Of College Loans and Candy Kisses

      Мацуда открывает дверь, цепляется взглядом за болезненную бледность кожи Нагито, его костлявые руки поверх одеяла, и понимает: дела идут всё хуже и хуже.       — Очаровательный у тебя теперь швейцар, — цедит он, но звучит гораздо мягче, чем следует.       Нагито, явно не заметивший появление гостя в комнате, дёргается влево и едва не выпускает из рук предмет, который только что внимательно рассматривал.       — Это Хаджимэ! Вы поговорили?       Он выглядит таким взбудораженным, словно в мрачных глубинах его сознания только что вспыхнул свет, и у Мацуды просто не хватает духу ответить: «Да. Мы побеседовали достаточно, чтобы я понял: парень этот, вероятнее всего, скучный и маловажный».       Вместо этого он говорит:       — К сожалению, не было возможности. Я больше думал о том, что с тобой случилось, а не о светской беседе про погоду. — Свои слова он приправляет тщательно отработанной улыбкой, которой одаривает каждого своего пациента.       Хотя здесь, в знакомом уюте спальни Нагито, всё ощущается менее формально. Мацуда позволяет себе расслабиться и говорить свободнее, а не как в своём кабинете. Нагито не в больничном халате, а в любимом мягком шёлке; рядом никаких стерильных лотков со зловеще поблёскивающими металлическими инструментами — только пушистые зелёные подушки, тёплый янтарный свет и кровать, застеленная мягкими домашними, а не накрахмаленными больничными простынями.       Нагито склоняет голову:       — Тебе вовсе не обязательно было ехать ко мне сразу после работы. Я мог бы и записаться на приём.       Фраза резко тонет в приступе кашля. Мацуде требуется вся накопленная за годы выдержка, чтобы сохранить безупречно нейтральное выражение лица.       — Может, не надо так напрягаться, а? Не болтай лишний раз.       Ершиться, быть резковатым, колючим — проще всего. Яске выбирает именно этот путь.       — Прости.       — Прекрати. Просто сделай глубокий вдох.       Он разматывает с шеи стетоскоп и держит его — на мгновение неуверенно — но тут же отмахивается от этого чувства и подходит к кровати Нагито. В этом действии нет ничего необычного, ничего неизведанного: он бесчисленное количество раз подходил и к этой кровати, и к больничным койкам, и ко многим, многим другим местам и людям.       Руки Мацуды ложатся на спину Нагито. Он чувствует сквозь ткань каждый позвонок, приподнимает шёлк, обнажая цепочку крошечных костяных холмов, обтянутых истончившейся бледной кожей. Головка стетоскопа холодит кончики пальцев, а значит, и кожу Нагито, но тот не подаёт виду. Мацуде почему-то кажется, что Комаэде даже приятно, учитывая жар, наполняющий его измождённое тело и придающий щекам румянец.       — Вдох… — он прислушивается, улавливая какой-то неладный треск и то, что лёгкие раскрываются не так полно, как должны, — …выдох.       Нагито дышит почти беззвучно, словно в принципе едва-едва дышит. Поначалу это пугало Мацуду. Он помнит ночи в больнице: низко склонившись над лицом Нагито, он ждал, когда тёплая струйка воздуха пощекочет щёку. «Датчики не в порядке, — терзался Яске, хотя Нагито был тёплым, да и под одеялом шевелился, слегка нарушая тишину. — Датчики не в порядке, и я когда-нибудь войду сюда, а он уже будет… я даже не узнаю».       — Тебе лучше, чем вчера? — говорит он. Голос слегка подрагивает.       — Периодически. — Нагито наклоняет голову, будто бы визуально обрабатывая вопрос, при том что глаза его не могут сфокусироваться на чём-либо, находящемся слишком близко. — То лучше, то хуже. Сейчас нормально. — И он, в задравшейся рубашке и со взъерошенными волосами, улыбается Мацуде.       — Ага.       Свет здесь тёплый. Он золотит стены, придавая комнате сказочный уют. Поэтому и трудно быть таким... врачебно холодным.       Мацуда прочищает горло.       — Помнишь, мы говорили об иммунной системе?       Нагито кивает, но не сразу. Он наклоняется и щурится, и Мацуда вопреки всему надеется, что это лишь секундная заминка.       — Да, было дело, — говорит он. Взгляд его всё ещё где-то далеко, но теперь он пытается сфокусироваться. — У меня она никогда не была крепкой — ты сам сказал. А после лечения стало ещё хуже, но лечения-то уже давно нет, потому что… — он останавливается, пытаясь проглотить несуществующий ком в горле. Мацуда даёт возможность отмолчаться, и когда Нагито начинает снова, его голос надламывается с первого слова. — Должно было стать получше, потому что лечение закончено.       И Мацуда — уважаемый невролог, вестник всего ужасного, что сопутствует при работе с обречёнными, — никогда не имел чёткого подхода для таких ситуаций.       — То лечение закончено, — поправляет он, подразумевая химиотерапию. — Я не совсем к тому вёл, но да. Хорошо.       Он позволяет себе — потому что это Нагито, а он знает его — присесть на край кровати.       — Я не врач, Яске. Прости невежду.       Нагито смеётся громко, чуть исступлённо. Его рука тянется к Мацуде.       — Ты не невежда, Нагито.       Всё это невероятно жалко. Бывали разговоры и похуже, обсуждались вещи куда более серьёзные, чем разбушевавшийся вирус, и всё же у Мацуды перехватывает дыхание именно от этого диалога.       Нагито, в свою очередь, лишь глубокомысленно кивает.       — Мне очень повезло встретить тебя.       Так оно и есть: Мацуда на верном пути к тому, чтобы стать самым уважаемым неврологом в этой части мира — а вскоре и на другой. Пациенты и коллеги стекаются к его лабораториям, умоляют дать хоть крупицу технологий, которые он разрабатывает, или каплю опыта для особенно тяжёлого случая, или «обучить их, ради всего святого, чтобы однажды стать таким же».       Так что да. Нагито невероятно повезло.       — Не говори так, пока я тебя не вылечу.       — Ты ведь о чём-то другом хотел сказать, да?       Нагито не хочется встречаться с ним взглядом, будь он расфокусированным или нет, и именно так Мацуда понимает, что оступился. Но Нагито для него — просто пациент, не более, и Мацуде плева… не положено обсуждать такие вещи.       — Да. — Он прочищает горло и встаёт, вешая стетоскоп на шею. — Как я уже говорил, важно помнить, что твой ослабленный иммунитет повышает риск заболеть. Когда ты будешь подхватывать вирус или простывать, болезнь почти наверняка будет протекать тяжелее, чем обычно.       Вновь вжиться в роль легко: авторитетный, но в то же время приземлённый тон, вдолбленный в него ещё во время учёбы в бакалавриате. Нагито, как и всегда, кажется, слушает с пристальным вниманием.       — Ты уже говорил об этом, — хмурится он.       Похоже, одного внимания недостаточно, раз Нагито уже понял, к чему клонит Яске. В другой день Мацуда мог бы разозлиться. Он не любит, когда его перебивают, не любит, когда люди торопят события и обесценивают важность слов врача спешкой, но сегодня он просто счастлив, что Нагито оправился от своей минутной слабости. Легко увидеть пропасть, на краю которой Нагито балансировал раньше, когда приходил на приёмы, словно оглушённый, потерянный, взъерошенный, в той же одежде, что и несколько дней назад, несвежей и измятой от лежания в постели.       — Да. Рад, что ты помнишь.       И это, должно быть, слишком нейтральный ответ, потому что Нагито сводит брови, качает головой и выглядит более чем немного озадаченным. Или даже обеспокоенным, потому что сразу же спрашивает:       — Ты хорошо себя чувствуешь?       — Я-то? Не я сейчас в постели валяюсь.       На этот раз в его словах побольше обыкновенной краткости и терпкости. Нагито улыбается скорее с облегчением, чем с искренней радостью, и часть Мацуды отстранённо замечает, что чаще всего Комаэда делает так, когда беспокоится. Нагито проницателен и остроумен, что отличает его от большинства пациентов, и это становится напоминанием Мацуде о том, что свою маску стоит носить поплотнее к лицу.       — Что ты там рассматривал, когда я зашёл?       Годы работы с людьми и конкретно с Комаэдой научили, что иногда лучший выход — сменить тему. Он отступает от разговоров об иммунной системе и стремительно убегающем времени, переходя к чему-то помягче, что вряд ли встревожит Нагито.       — О! — Нагито будто расцветает — прямо как при упоминании Хаджимэ. Он шарит по одеялу в поисках того, что уронил — телефон, как спустя несколько секунд понимает Мацуда, ведь именно его Комаэда достаёт из ловушки двух подушек.       — Хаджимэ скоро выпускается. Мне нужно подобрать ему идеальный подарок.       Там, на экране, в который Нагито почти что тычет его носом, открыты десятки вкладок со множеством вариантов: сайты с турами, дорогая электроника и — самое тревожное — автосалон.       Мацуда сомневается в реальности происходящего и собственной — да и чужой — адекватности.       — Ты же шутишь, да? — щурится он, выхватывая телефон из слабенькой хватки Нагито, чтобы просмотреть одну из вкладок. — Машина за восемьдесят пять тысяч долларов? Это не подарок, Нагито.       Он почти что выплёвывает последние слова, и ему становится от себя неимоверно противно, когда Нагито испуганно съёживается под одеялами. Но злость всё равно сильнее: раздражает Комаэда и его наивность, бесит Хаджимэ и его хитрющие махинации, и, возможно, злится он даже на себя — по неясным причинам.       — Но его машина уже очень старая, — говорит Нагито. Голос его дрожит, будто от собственного же веса. — И ему понравилась моя.       — Ага, мне тоже, — парирует Мацуда, по-змеиному ядовито, язвительно, слишком злобно для того, кем он должен быть сейчас. Профессионалу так выражаться нельзя.       — Я…       — Даже, блять, не думай об этом. Не вздумай сказать, что и мне купишь.       Челюсть Нагито захлопывается. Мацуда вздыхает. Как же с ним порой тяжко.       — Ты не… Разве твой... — Нет, он так не скажет. — Я уверен: если ты купишь Хаджимэ настолько дорогой подарок, он помрёт на том же месте.       Нет смысла спрашивать, зачем он вообще приценивается, потому что ответ тут как тут — чётко и ясно написан на каждой чёрточке лица Нагито. Даже сквозь стеклянную, лихорадочную отстранённость это видно: губы трогает задорная, нежная полуулыбка, всё тело оживляется при одном только упоминании имени Хаджимэ.       — Да, но… — Нагито замолкает, прикусывая нижнюю губу. Мацуде это категорически не нравится. — Он заслуживает чего-то хорошего за свой тяжкий труд.       И тогда у Мацуды закрадываются подозрения, что Нагито говорит не только об усердиях Хинаты в учёбе. В голосе проклёвывается нечто почти тоскливое, скорбное, словно он глубоко задумался о чём-то, что произошло давно, но с чем он так и не смирился. Нагито может быть каким угодно: болтливым, пытливым — иногда даже запредельно, — но он редко бывает расстроен. Во всяком случае, открыто он это показывает далеко не всегда.       — Уверен, он счастлив просто проводить с тобой время.       Всякий профессионализм уже давно исчез, так что Мацуда испускает довольно затяжной вздох и устраивается на диване в изножье кровати Нагито. Диван стоит лицом к камину, поэтому приходится извернуться и перекинуться через подлокотник, чтобы смотреть собеседнику в глаза. Он успевает как раз вовремя, чтобы заприметить слабый румянец, скользнувший по щекам Нагито, прежде чем тот отворачивается, зарываясь лицом в одну ладонь, а другой торопливо натягивая одеяло, чтобы скрыть всё то, что не удаётся спрятать ладонью.       — Ты ведь это не всерьёз.       — У меня нет привычки говорить не так, как считаю.       Это хороший аргумент, учитывая, что оба знают: у Мацуды нет фильтров и ему противно от попыток кого-то умаслить. По крайней мере, достаточно хороший, чтобы Нагито слегка расслабился.       — Знаешь, первым делом он спросил, всё ли будет с тобой в порядке.       И снова он видит, как Нагито едва заметно колеблется, немного разжимает руки. Этого достаточно, чтобы Мацуда понял, что его теория верна.       — Он был здесь всё это время, — говорит Нагито едва громче шёпота. — Я позвонил ему, и он ушёл с занятий, чтобы убедиться, что со мной всё в норме. Я такого не ожидал.       — Мгм.       Страшно, что лишнее слово испортит момент. Нагито выглядит неустойчиво, как будто он собирал пазл, а Мацуда лишь сейчас удосужился передать ему недостающий кусочек. Это момент, который Мацуда — известный тем, что не раз и не два затыкался в нужное время, нечасто задумываясь при этом о последствиях, — ни за что не посмеет разрушить, ни в коем случае. Это похоже на хождение по битому стеклу, на обезвреживание бомбы; хотелось бы, чтобы здесь была Миайя или кто-либо более подготовленный него, способный справиться с тем, что вот-вот осознает Нагито. Он ведь действительно сейчас поймёт?       — Он и на ночь остался. И мы, кхм… я проснулся посреди ночи, и он разрешил мне спать с ним в одной постели.       Их глаза встречаются, и Мацуда ловит на себе весьма нетвёрдый взгляд. Он не то вызывающий, не то нервный, как будто Нагито перебирает реакции в ожидании последующих уточняющих вопросов.       — Ты ему очень дорог, — это всё, что говорит Мацуда. Обобщённо и коротко. Честно, но без ненужного подтекста.       Нагито кивает. Вид у него паршивый, смущённый, но в то же время прослеживается в Комаэде какая-то гордость.       — Да...       В комнате воцаряется тишина, и они просто позволяют словам повиснуть в воздухе. Нагито тихонько шмыгает носом, под ним, пока он зарывается в одеяла, шуршат простыни, и, если Мацуда очень напряжёт слух, он уловит знакомый грохот бурунов вдалеке. Солнце садится, длинные тени тянутся к единственному незашторенному окну. Оно как раз напротив кровати Нагито, и нетрудно догадаться, что это дело рук Хаджимэ: он оставил его приоткрытым специально, чтобы у Нагито был вид поприятнее знакомых пустых стен. Комната хороша, но всегда была немного голой.       И именно эта мысль, как ни странно, возвращает Мацуду к реальности, к тому, чем он занят: почти семь, а он сидит здесь и обсуждает личную жизнь Нагито, будто он ему друг, а не пациент. Будто дома его никто не ждёт с тарелкой ужина, который, скорее всего, уже остывает. Будет удивительно, если телефон ещё не завален пассивно-агрессивными сообщениями и сброшенными звонками, учитывая, что он даже не потрудился предупредить её, что задержится. «Ничего такого, с чем бы пришлось столкнуться Нагито или Хаджимэ», — думает Мацуда, возможно, с толикой кислинки.       Нужно закругляться — вот вердикт. Как бы то ни было, с Нагито всё будет в порядке. У него обыкновенная простуда, хотя и гораздо более сильная, учитывая все обстоятельства, но ничего такого, что не вылечат несколько дней отдыха. Но есть всё же кое-что, не дающее покоя, — то, что царапало изнутри с той самой секунды, как он увидел застывшего у лестницы Хаджимэ.       — Ты ему говорил?       Вопрос выскальзывает прямо из глубины его души, почти непроизвольно, и Мацуде немного неловко, когда он понимает, что Нагито понятия не имеет, о чём речь. Он распознаёт это по нахмуренным бровям и недоумённому взгляду.       — Я много чего мог сказать Хаджимэ, — осторожно отвечает Нагито. Его голос странно колеблется в конце — где-то между вопросом и утверждением.       И это… не должно быть неловко. Должно быть нормально, буднично — Мацуда на протяжении нескольких лет изо дня в день и занимается подобными случаями, общаясь не только с больными, но и с их родными и близкими. Однако здесь, в умиротворённом уюте комнаты Нагито, всё иначе: тут нет стерильных халатов, хрустящей бумаги на кушетке и всего того, что делает подобные разговоры отстранёнными и несложными.       «Но я уже начал», — думает Мацуда, не обращая внимания на то, как старательно сердце пытается добраться со своим стуком в горло.       — О твоей болезни. Болезнях.       Нагито мгновенно сдувается. Он и до этого выглядел не особо бодрым, но теперь всё стало заметно хуже. Подбородок жмётся к груди, волосы назойливо ниспадают на глаза, и Мацуда не может предугадать, что произойдёт дальше.       Вот только ничего не происходит. Воздух вокруг сгущается, а Нагито не просто молчит — вообще ничего не делает. Даже подушки не перекладывает, и хоть раньше Мацуду это слегка бесило, теперь ему хочется, чтобы это бессмысленное занятие вернулось, сделав обстановку чуток нормальнее.       Проходит минута, затем — другая, и наконец нервы Мацуды сдают:       — Нагито?       — Зачем ты спрашиваешь?       Мацуда получает то, чего добивался. Однако это смехотворно: когда Нагито поднимает голову, его глаза сужаются до щёлочек, а голос его вырывается из горла хриплым рычанием, Мацуда жалеет, что вообще заговорил.       — Зачем ты спрашиваешь меня об этом? — повторяет он. В том, как он подаётся вперёд, есть что-то маниакальное. Ссутулившийся, измученный болезнью, но в то же время подстёгиваемый какими-то неведомыми эмоциями: гневом или печалью, а может и обоими — Мацуда ещё не разобрал.       — Это уместный вопрос.       — Нет, дурацкий, — голос Нагито срывается на последних словах, и — да, это определённо гнев. Но слова воспринимаются не так, как Комаэде хотелось бы, и Мацуда достаточно хорошо разбирается в людях, чтобы понять, что под этой репликой кроется.       — Ты должен рассказать.       Звук, рвущийся из Нагито, почти нечеловеческий. Это и визг, и вой, и рычание, слившиеся воедино — в нечто, что Мацуда никогда не ожидал услышать, а уж тем более — от Нагито. Вдруг разом он понимает , что перегнул палку: изначально самим вопросом, а теперь и неудачной фразой. Вина пронзает его, когда Яске видит, как Нагито старательно отворачивается, пряча глаза за завесой нечёсаных волос. Его дыхание превращается в нечто быстрое и рваное. Почти что в хрип, который то и дело прерывается непонятными всплесками.       Смех — вдруг понимает Мацуда. Кажется, Нагито пытается выдавить из себя смех.       Это настораживает, и Мацуда внезапно, впервые за весь вечер, желает оказаться в своём кабинете — на одном этаже с ним, в конце коридора, работает Миайя. Она бы точно знала, что делать, в отличие от него, вышедшего далеко за границы собственного профессионализма и комфорта.       — Прости, — пытается он, даже зная, что уже слишком поздно. Скрюченный, согнувшийся в три погибели, Комаэда не слышит слов. — Но, возможно, так будет полегче. Он мог бы поддержать тебя.       Идея приходит к нему спонтанно и в полусыром состоянии, но он ею гордится. Мацуда знает, что из себя представляет Нагито, знает, что на все осмотры он приходит в гнетущем одиночестве, знает, как тяжело ему это даётся. Он помнит визиты в химиотерапевтическое отделение, крошечные мгновения между пациентами, в ходе которых глаза Нагито загорались от обрывочных разговоров и гасли вновь, когда Мацуду неизбежно вызывали обратно.       — Ты пытаешься отнять это у меня, — скулит Нагито. — Но мне следовало этого ожидать! Такой, как я, не заслуживает и луча надежды, что несёт миру Хаджимэ. О, как самоуверенно было полагать, что мне единственному будет дозволено взирать на неё.       Он снова разражается приступом полубезумного хохота, почти складываясь пополам, натужно сипя лёгкими, и именно тогда Мацуда делает шаг вперёд. Он отрывается от дивана с нерешительностью, которая тает тем быстрее, чем ближе Нагито к удушью. Щёки у Комаэды пунцовые, в глазах стоят невыплаканные слёзы, которые Мацуда предпочёл бы списать на кашель.       — Нагито, тебе нужно успокоиться.       Его протянутую руку тотчас отбивают в сторону. Впрочем, иного и не стоило ожидать.       — Не говори мне, — ещё один глубокий, лающий кашель, от которого всё тело Нагито содрогается. — Не смей мне говорить успокоиться.       — Ты себе навредишь.       — Да плевать мне! — взвизгивает Нагито. Или как минимум пытается: голос срывается где-то в середине фразы и полностью осипает к её концу. Он обхватывает руками подушку и прижимает к груди.       — Это неважно, — пытается он вновь, на этот раз чуть более собранно.       Слова эти горчат у Мацуды на самом корне языка, пусть произносит их не он. Он перекатывает их, пробует на вкус, пытаясь осмыслить.       — Не говори так, — в конечном счёте выбирает он. Безопасный вариант — так можно охватить сразу многое, пусть это и весьма шаблонно.       — Нет. Нет, я не имел в виду…       Странно видеть его таким. Нагито цепляется за край пижамной рубашки, впиваясь пальцами в блестящий шёлк.       — Я не хочу, чтобы Хаджимэ ушёл.       Мацуда вспоминает мальчишку. Свой первый день ординатуры: восторженный юный врач с навыками и грацией ветерана своего дела. Но перед ним на каталке лежит мальчонка, которому едва ли восемь, и он совсем один. Его тело дрожит под тонким больничным одеялом. От Мацуды требуют хирургический осмотр — хотят, чтоб он объяснил этому мальчику, как ему вскроют череп и будут копаться в его мозге, — но он не может заставить себя. В глазах мальчика плещется страх, тёмный, первобытный ужас, о котором люди никогда не говорят.       Он вспомнил об этом сейчас, ведь видит то же самое в Нагито, хоть это и погребено под всевозможными слоями защиты, наросшими за годы. Это пугающе знакомо. И больно, потому что он тогда не знал, что делать, и сейчас ничего не изменилось — он понятия не имеет.       — Ты должен быть честным, Нагито.       — Ага.       — Слишком сложно проходить всё это в одиночку. — Слабые слова. Оба это понимают.       Нагито замолкает, пригвождая Яске к дивану взглядом так прочно, как прижимают бабочку под микроскопом.       — Тебе, наверное, пора домой, да?       Пора — а вообще, точнее говоря, он должен быть на полпути домой, — но кажется странным уйти прямо сейчас. Просто встать и уйти, словно ничего не произошло — как бы ему ни хотелось притвориться, что ничего действительно не произошло. Как бы сильно им обоим ни хотелось.       Но Мацуда — умный человек и знает, в какой момент злоупотребил гостеприимством.       — Уже поздно, — отвечает он. — Ты прав.       Нагито не встречается с ним взглядом, когда он поднимается с диванчика, так что наступает минута неловкого молчания, пока Мацуда дважды перепроверяет стетоскоп на шее и нерешительно переминает с ноги на ногу. Он должен закончить этот вечер на хоть сколько-нибудь профессиональной ноте.       — Думаю, на данный момент у тебя не более чем обычная простуда. Она должна пройти через день-два, но если затянется — звони. Или если симптомы усилятся. — Затем он замолкает, прочищает горло и перебирает в голове последующие слова. — И прости за то, что я сказал. Это было неуместно. Но всё же... может, подумаешь об этом?       Ответа не следует. Не то чтобы Мацуда ожидал его, особенно учитывая, каким скверным выдался вечер. Он бросает последний взгляд на Комаэду, свернувшегося калачиком на своей огромной постели, и думает о том, каким далёким и недосягаемым тот кажется, и как это, должно быть, невыносимо. Уходить с этой мыслью становится ещё труднее, но он заставляет себя сосредоточиться на дверном проёме впереди. Нагито не прощается, но Мацуда всё равно говорит что-то напоследок. В конце концов, он привык к подобному; особенно к жуткой тишине, которая воцаряется в кабинете после обследования, когда Яске заканчивает с объяснением очередного тяжёлого диагноза. Как и во многом, это никогда не легко, но здесь всё, несомненно, куда сложнее.       Нагито не осознаёт, насколько напряжён, пока дверь не захлопывается. Сразу после тело обмякает и заваливается. В голове стоит такой шум, будто он оказался посреди улицы в суровую бурю. Глаза жжёт, но проще списать это на лихорадку, не обращая внимания на истинную причину.       Слова Мацуды звенят в комнате эхом. Всё настолько плохо, что он почти что видит их в тенях на потолке, насмехающимися над ним, скаля острые зубы. В них есть огромная доля правды, и это самое страшное. Эти же вопросы не раз впивались зубами в его мысли, но теперь их куда труднее отогнать.       Это слишком для него. Слишком, но дневник, который велела вести Миайя, в другой комнате, а сейчас для него это непосильное расстояние. Нагито падает лицом в подушки, выпуская воздух с тонким свистом.       Он не двигается, должно быть, целый час. Когда он открывает глаза, комната уже погружена во тьму, такую чёрную, что можно было бы и не открывать, если бы не свет, идущий со внутреннего дворика. Кто-то, должно быть, оставил его включённым. Он колючий и раздражающий, слишком яркий в те мгновения, которые требуются его глазам, чтобы привыкнуть, но Нагито не может заставить себя переживать на этот счёт.       Теперь всё странно умиротворённо — то самое чувство, которое люди описывают остановившимся временем и плывущим вокруг миром. Нагито и любит, и ненавидит это чувство: сейчас бороться с ним будет слишком больно, так что Комаэда позволяет ему остаться. Подушки на постели разбросаны. Глаза жжёт, но ничего не выходит. Всё спокойно.       Да и тихо, но, если напрячься, будет слышно что-то похожее на девичий смех вперемешку с гудящим мужским голосом. Значит, на террасе кто-то есть, и это странно, но… ему всё равно. Он всё равно никогда особо ею не пользовался, а болтовня успокаивает. Хаджимэ всё ещё здесь, как ему кажется, так что, возможно, это он и есть. Нагито надеется, что это он, ведь не думает, что выдержит, если он ворвётся в комнату с глубоким, встревоженным взглядом, ласковыми руками и вопросами, которые прощупывают почву, не вторгаясь нагло в его жизнь.       Он бы скучал по Хаджимэ, если бы тот ушёл. Нагито никогда ни о чём не просил, но он хотел бы попросить Хаджимэ остаться, даже если бы он знал всё, что не так. Мацуда прав: в глубине души Комаэда прекрасно знает, что жестоко скрывать нечто столь важное. Но так приятно быть нормальным, не тем, кого жалеют или сторонятся. Жизнь отняла у него так много: его родителей, его собаку, его здоровье, — так что, конечно, просить о том, чтобы Хаджимэ остался, будет из ряда вон нагло.       Но потом он вспоминает слова Мацуды: было бы проще, если бы об этом знал кто-то ещё. Он думает о Джунко и её нелепых шутках о том, что в больнице в честь него назовут крыло. О том, что она единственная, кто остался, несмотря на то, как лично ей плевать на все его беды. Хаджимэ был бы добрее, и Нагито это знает. Ему бы было не всё равно.       И всё же это слишком тяжело. Всё, что стало ему важно, связано с Хаджимэ: ночь в гостиничном номере, объятия на диване, даже их первая встреча в кафе. Хаджимэ просочился во все аспекты жизни Нагито, при том что прошло не так уж и много времени, и Комаэда будет ужасно тосковать по нему, если тот уйдёт. Он никогда не считал себя одиноким, нет. Но если Хаджимэ его покинет, то тогда он будет одинок.       — Ты ужасный хозяин, — журит он себя. Он не позволяет себе слово «друг». Отчасти потому, что это кажется самонадеянным, откровенным испытанием судьбы. Но, может быть, и потому, что он хочет быть не только другом, но и кем-то другим. Как бы то ни было, он ничего не выиграет, сидя в комнате. Мацуда давно уехал, и если Хаджимэ не видел, как он спускается по лестнице, то точно заметил отсутствие второй машины на подъездной дорожке.       Но если бы он заметил, то пришёл бы проверить его, правда ведь? С террасы доносится очередной взрыв смеха, и желудок Нагито сильно сжимается от ревности. Может быть, Хаджимэ не пришёл его проверить, потому что занят кем-то другим, и это плохая, плохая мысль, но, тем не менее, она носится по разуму неукротимым вихрем. Что ж, это хотя бы заставляет его встать и проверить. Без этого чувство не утихнет.       Когда он выглядывает в окно, свет довольно сильно слепит. Из-за него трудно разглядеть что-то чётче, чем размытые очертания двух людей, сидящих бок о бок. Они расслаблены. От этого у Нагито немного болезненно сжимается грудь.       Неоновые огни бассейна хаотично пляшут вверх-вниз по плитке террасы. От этого у Нагито кружится голова — настолько, что он задёргивает шторы и отворачивается. Он всё ещё слышит смех, да и болтовню, если так подумать, улавливает. Не точные слова, но интонации: повышение тона на пике шутки, спад до шёпота о чём-то важном. Приятно слышать оживлённость в своём доме, но это также…       Нет. Это хорошо. Это то, чего он бы хотел, и он не может быть недоволен тем, чего не заслуживает изначально.       Бессознательно он оказывается у больших окон напротив лестницы. Они выходят на бассейн, и под этим углом свет не такой слепящий. Если прищуриться, можно различить отчётливую фигуру Хаджимэ, полулежащего в кресле в беседке. Он наклонился вперёд, словно раскрывая секрет… кому? Девушке, как кажется Нагито, и на секунду его сердце пытается выпрыгнуть из горла: он вспоминает Джунко и её странную привычку наносить визиты без предупреждения. Правда, она отказалась от них сразу же, как только Нагито ей доверился. «Слишком неприкольно находиться рядом с твоими супер-грустными депрессивными вайбами и всё такое, понимаешь?»       Поэтому он может быть спокоен: слишком мал шанс, что это Джунко. А если это не Эношима, тогда это должна быть…       Сердце Нагито замирает. Содрогается и застывает прямо в груди, а глаза щиплет слишком знакомым жаром, потому что это Чиаки. Его давняя подруга, но, что ещё важнее, человек, которого Хаджимэ лишился на все эти годы. Они были так счастливы увидеть друг друга, и сколько бы Нагито ни говорил о желании и стремлении дать Хаджимэ всё, что может, он завидует. Завидует тому, с какой лёгкостью их дружба сшила себя заново, или тому, как они естественно вливаются в разговор между собой, словно так и надо, или, что ещё важнее, Комаэда задет тем, что, когда они вместе, он им не нужен.       Они сидят рядом, склонив головы из-за какой-то локальной шутки, когда Нагито понимает, что пялится. Коридор освещён: если кто-то из них вскинет голову, его раскроют. Ему не хочется говорить об этом, и ему не хочется, чтобы его спросили, почему он стоит здесь и пялится, как какой-то конченый ублюдок. Поэтому он делает единственно правильную вещь: разворачивается и идёт куда-то, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Будет только больнее, если он останется дальше смотреть, и, кроме того, это не его момент, чтобы в нём участвовать.       Вот только Нагито в своей спешке упускает, как Хаджимэ поднимает взгляд, замечает его мимолётный расплывчатый силуэт и тут же вскакивает на ноги.

* * *

      Хаджимэ застаёт его на кухне, внимательно изучающим инструкцию на обороте жестянки с чаем. Нагито пялится на неё слишком пристально — от этого в груди Хаджимэ разгорается гнетущее чувство, что за время визита Мацуды что-то случилось. Он корит себя за то, что не оказался рядом в ту же секунду, как Мацуда вышел из комнаты, но сейчас упрекать себя бессмысленно. Это уже случилось, да и к тому же Нагито расстроится ещё сильнее, если узнает, насколько виноватым себя чувствует Хината.       Он пытается обозначить своё присутствие, но Нагито всё равно вздрагивает от неожиданности, когда он заговаривает:       — Тебе лучше?       Банка с чаем с грохотом падает на стойку, катится на бок и рассыпает мелкие листочки. «Как хорошо, что это был не чайник», — думает Хаджимэ, видя, что он наполовину полон и стоит рядом с рукой Нагито.       — Хаджимэ! — Нагито выглядит потерянно; такое выражение лица Хаджимэ помнит с первого своего визита в этот дом, когда они сидели в крытой террасе и Нагито задал тот ошеломляющий вопрос о существовании и отсутствии такового. Сейчас это так же тревожно, как и тогда, но теперь Хаджимэ вооружён одним навыком, которым прежде не обладал.       Рука обвивает плечи Нагито чуть раньше, чем Хаджимэ успевает осознать это, а затем другой рукой он мягко опускает голову Комаэды на своё плечо.       — Прости, что не пришёл раньше, — шепчет он. Поза немного неудобная, особенно для того, чтобы удерживать ещё и Нагито, но всё почему-то кажется вполне правильным.       — Всё в порядке.       Нагито звучит устало, и, возможно, немного грустно, если Хаджимэ всеми силами вникнет в монотонность его ответа. Сердце ёкает от мысли, что действительно могло что-то случиться, и после секундного колебания он спрашивает об этом.       — Оу? Нет, всё… всё в порядке, Хаджимэ.       Ни одному, ни другому убедительным заверение не кажется. Нагито ещё сильнее вжимается в плечо Хаджимэ, словно пытаясь спрятать лицо. Теперь всё кажется ужасно неправильным: напряжение, повисшее в воздухе, то, как руки Нагито теребят подол пижамы, да даже приоткрытый кухонный шкафчик выглядит неуместно.       — Пойдём? — мягко предлагает Хаджимэ.       Как и его объятие минутами ранее, вопрос — сюрприз для обоих. Хината едва успевает подумать, прежде чем слова срываются с его губ, но то, как Нагито обхватывает руку Хинаты и покорно следует за ним, развеивает всякие опасения.       Вот только Хаджимэ понятия не имеет, куда они идут. Вариантов безграничное множество: гостиная, игровая, в которой они бывают довольно часто, теперь можно ещё и к беседке. «Будто новая локация открылась», — иронично подмечает Хаджимэ у себя в голове. Хотя это кажется не очень уместным, ведь он только-только ушёл оттуда после разговора с Чиаки. В том моменте было нечто особенное, чего не хотелось касаться, — своего рода воссоединение, которое он будет прокручивать в мыслях несколько ночей, прежде чем оно мирно осядет в глубинах памяти.       Он мельком смотрит на Нагито, идущего рядом, — такого вялого и едва ли на половину присутствующего. Их локти то и дело соприкасаются в убаюкивающем ритме ходьбы.       — Куда хочешь пойти, Хаджимэ? — спрашивает Нагито. Будто читает мысли.       Это проблема, потому что Хаджимэ выставит себя полнейшим идиотом, если признается, что и сам не знает. Но потом он косится вбок, встречается со слегка стеклянным, помутнённым сном взглядом своего спутника и думает о нервных встречах в кафе и океанском бризе, о маленьких фарфоровых чашечках и смехе в полумраке кухни Комаэды.       — В твою застеклённую террасу, — решается он тогда. Это кажется верным — и таковым является, потому что лицо Нагито озаряется тем редким светом, который Хаджимэ искренне лелеет.       — Может, зажжём фонарики и посидим в темноте? — застенчиво отвечает Нагито, тут же опуская голову.       — С удовольствием.       Именно так они и делают. Нагито распахивает двери в комнату с таким рвением, какого Хаджимэ не видел с того самого момента, как Комаэда слёг со своим загадочным недугом — о котором, к слову, нужно будет спросить. Но не раньше, чем Нагито вдоволь навозится с одеялами и настроит декоративные фонарики так, чтобы они освещали комнату, но несильно бликовали в окнах. Вдалеке мерцают огни — Нагито уточняет, что это маяк и проплывающие мимо него лодки. Дорожка к океану освещена нитями огней, которых Хаджимэ раньше не замечал, — очень романтично и живописно. Ещё и вдохновляюще: хочется держать Нагито за руки и целовать долго и медленно, пока они бредут на пляж полюбоваться звёздами.       Впрочем, этим можно заняться и здесь. Любованием звёздами так точно, ведь, когда комната достигает характеристики «идеально», Нагито хватает его за руку и тащит к одному из диванов. На том одеяло, которое Нагито стелет поверх их колен, но оно относительно небольшое, так что они вынуждены сидеть, прижавшись друг к другу вплотную. Хотя «вынуждены» — далеко не то слово, которое Хаджимэ бы употребил. Это упоительно — сидеть к Нагито настолько близко, когда его рука, бедро, да почти весь он прижаты к нему.       — Разве ли не чудесно, Хаджимэ? — спрашивает Нагито. Он пытается звучать беспечно, но в его голосе всё равно слышен трепет. Это до боли бьёт по всем струнам сердца Хаджимэ за раз.       — Абсолютно.       Лаконично — это одно-единственное слово, от которого Казуичи бы в разочаровании застонал об отсутствии искры и каких-либо навыков флирта: «Свали, сейчас я покажу, как надо». Но хорошо, что Казуичи тут нет, и это идеальный ответ для Нагито, чья крошечная улыбка сверкает в скудном освещении. Он сокращает расстояние до самого минимума.       Так близко, что нет ничего удивительного в том, как их пальцы соприкасаются. Всё начинается с мизинца, которым Нагито задевает бедро Хаджимэ. Казалось бы, случайность, но он не успевает отдёрнуть руку — Хаджимэ уже перехватывает палец своим. Затем переплетаются безымянные пальцы, и дальше, дальше, пока хрупкая ладонь Нагито не оказывается заключённой в чуть большей ладони Хаджимэ.       Нагито всё это время смотрит на него: глаза широко распахнуты, губы приоткрыты в самом пленительном выражении удивления, какое Хаджимэ когда-либо имел удовольствие видеть. Это идеальный момент: мягкое, как в романтическом кино, освещение, диван, на котором они прижимаются друг к другу, и самый красивый юноша на свете Всё в теле Хинаты умоляет его наклониться вперёд, прижаться к чужим губам, как он жаждал ещё задолго до того, как осознал свои чувства.       Только вот он не может. Во всяком случае, не сейчас. Лихорадочный румянец всё ещё разгорается на бледной коже, несмотря на всё это симпатичное удивление, от которого глаза у него такие большие, взгляд остаётся затуманенным. В памяти вспыхивают события, произошедшие полчаса назад на кухне, банку чая и тот затравленный, отсутствующий блеск, который овладевает всем существом Комаэды, когда у него на уме нечто такое, чем он просто не может поделиться.       Так что нет. Сейчас неподходящий момент. Но это ничего, ведь сейчас он может притянуть Нагито к своей груди, оглаживать его пальцы своими и погрузиться в бесконечное небо, простирающееся над ними. Мягкое дыхание Нагито наполняет воздух, расслабляясь, словно он погружается в дремоту, и этого достаточно. Предостаточно.       Нагито нарушает молчание первым — хотя Хаджимэ думал, что он уже давно уснул.       — Я рад, что ты здесь, Хаджимэ. — Его голос вновь дрожит. Хотя и не должен бы.       Хаджимэ улыбается. Нагито этого не видит, но улыбка остаётся не только на его лице, но и в голосе.       — Я тоже, Нагито.