куча народу, — но совсем другое дело — видеть их воочию. И это лишний раз удручает: они снуют туда-сюда с такой отработанной деловитостью, что сразу ясно: для них это работа, не более того. Не то чтобы Хаджимэ мог их винить — им всё-таки нужны деньги, ну в конце-то концов, — и всё же. Печально и обидно. За Нагито.       Кто-то как раз выходит из комнаты по соседству с кабинетом, когда Хаджимэ подходит к двери. Они кивают друг другу в знак молчаливого приветствия, и Хаджимэ задумывается, знает ли эта девушка, кто он вообще такой. Думает, почему его немного задевает мысль, что, может быть, она понятия не имеет.       Впрочем, неважно. Он проскальзывает за дверь и бросает взгляд на книжную полку слева от себя, видит там мангу: к его большому удовольствию, вовсе не «Comic PonPon», а просто стилизованный фэнтези-роман с изображением рыжеволосого юноши и маленькой брюнетки рядом с ним.       Компьютер на столе почти что внушает ему трепет. Он настолько гладкий, его цена настолько явно заоблачна, что Хината боится даже включить его, чтобы не нанести ему какой-то непоправимый вред. На нём тонкий слой пыли, будто к нему не прикасались неделями, и вдруг Хаджимэ вспоминает бумаги в руках Нагито и его затравленный взгляд в тот первый визит, когда он впустил Хинату сюда. Логичнее всего предположить, что Комаэда абсолютно никого сюда не пускает. Должен же быть у него уголок, который он приберегает для себя одного, а кабинет, полный важных бумаг и с его компьютером, кажется самым вероятным местом, куда не стоило бы ходить посторонним.       Конечно, из этого следует, что Хаджимэ тоже не должен сюда заходить, но он заверяет себя тем, что, раз уж Нагито уже однажды впустил его, то приглашение можно считать долгосрочным. Кроме того, его не интересует ничего, кроме личности Мацуды. Он не станет рыться в ящиках, открывать какие-то файлы на компьютере, и от этого чувство вины чуть притупляется. Совсем чуть-чуть — остальное можно задвинуть в тёмные закоулки своего сознания.       После загрузки компьютер не требует никакого пароля. Это немного беспокоит — он делает пометку поговорить об этом с Нагито, — но в то же время вызывает облегчение. Хаджимэ как-то не задумался о том, как бы он обходил блокировку если бы она была, и вообще, приемлемо ли это. Нет, конечно же, абсолютно нет, неприемлемо, и эту мысль он тоже отбрасывает в дальний ящик.       В любом случае. Открыть вкладку браузера труда не составляет; Нагито не оставил ничего включённым, видимых файлов на рабочем столе нет, так что Хаджимэ гордится собой за то, что выполнил данное себе обещание не подсматривать даже случайно. Он вбивает имя «Яске Мацуда» в поисковую строку с почти чрезмерной силой, и на экране тут же всплывает уйма информации: научные статьи, новостные посты, данные об ординатуре, даже аккаунты в социальных сетях. Всё, что Хаджимэ может показаться интересным, определённо есть среди всей этой информации.       Он кликает на первую ссылку — профиль на сайте, по всей видимости, нынешнего места работы Мацуды. «Главная больница города Това», — гласит надпись наверху, и это уже любопытно: Хаджимэ не знает оттуда ни одного врача, который выезжает на дом. Но главное даже не это: ему не нравится мысль, что всё, что происходит с Нагито, достаточно серьёзно, чтобы для решения требовался госпиталист.       «Может, они как-то подружились», — говорит себе Хаджимэ. Нельзя исключать, что Нагито и Мацуда просто знакомы — через родителей, школу или что-то ещё, о чём Хаджимэ не в курсе, — хотя задней мыслью он понимает, что Нагито как-нибудь бы об этом упомянул. Во всяком случае, Хинате так кажется.       Но эта мысль не приносит успокоения. Напротив, от неё становится лишь хуже, особенно когда Хаджимэ обращает внимание на прилагающуюся фотографию. Это определённо Мацуда — стоическое выражение лица, идеально выглаженный белый халат и всё такое, — но выглядит он молодо. Очень, очень молодо для человека, который, несомненно, отучился без малого десяток лет, и Хаджимэ сам не знает, почему это колет самооценку, и тем не менее.       — Наверное, просто старое фото, — фыркает он себе под нос, почти не веря в это.       Чем дольше он смотрит, тем больше в этом человеке вырисовывается что-то невероятно нервирующее. Он из тех высоких, темноволосых и гениальных красавцев, от которых в бульварных эротических романах все девушки падают в обморок, и, да, вот она — причина, по которой Мацуда вызывает в Хинате такую неловкость. Хаджимэ вспоминает о не очень-то хорошо спрятанных книжицах на углу прикроватной тумбочки Нагито и ругает себя за одну лишь стремительно промчавшуюся мысль. Никакие затаённые фантазии о докторе и пациенте Нагито сейчас не реализует. Он болен, ему нужен осмотр, а Хаджимэ слишком яро раздувает из мухи слона.       И теперь, когда он понял это, нужно двигаться дальше. Здесь не так уж и много информации, кроме общих отзывов, — которые, удивительно, все как один восторженные. Хаджимэ-то думал, что скверная манера общения Мацуды отпугнёт пациентов. Плюс есть скудный раздел «о себе», похоже, написанный явно не рукой Яске. Тон жизнерадостный и бодрый, полный витиеватых выражений и восклицательных знаков, что никак не вяжется с личностью человека, которого Хаджимэ повстречал считанные минуты назад.       — «Доктор Мацуда прислушивался ко всем моим потребностям», — насмешливо читает он вслух, просто потому что может себе позволить. Это полнейшее ребячество расслабляет. — «Он убедился, что я полностью осознаю происходящее».       Это отвратительно шаблонно, и гораздо проще представить, что какого-то бедного стажёра из отдела кадров принудили состряпать и написать это, чем поверить, что Мацуда действительно так заботлив, как единодушно утверждают в отзывах. Хаджимэ просто не может этого принять, хотя, как подсказывает внутренний голос, это может быть просто потому, что он не хочет этого видеть.       Он искусно игнорирует это.       Он уже готов закрыть страницу, когда понимает, что, несмотря на всю свою наблюдательность, он так и не выяснил, чем именно занимается Мацуда. Он врач в больнице и несправедливо хорош собой, но компетентен ли? Достаточно ли обучен? Кроме подозрительно жизнерадостного раздела «о себе», у него нет ни малейшей зацепки касательно того, кто всё-таки такой этот Яске Мацуда на самом деле.       Так что Хаджимэ прокручивает страницу вверх и чуть не пропускает слова «отделение неврологии», напечатанные строгими чёрными буквами прямо под именем Яске.       Сначала от этого перехватывает дыхание. Затем Хината чувствует, как температура тела повышается с ужасающей скоростью, как сердце колотится о рёбра, цепляется за них, а пальцы едва заметно дрожат.       Лёгкие отказываются работать. Следующий вдох обжигает.       — Зачем Нагито невропатолог?       И затем, лишь бы сохранить рассудок, добавляет:       — Нет, они просто друзья. Они просто откуда-то друг друга знают, Мацуда был свободен как раз в нужное время, и то, что он невролог, — лишь совпадение.       Только вот всё равно остаётся какая-то ноющая часть его существа, которая твердит, что верится с трудом. Она припоминает, как пугающе худ Нагито, как легко он начинает задыхаться, и как иногда кажется, что он не совсем в себе. Затем разум рисует Нагито с отсутствующим блеском в глазах, прикованным к больничной койке, опутанный проводами и трубками, тянущимися от него, словно он какой-то подопытный — маленький, хрупкий и совершенно затерявшийся среди ослепительно белых простыней.       Может, именно из-за этого на глаза наворачиваются слёзы. Или по крайней мере взгляд туманится, и Хаджимэ вдвойне рад, что никто этого не видит.       Под адресом места работы Мацуды и его контактным номером телефона есть ссылка, ведущая на упорядоченный список исследований, к которым имел отношение Яске. Половина названий — тарабарщина, в которой Хаджимэ разобраться не в силах, поэтому он пролистывает их, открывая в новых вкладках те немногие работы, что кажутся пригодными для чтения.       «Яске Мацуда, доктор медицинских наук. Главная больница города Това, отделение неврологии», — игла дискомфорта пронзает тело Хаджимэ насквозь, и он спешно пролистывает страницу вниз, пока все слова не оказываются преднамеренно скрытыми. Неприятное ощущение никуда не девается, но ему хотя бы больше не приходится смотреть на первопричину.       Статья оказывается примерно такой же скучной, как и ожидалось. Как раз из серии того, что его профессора обожают задавать в качестве обязательного чтения: все предложения — длинные и извилистые, полные пафосных словечек; страница за страницей статистики, которая для него пустой звук.       Одно он всё-таки выуживает: Мацуда, похоже, проявляет особый интерес к деменции. Это немного успокаивает: деменция — удел пожилых людей, стариков в домах престарелых с тросточками и обувью из добротной коричневой кожи, и уж точно не ярких молодых парней двадцати с чем-то лет с пушистыми белыми волосами и пристрастием к чтению. Это подтверждает его предположение, или, точнее, ту теорию, в которой Нагито по итогу не будет лежать в больнице с инородной дрянью, сжирающей черепную коробку.       В документе, который он бегло пролистал, в общей сложности тридцать четыре страницы, и в памяти Хаджимэ откладываются только цветастые снимки здорового мозга.       «Вот так и у Нагито», — твердит он себе в качестве некоего странного успокоения. — Больше читать незачем».       И он закрывает все вкладки с пеленой, застлавшей глаза; его гипотеза верна: с Нагито всё в порядке, а то, что он только что видел, — своего рода небесная кара за неуместную ревность.       Вот только чем дольше он сидит, тем больше сомнений его гложет. Его так и тянет взбежать наверх, ворваться в комнату Нагито и потребовать ответов, чтобы не ворочаться без сна, разрываясь от заполняющих голову вопросов без ответов и нереальных сценариев. Он хочет знать правду, но боится её. Боится, быть может, что среди рядов и рядов безымянных участников статистики окажется Нагито. Боится, что наткнулся на то, чего его не следовало видеть.       Он должен подчистить всё с компьютера. Удалить любой след, любой намёк на то, что он здесь был. Снова подкрадывается чувство вины — густое и жгучее, — но иного выхода нет, если только он не хочет, чтобы Нагито наткнулся на это в каком-то неуместно скором будущем. А этого он допустить не может. Совсем не может.       Так он и поступает: чистит кэш, историю и всё, что только может, пока на устройстве не остаётся ни следа Яске Мацуды, Главной городской больницы города Това и деменции. Это похоже на место преступления, как будто Хаджимэ должен был надеть перчатки и вытереть всё, чего касался.       — Так я и думала, что ты всё ещё здесь.       Голос — лёгкий, оживлённый и безошибочно женский — проникает в комнату после одного вежливого стука. Этого достаточно, чтобы Хаджимэ подпрыгнул на стуле и начал шарить по столу в поисках мышки, которую от неожиданности отпихнул.       — Ты вчера оставался на ночь? — продолжает Чиаки, проходя в комнату. Она не обращает внимания на перенапряжённый вид Хаджимэ, потому что ей то ли всё равно, то ли она попросту не заметила. Скорее всего, второе, как думает сам Хината.       — Ага.       Это простенький ответ, но он слишком занят второй или уже третьей перепроверкой того, что все доказательства его ревности стёрты с компьютера, чтобы можно было уделить достаточно внимания разговору. Не хватает ещё, чтобы Нанами посмотрела через стол и увидела что-то, что он упустил.       — А сейчас ты занят чем-то по учёбе?       Хаджимэ любит Чиаки. Платонически — той любовью, какая могла бы перерасти в романтическую, но всё так же осталась дружеской, — конечно, но любит. Но только не сейчас, когда чувствует, как мельчайшие капельки гнева всплывают на поверхность, когда она присаживается в стильное кресло в углу комнаты. Рядом с ним стоит лампа — явно для чтения — и Нанами включает её, словно готовится устроиться для долгой беседы. Наверное, так оно и есть, думает Хаджимэ, и с трудом подавляет рвущийся наружу стон раздражения.       — Да, я... — Хаджимэ запинается, оценивая момент и то, что сойдёт за правду. — Перепроверяю кое-что.       Чиаки не полностью приковала своё внимание к нему, и именно поэтому отговорка срабатывает. Она склонилась над своим телефоном, рассматривая что-то, чего Хаджимэ не видит, и становится предельно понятно, что её внимание распределяется более чем неравномерно между содержимым экрана и затеянным ею же разговором.       — Я удивлена, что Нагито пустил тебя сюда, — говорит она через мгновенье, затем умолкает, прикладывает палец к губам и исправляется: — Вообще, нет, не так. Я удивлена, что раньше тебя тут не видела.       Будет немного странно сказать, что Нагито разрешил воспользоваться этой комнатой лишь однажды, и что он принял прошлое приглашение за постоянное, поэтому Хаджимэ просто издаёт какие-то звуки в качестве подтверждения.       — Он сюда никого не пускает?       Он надеется, что вопрос прозвучит уместно для диалога, но нервный смех, вырвавшийся после него, действительно подрывает все старания его перфоманса.       — Не-а. — Она произносит «а» так, что оно, по мнению Хаджимэ, означает «наверняка» или «можешь мне поверить». В его нутре назревает смесь вины и циничной, эгоистичной гордости; первое от того, что он вполне мог сейчас делать что-то, что не понравилось бы Нагито, а второе из-за того, что он каким-то образом добился достаточно хорошего расположения Нагито, чтобы получить доступ к его — теперь уж точно — суперсекретному кабинету.       — Раз так, думаю, я особенный.       — Так и есть, — бесстрастно отвечает Чиаки, и Хаджимэ едва ли не поперхнулся от такого. Он не ожидал этого: ни заявления, ни непринуждённости, ни весёлой музыки мобильной игры, разносящейся по всей комнате.       — Я же пошутил.       Потому что здесь должно быть хоть какое-то пояснение. Он не хочет, чтобы Чиаки подумала, что он настолько поглощён своей личностью, что считает себя кем-то большим для Нагито, чем все остальные. Но в то же время мысль о том, что он и есть кто-то больше, заставляет его чувствовать трепет, будто сердце сжали тисками. Это хорошее чувство, оно полно восторга и счастливых мыслей, и, постойте... может, он действительно хочет, чтобы Чиаки подумала, что за этими словами кроется тот самый подтекст.       — Мгм. — Она всё ещё сосредоточена на своей игре, отбивая пальцами по экрану с какой-то невероятной скоростью и Хаджимэ, возможно — возможно, — лишь немного раздражён тем, что она не услышала его опровержения. Или наоборот, испытывает облегчение. Или что-то между. Всё становится слишком сложным.       — А ты что тут делаешь? — спрашивает он. Вполне справедливо перевести стрелки на неё, как кажется Хаджимэ, учитывая, что её заявление подразумевало, что никому не разрешено находиться тут, включая и Чиаки.       — Что? Оу, — её глаза наконец устремлены в сторону Хаджимэ, и девушка приостанавливает игру. А может и не приостанавливает — с учётом, что музыка всё ещё играет на полную катушку, а персонажи о чём-то без умолку болтают, — но сейчас она сосредоточена на нём, и это единственное, что имеет значение. — Я иногда прихожу сюда для уборки.       И, конечно же, именно в этот момент Хаджимэ замечает волоконную тряпочку для пыли и бутылочку с распылителем высококачественного органического средства для очистки поверхностей, лежащую рядом с её креслом. Жидкость в нём привлекательного лавандового оттенка — такой цвет Хаджимэ бы ожидал увидеть в каком-нибудь фруктовом коктейле с завышенной ценой, который Казуичи заказал бы в баре.       — Логично. — По иронии судьбы, он только что думал о пыли и том, что она может значить, но он решил не озвучивать эту мысль.       — Мгм-м-м, — снова произносит она, и в тот же момент возвращается к своей игре; компьютер Нагито готов к выключению, а Мацуда всё ещё наверху. А Хаджимэ не знает, чем ему занять себя, потому что он внезапно сталкивается со знакомым ощущением непринадлежности к месту, в котором оказался.       Поэтому он поправляет коврик для мыши на столе, стирает пятнышко, образовавшееся на углу монитора, на секунду прислушивается к шелесту деревьев в открытом окне — в общем, делает всё, что угодно, лишь бы отвлечься от слишком сильного ощущения, бурлящего в горле.       Не прошло и трёх минут — хотя кажется, что прошла целая вечность, — как Чиаки вздыхает и откидывается на спинку кресла. Такая реакция, которую Хаджимэ ожидал бы скорее от проигрыша, сопровождается безошибочным звуком внутриигровой шумихи, и Чиаки поворачивает экран так, чтобы он мог увидеть слова «МИССИЯ ЗАВЕРШЕНА», выгравированные золотыми буквами.       — Хотела закончить с этим... — её предложение прерывается зевком, — ...целый день.       — Не было времени?       Хаджимэ всё ещё чувствует себя немного неловко, начиная их разговоры. Это глупо, но ничего не поделаешь. Чувствуется, что между ними лежит пропасть, широкая зияющая пропасть, разделяющая годы, проведённые вместе, и момент их воссоединения. Только вот предельно ясно, что Чиаки не испытывает того же, судя по тому, как легко и беззаботно она вливается в каждый их разговор, и Хаджимэ солгал бы, если бы сказал, что не завидует.       Она позволяет себе ещё разок зевнуть и сползти в кресле:       — Не-а. Весь день бегала.       — Оу. Мы можем пройтись куда-нибудь ещё, если хочешь, — предлагает Хаджимэ, обращая внимание на то, что она выглядит не очень расслабленно.       — Ты здесь уже всё?       Её глаза так открыты и ярки, так наполнены искренним интересом, что Хаджимэ чувствует укол вины, когда думает о сказанной им лжи.       — Да, всё сделал, — он едва ли справляется с неловким комом в горле. У него нет причин чувствовать себя паршиво, но он думает о ревности, сжимающей его внутренности, о том, что он чувствует её из-за Нагито, а не из-за неё, и о том, что ему немного грустно от факта, что всё не так, как было раньше.       — Можем посидеть на террасе. Погода — самое то.       — Хорошо. — Его пальцы дрожат на мышке, когда он отключает компьютер. — Звучит отлично.       Так они пробираются сквозь лабиринты коридоров — молча, потому что Хаджимэ слишком напряжён, чтобы выдавить из себя хоть слово, — к величественным дверям, расположенным в отдельной комнате, и, наконец, к оазису, который абсолютно не соответствует скромному словечку «терраса». Во-первых, прямо посередине расположен бассейн — самый большой из всех, что Хаджимэ когда-либо видел в своей жизни, — с собственным крошечным водопадом и множеством маленьких огоньков на дне.       — Есть ещё и крытый, — упоминает Чиаки, так небрежно и вскользь, будто это разговор о погоде или о том, чем она поужинала. Она проносится мимо него, направляясь прямо к беседке, увешанной растениями в горшках и пышными, ползучими лианами. Уже стемнело, но Хаджимэ всё ещё может различить вдалеке плеск волн, и тут же вспоминает тот противный сайт и фотографию профиля Нагито: его стеклянную улыбку, притуплённый взгляд, его неестественную позу и то, как его пальцы слишком крепко вцепились в уголок книги на коленях. Это было сделано здесь, и он просто уверен в этом.       — Нагито часто развлекается?       Чиаки бросает на него взгляд, наиболее приближённый к тому вопросительному, на который она только способна.       — Нет..? А что, думаешь устроить вечеринку?       Она говорит это легко, но в этих словах есть привкус чего-то скрытого глубоко внутри невинности. Это напоминает защитный тон, который она использовала, когда они были младше, спасая одноклассников от хулиганов на детской площадке, топчущих ногами и пыхтящих в негодовании, так и не сумевших сравниться с её упорством. Хаджимэ вспоминает об этом с теплотой, но мысль о том, что она испытывает необходимость использовать этот тон в отношении него, намереваясь защитить Нагито, вызывает эмоции, которым он не может подобрать названия.       — Нет! Я просто... когда я познакомился с Нагито, у него было...       То, как он путался в словах, было ужасно тупо. Из всех людей Чиаки была бы последней, кто осудил бы его за то, что он собирался сказать, но это всё равно его беспокоит. Это глупо, и если он сейчас остановится, то будет выглядеть так, будто он пристыжен; и последнее, чего бы ему хотелось — чтобы Нагито каким-то образом узнал об этом, и подумал, что Хаджимэ не в восторге, когда он рядом, так что Хината прочищает горло и заканчивает:       — Когда я познакомился с Нагито, у него была вот эта аватарка, и я подумал, что он фотографировался тут.       — Оу. — Голос Чиаки нейтрален, но в глубине её глаз что-то изменяется. — Вполне может быть. Когда к нему приходят гости, они любят посидеть на улице.       Слова обрываются, будто она начинает ненавидеть привкус, оставляемый ими во рту. Это настораживает.       — Разве это плохо? — рискует спросить Хаджимэ.       Она отвечает не сразу. Наступает полуминутное молчание, во время которого Чиаки только и делает, что разглаживает невидимую складку на юбке и пристально смотрит на свои пальцы.       — Не то чтобы плохо, — наконец произносит она. — Но одна девушка мне не очень нравится. — Затем она поднимает глаза, изучая растерянное выражение, промелькнувшее на лице Хаджимэ. — Он не рассказывал тебе о ней, да?       — Нет. Кто...       — Тогда не мне об этом говорить, наверное.       Хаджимэ может по пальцам одной руки пересчитать те ситуации, в которых Чиаки его перебивала. Это просто не в её стиле, но сейчас в её словах чувствуется настоятельная необходимость — пусть и едва уловимая, — которая не очень хорошо ощущается в их взаимоотношениях.       Она замолкает, поджимает губы, а затем продолжает:       — У Нагито... тяжёлая жизнь. Ему трудно отсеивать тех, кому в ней не стоило бы быть. Но, опять же. Не мне об этом говорить.       Её улыбка случайна, словно единственная её цель — успокоить Хаджимэ, хотя они оба прекрасно понимают, что, в таком случае, она с поставленной задачей не справляется. Единственный шум момента — тихий плеск волн, и это походит на фильм, в котором звуковое сопровождение обрывается для какого-то важного мгновения.       Хаджимэ смотрит вверх, на возвышающиеся стены дома — холодный серый камень и чистые окна, своеобразную неприкасаемую крепость, — и думает о Нагито, запертом где-то в своей комнате с доктором Мацудой и его секретами. Хаджимэ находит схожесть с Рапунцель и её башней.       Ему интересно, о чём они говорят. Ему интересно, почему он так сильно хочет быть там, а затем напоминает себе, что уже и так знает ответ на этот вопрос.       — Извини. Я тебя расстроила, да?       Хаджимэ не сразу понял, как выглядит, уставившись на дом Нагито, словно погружённый в себя подросток. Чиаки смотрит на него таким участливым взглядом, какой бывает только у бездомных кошек и потерявшихся детей. От этого вся его кожа покрывается мурашками.       — Нет, — поспешно отвечает он. Может чуть резче, чем стоило, но это остаётся незамеченным. — Нет, я просто... я просто понял, что не так уж и много знаю о Нагито. — Затем он глубоко вздыхает, находя в себе силы закончить мысль. — Если уж быть до конца честным, мне кажется, я и о тебе теперь не так уж и много знаю.       Чиаки издаёт какой-то приглушённый звук — вздох, может быть, но Хаджимэ не смотрит на неё. Он слишком занят разглядыванием неоновых огней бассейна. Он твердит себе, что это идеальная обстановка для подобных разговоров: ночь, хорошая погода, света достаточно, чтобы были видны лица, но не крошечные детали, которые могли бы выдать слишком много информации.       — Прошло так много времени, — тихо говорит она на выдохе.       — Ага.       На этот раз молчание и впрямь оглушительно. В этом нет ничего странного, но воздух кажется не бесконечным; всё выглядит так, словно они признали поражение перед теми годами, разделившими их, разве что...       — Тогда мы должны наверстать его!       Разве что он должен был знать, что Чиаки это не остановит. Когда он смотрит на неё, печальный, созерцательный взгляд уходит, уступая место чему-то, подобному яростной решимости.       — Расскажи мне всё, чем ты занимался, Хаджимэ. Даже о мелочах. Мы можем сидеть здесь всю ночь и разговаривать до самого рассвета.       И тогда они смеются — чисто и ярко, уподобляюсь звёздному небу над их головами, и это становится похожим на жизнь раньше. Будто они никогда не расставались. И так оно и есть: ощущается, что та широкая пропасть сужается до жалкой трещины на тротуаре.       — Тебе точно не захочется слушать всё, — Хаджимэ едва удаётся выдавить из себя слова вперемешку с хихиканьем. — Я живу довольно скучно, если честно.       — Да для тебя всё скучно, — отвечает Чиаки, её лицо очаровательно порозовело от натянутой улыбки, которая грозится вот-вот сорваться с лица.       — Не всё.       Когда они смотрят друг на друга, это сокровенно. Но в этих переглядках больше нет той искры, которая заставляла бурлить чувства внутри Хаджимэ перед школой. Он не чувствует ничего, кроме приятной платонической радости, даже когда он копается в себе и пытается испытать старые эмоции.       На мгновение ему становится горько — это очередная вещь, украденная когтистой лапой времени. Это печалит его, пока он не вспоминает тонкие как тростинки руки, сонный голос в номере отеля и сверкающие, удивительные глаза, и он понимает, что всё, что он испытывал к Чиаки Нанами, никогда не сравнится с тем, что он испытывает сейчас.       — Какой твой любимый цвет? — спрашивает Чиаки, и когда Хаджимэ возвращается с небес на землю, она склоняется в своём кресле так, словно готовится слушать самую интересную историю в мире.       — Зелёный, — мгновенно отвечает Хаджимэ. — Или, не знаю, красный там? Пожалуй, оба.       — Как Рождество. Ты не изменился.       — Ага. Ну а твой?       — Розовый. Определённо.       Она говорит это с добродушным сарказмом, присущим ей одной. Хаджимэ почти наверняка думал, что больше никогда не услышит этого. Они снова смеются, Чиаки задаёт новые вопросы, и так продолжается всего несколько секунд, хотя на самом деле проходит почти час. В какой-то момент — прямо посреди вопроса Чиаки о том, действительно ли он каждый день надевает галстук на занятия, — он замечает силуэт, прошедший мимо одного из окон. Это заставляет его вернуться к мыслям о Мацуде и Нагито, и о том, что, несомненно, осмотр должен уже быть окончен. Внутри него нарастает паника.       — Мне нужно вернуться, — он вскакивает на ноги, едва ли не уронив на землю телефон, лежавший на коленях. — К Нагито.       Глаза Чиаки прищуриваются, когда она улыбается ему. Как будто ей известно что-то особенное. Что-то личное, чем она не хочет делиться, но считает это очень занятным.       — Тебе нужно проведать его, — только и говорит она, хотя её губы кривятся, кажется, в сдержанном желании сказать что-то ещё. Вместо этого Нанами вскакивает на ноги и обхватывает руку Хаджимэ. — Было очень хорошо. Я правда очень скучала по тебе, Хаджимэ.       — Да, — соглашается он. — Хорошо посидели. Я... я тоже соскучился, Чиаки.       — Угу. — Она резко кивает и протягивает руку. — Значит, на этот раз мы не протупим и обменяемся номерами. Нужно же как-то общаться.       И да, она права. Хаджимэ с нежностью вспоминает те дни, в которые они ещё не потеряли связь, когда у них появились новые номера, но они постеснялись сказать друг другу об этом. Те дни, когда они играли до трёх часов утра, перешёптываясь между собой, чтобы родители не услышали, а потом переписывались целыми днями до тех пор, пока не могли повторить. Он корит себя за то, что не подумал об этом раньше.       — Опять будем всенощные устраивать? — подшучивает он, когда они обмениваются телефонами, Чиаки улыбается этому, и, несмотря на все моменты, в которые он мог оступиться, всё в порядке.