Глава 14.
25 декабря 2022 г., 23:12
У матери Хаджимэ есть привычка, сформировавшаяся в день его поступления и сохраняющаяся, несомненно, вплоть до самого выпуска.
В тот день, первого апреля, он просыпается ни свет ни заря, проскальзывает на кухню и, пользуясь своим редким мгновеньем одиночества, варит себе кофе. Примыкающий к гостиной балкон — который, впрочем, и балконом-то назвать стыдно, — лучах раннего солнца выглядит почти прилично. Мутные отражения в стекле выдают давность последней уборки, а растение, стоящее рядом с опрокинутым раскладным стулом, почти сдохло, но в целом картина выходит сносная.
Она звонит ровно в восемь, когда Хаджимэ делает последние глотки кофе. Жидкость, всё ещё чуть обжигающая и до оскомины горькая, обдирает горло, проглоченная второпях. Во рту остаётся покалывающее онемение.
— Привет, мам.
Обыкновенное приветствие сразу же тонет в восторженном щебете.
— Хаджимэ! Представляешь, мой малыш в следующем месяце уже выпускается!
Вполне представляет — он-то и выпускается, но мать не перебивает. Можно и поступиться этими очевидными саркастичными констатациями — в конце концов, он скучает по матери. И по отцу, и по огромной кровати, занимающей большую часть его спальни дома. Она не такая классная, как в гостевой комнате у Нагито, и уж точно не сравнится с той, что стоит в комнате самого Нагито, но…
— Как там учёба, дорогой? Наслаждаешься последним семестром?
...но, да, ему нужно сосредоточиться на разговоре с мамой, а не на мечтах и воспоминаниях.
— Всё нормально, мам. Работы уже не так много. — Он тактично умалчивает о тесте, который пропустил на той неделе, и о сочинении, которое дописывал за десять минут до сдачи. — И... наверное, мне будет не хватать всего этого после выпуска.
Этой темы он бы хотел вообще не касаться, будь у него выбор, но мать мысли читать не умеет — бодро продолжает. В родном голосе слышится улыбка.
— Всё ещё думаешь съехаться со своими? Ох, будет очень приятно с ними снова встретиться.
Она пускается в воспоминания о Казуичи и том, как здорово он когда-то починил кондиционер в её машине. Хаджимэ даёт ей возможность выговориться, вставляя слово то там, то сям, чтобы создать видимость хоть какой-то заинтересованности в разговоре.
Этого следовало ожидать, но её расспросы тянут на поверхность уродливую, неудобную правду: до конца учёбы меньше месяца, а он до сих пор понятия не имеет, что делать дальше. Ни с квартирой ничего не решено, ни с долгами, ни с работой. Под кожей кипит что-то тревожное — ползучий ужас, от которого чешутся руки и учащается пульс.
В разуме на кратчайшие радужно-яркие секунды мелькает мысль переехать к Нагито. У него более чем достаточно места, да и было бы здорово видеться каждый день — как кажется Хаджимэ, им обоим это не просто не помешает, но и пойдёт на пользу. Он, конечно, устроится на работу, чтобы выплачивать свою долю. Или чтобы хотя бы вернуть деньги, которые Нагито «абсолютно незаметно» скидывал ему на карту каждую неделю. В такие моменты Хаджимэ безумно рад, что родители в своё время забили на своё отчаянное желание иметь доступ к его счёту. Трудно было бы объяснить регулярные поступления на счёт, с учётом, что оба знают, что сын безработный; усложнилась бы задача раз в десять, если бы им на глаза попались ошеломляющие суммы.
Особенно после минувших нескольких дней. Дней, омрачённых разве что свирепой болезнью Комаэды — дней, которые лучше бы не кончались. Заботиться о нём тогда было так естественно, так... правильно, хоть Нагито это явно и было в диковинку. Тем больнее было видеть лаконичную подпись «за испорченную неделю» около невероятной суммы в десять тысяч долларов. Он не мог понять, на каком чувстве сконцентрироваться: безысходности от осознания, что Нагито по-прежнему считает себя обузой, или на закипающей злости на самого себя за то, что не сказал чего-либо, чем мог бы переубедить Комаэду. Или, что куда более значительно, на всепоглощающем, отчаянном желании вернуть деньги. Чтобы доказать, что он рядом не из-за каких-то финансовых обязательств, а из-за того, что хочет быть с Нагито.
Это взывает к воспоминаниям о том, как он сидел рядом с Нагито на его кровати, о грустных чертах в улыбке Комаэды, когда тот признавался, каким надоедливым грузом он себя считает. О срыве, который Хаджимэ позволил себе в ванной, потому что подвёл Нагито во многих отношениях и так и не выяснил, как можно всё исправить. Как ни странно, он скучает по тем дням. Прошла почти неделя с его отъезда, и с того момента они особо и не общались. Тесты и проекты, которые он откладывал на потом, подкрались без предупреждения — или с кучей предупреждений, которые, как любезно подметил Фуюхико, Хината решил игнорировать. И хоть они друг друга не избегают в самом прямом смысле, Хаджимэ всё никак не оставляет тревожное чувство. Всё казалось настолько приближённым к грани чего-то нового, неизведанного, что любая разлука в такой момент казалось гигантской преградой.
Близость их совместных времяпровождений — объятия на диване, милые посиделки у камина, да даже помощь в базовых вещах — окрашивали мир в такие цвета, каких Хаджимэ давно не видел. Цвета, что в его общежитии — рядом с Казуичи и Фуюхико, его лучшими друзьями, — изрядно потускнели. Глупая аналогия, которую Хаджимэ множество раз слышал и не меньше раз высмеивал за пошлую романтизацию и излишнюю драматизацию. Смеяться больше как-то не хочется: сравнение оказалось непостижимо точным описанием и его жизни.
В особенности часто он думает о том, как нашёл Нагито в коридоре той ночью, с лицом, где смешались призрачная бледность и тусклый лихорадочно-красный цвет. Обернулся он прямо по-киношному: широко распахнутые глаза и смутная, нервная энергия, от которой сердце Хаджимэ огненным всплеском отправила в мозг одну-единственную потребность — защитить. Вспоминает и следующее утро, в которое он проснулся от солнечных лучей, пробивающихся сквозь занавески, тонких, цепких рук Нагито, обхвативших его за талию, и прижатого к его груди лица.
Если бы было можно, он бы делал так каждый день.
— …Хаджимэ?
То, как мать произносит его имя — резко и вопрошающе — заставляет его резко вздохнуть:
— Д-да?
Его бормотание очень смущает и более чем намекает на то, что он не слушал. Лицо заранее распаляется в жаре в ожидании раздражённого вздоха, лёгкой досады или чего угодно, кроме короткого смешка, которым одаривает его мама.
— Значит, я права? В жизни моего дорогого Хаджимэ появился кто-то особенный? Немного обидно, конечно, что ты мне не сказал, но я понимаю — хочется свободы…
И как тут, скажите на милость, отвечать? Хаджимэ рад, что они договорились созвониться так рано: Казуичи ещё спит, а Фуюхико свинтил не пойми куда, так что никто не поглумится над его выражением лица, как у обделённой умом рыбки, или над тем, как он чуть не опрокинулся вместе со стулом на пол.
— Я… что? Нет, — он закашливается, почти давясь слюной, которая, кажется, застывает во рту. — Никого особенного нет.
Но слова не идут, жгут на выдохе, и сердце возмущённо и гулко стукает в груди. Она не знает о Нагито, и не то чтобы Хаджимэ страшно, что она не одобрит такие чувства — просто почему-то кажется неправильным рассказывать об этом. Что-то на задворках сознания, что он никак не может ухватить и распознать, мерзко, неспокойно ворочается. Может, факт того, что он не знает точно, нравится ли он Нагито, или нависшая над ним тайна незнакомца, оставляющего свою одежду в доме Комаэды, о котором Хаджимэ до сих пор знает не больше, чем о чувствах своего «друга».
— Ну конечно, нет.
В голосе мамы отчётливо слышна улыбка, и это злит Хаджимэ неоправданно сильно. Подколы ему не по душе.
— У меня сейчас нет времени думать о таком, вот правда.
О язвительном тоне, в котором он отвечает, моментально приходится пожалеть. В основном из-за комментария матери, мол, раз он так сильно защищается, это ли не лучший показатель того, что он что-то скрывает? И, возможно, она права, потому что сердце Хаджимэ тревожно частит, когда он представляет Нагито сидящим рядом с ним на семейном ужине, о Нагито, застенчиво стоящем позади него, пока Хаджимэ представляет ему всех своих тётушек и дядюшек на праздниках.
Он мимолётно задумывается, рассматривал ли сам Нагито такие исходы. Грудь сильно сжимается.
В голосе матери всё ещё слышны нотки смеха, когда она отвечает, и, боже, какой уже раз за этот разговор он теряется в своих мыслях?
— Охотно верю, Хаджимэ. Просто хочу, чтобы ты был счастлив, вот и всё.
— Я знаю, мам.
Вдвоём они замолкают, размышляя о полученной информации, пытаясь выжать из текущей темы новую. Хаджимэ настолько взвинчен, что даже гадает, чувствуется ли это через звонок. Он ждёт, что она снова начнёт копать в сторону личности «кого-то особенного», его будущего жилья или работы. Всё это и так слишком сложно, а для раннего утра — тем более.
— Ну, думаю, у тебя много дел, так что не буду задерживать.
Звонок выходит коротким — преимущественно из-за того, что Хаджимэ вечно мыслями уплывал куда-то не туда, — но в этом разговоре всё равно всплыло куда больше, чем хотелось бы. Он ожидал, что мама будет немного расстроена этим фактом, но нет. Напротив, она, вроде как, весьма довольна, и Хаджимэ уже представляет, какие сообщения он скоро будет получать в ближайшее время и от неё, и от отца. Вроде: «Слышала, у вас там недалеко от общаги открылся замечательный ресторан. Имей в виду!» и «Мама сказала, ты с кем-то познакомился на учёбе».
Он напоминает себе, что все их действия — из лучших побуждений, пусть и чувствует, как сильно стискивает челюсть от одной лишь мысли об этом.
— Да, в последнее время полный завал. Я, кхм, — он судорожно перебирает варианты ответа, которые не будут лживыми, но помогут поскорее закончить звонок. Мать терпеливо ожидает продолжения на другом конце, вероятно, с концами свыкшаяся с его неуклюжими ответами и заиканиями. — Не столько задания, сколько другие дела, понимаешь? Всякие хлопоты по выпуску, всё такое, — наконец-то заканчивает он, хоть и не очень убедительно.
Но она не упускает возможности откликнуться, не теряя ни секунды:
— Конечно! Уверена, это так волнительно! Держи меня в курсе, Хаджимэ. Ты, может, уже и взрослый, но мне всё равно очень приятно знать, что у тебя всё хорошо.
И как после такого не чувствовать вину? Хаджимэ думает о поездке с Нагито, о воссоединении с Чиаки и о том, что ни о чём из этого родителям не рассказал. «Потому что ты не знаешь, как им это объяснить», — говорит он себе. Однако грызущее чувство лишь крепче впивается в глотку острющими зубами.
— Обязательно, — обещает он. — Прости, что в последнее время нечасто выхожу на связь.
Замолкают они ненадолго — начинаются витиеватые долгие прощения, как всегда бывает с родственниками. Мать желает ему море веселья и хороших оценок, Хаджимэ как-то ей отвечает, а затем она ударяется в перечень вещей, которые могут ему понадобиться: ещё простыни? Какие-нибудь туалетные принадлежности? Может, стиральный порошок, ведь она прекрасно понимает, какой он дорогой... Хаджимэ на все эти вопросы отвечает весьма вежливым отказом. Простыни ему не понадобятся, так как он вошёл в привычку проводить больше времени в доме Нагито, чем в собственном общежитии, а об остальных нуждах позаботится Фуюхико, который, как ни странно, питает особую страсть к домоводству.
— Я не хочу, чтобы мой мальчик жил этой отвратительной холостяцкой жизнью, — говорит она, и знакомые до боли ноющие ворчливо-пренебрежительные нотки напоминают Хинате о случае двухлетней давности: тогда мать перерыла всю их квартиру в поисках неряшливого разгильдяйского хаоса — сущего кошмара её материнского сердца и воображения.
Он рассеянно покручивает на пальце пустую чашку и откидывается на спинку стула, готовясь к длинной и запутанной тираде, которая, он прекрасно знает, неизбежна. Проходит не больше тридцати секунд от её начала, как телефон вибрирует прямо у его уха — и неожиданно, и приятно. Он поднимает его перед собой, чтобы прочитать появившееся сообщение, всё ещё слыша вещания матери, поймавшей второе дыхание, о важности чистоты и порядка.
Нагито Комаэда: Хаджимэ, я забыл, что сегодня вторник и мне нужно будет отлучиться днём, но ты можешь прийти в любое время! Если не против подождать, пока я вернусь.
Нагито Комаэда: Прости, если моё отвратительное планирование испортило тебе день
Желание закатить глаза почти нестерпимо. Самоуничижение Нагито волнует его не так сильно, как вопрос, как бы вывести его из этих установок, да и Хаджимэ постоянно кажется, что он уводит разговор в совершенно не то русло. К тому же, сейчас ещё так рано.
Так что может быть — самую малость — его это задевает. Однако лучший способ борьбы с этим — принятие с последующей сменой темы.
Хаджимэ Хината: Ничего ты не испортил. Не волнуйся
Хаджимэ Хината: И доброе утро. Хорошо спалось?
Хаджимэ закатывает глаза с самого себя же. Не так давно он стебался над Фуюхико за все эти «доброе утро», а теперь вот, пожалуйста, — сам начал их отправлять. Впрочем, это напоминает ему, что нужно поторапливаться. Есть неотложные дела: например, наспех выполнить последнюю домашку по клинической медицине, отмотать несколько часов на скучной стажировке, а затем умчаться к Нагито, чтобы провести день вместе.
В городе проходит уличный фестиваль — один из тех, в которые главные улицы наполняются торговцами и ненасытными до зрелищ туристами, — и на него втайне хотелось взять Комаэду. Но теперь, когда у Нагито появились дела, эта возможность утеряна, так что Хаджимэ решает заглянуть туда сам — посмотреть, не сможет ли он купить какой-нибудь хороший подарок. Он ведь до сих пор ничего толком не сделал для Нагито, и даже если он не может потягаться с поездкой выходного дня и навороченными игровыми приставками, он вполне может позволить себе приятные и подъёмные по цене вещицы, которые порадуют Нагито. Вот только чтобы сделать хоть что-то из вышеперечисленного, нужно слезть с телефона.
— Мам? Мне пора. — Пауза. — Ага, мне скоро на занятия.
Что, в общем-то, ложь. Про занятия, во всяком случае.
Мать, в свою очередь, на этот раз достаточно быстро закругляются. Они прощаются, обмениваются привычными «люблю тебя», и Хаджимэ остаётся один на один с коротким гудком завершения вызова и новым сообщением от Нагито.
Нагито Комаэда: Да. А ещё мне наконец-то лучше
Сообщение висит уже три минуты, но под ним до сих пор скачут три точки. Хаджимэ представить не может, что именно там печатает Нагито; в голове проносятся сценарии от гигантского абзаца до простого «а ты как?». Он даёт Нагито добрых пятнадцать секунд, чтобы выдать свою мысль, а когда этого не происходит, Хаджимэ заставляет себя закрыть приложение и отвлечься. Нет смысла сидеть и нервничать.
Можно пока помыть чашку из-под кофе, а затем взяться за домашку, которую нужно срочно доделать. Если он соберётся с силами и если Казуичи не начнёт докапываться к нему посреди работы, он управится к десяти. Потом три часа на стажировке, ещё нужно учесть полчаса в дороге, и освободится он к половине второго — останется время заскочить на фестиваль, а потом уже можно будет провести остаток дня с Нагито. Он обдумывает, стоит ли собрать сумку на ночёвку, и мысли вдруг перетекают к сюжету, когда больше не нужно будет ничего собирать, потому что его вещи уже будут там. И это неизбежно возвращает его к животрепещущему вопросу: что же так долго печатал Нагито?
Хаджимэ проводит губкой по ободку чашки так быстро, что практически ничего не смывает, но это уже не его проблемы. Пусть это будет своеобразной платой за украденную еду и грязные вилки — Хината прекрасно знает, что оба его соседа грешат этим. Когда он заканчивает, вода уже еле тёплая, а чашка криво висит на сушилке, позвякивая о тарелку, которую не трогали дня два. Кому-то бы надо её убрать, но сейчас Хаджимэ это мало волнует, потому что, как только он решает взглянуть на экран блокировки, его встречает новое уведомление. Точнее, четыре.
Нагито Комаэда: Но, если честно, немного жаль, что ты не остался на ещё одну ночь
Нагито Комаэда: Шла документалка о том, как делают кусамоти. Подумал, тебе может понравиться
Нагито Комаэда: Может, попробуем сделать?
Между первыми тремя сообщениями и последним — крошечный промежуток времени. Даже не читая Хаджимэ догадывается, что там будет: Нагито идёт на попятную, в обязательном порядке принижает себя, что, как Хаджимэ надеется, они начинают понемногу преодолевать.
Нагито Комаэда: Хотя с моей стороны ошибочно предполагать, что ты захочешь! Уверен, ты очень занят учёбой, всё-таки почти конец семестра и всё такое!
В общем и целом небольшой диалог Нагито вызывает в нём бурю эмоций. Радость от первых двух сообщений — потому что ему нравятся кусамоти, но не так сильно, как мысль, что Нагито хочет проводить с ним больше времени; затем тяжёлая грусть от неуверенности, сочащейся из четвёртого сообщения, и, наконец, кусачее раздражение от того, что Нагито до сих пор не может уловить, как сильно Хаджимэ в него влюблён.
Первый порыв — написать что-то вроде «Я бы рискнул собственным дипломом ради дня с тобой», но это, скорее всего, жутковато и настырно, да и не даст ничего, кроме как непредсказуемую реакцию Нагито.
Хаджимэ Хината: Нет, я с удовольствием! Может, сегодня как раз и посмотрим?
Три точки всплывают почти что мгновенно, и Хаджимэ улыбается от мысли о том, что Нагито ждёт ответа с таким же нетерпением и волнением, как и он сам.
Нагито Комаэда: Если хочешь, Хаджимэ :)
Нагито Комаэда: Но только не думай, что обязан!
Хаджимэ напоминает себе, что с Нагито важны мелочи. Не может не радовать, что Комаэда не стал больше спорить. К мысленному списку дел на день добавляется «тайно купить ингредиенты для кусамоти».
Хаджимэ Хината: Тогда нужно приготовить и что-то, что нравится тебе.
Лицо болит — так сильно и долго он улыбается. Это жалко, это именно то, за что он всё время высмеивал Фуюхико, и, несмотря ни на что, он от этого в восторге. Но не отменяет того факта, что ему нужно закончить с насущными делами — и на этот раз серьёзно взяться за них, потому что возня в коридоре выдаёт пробуждение Казуичи, а значит, у него остались считанные драгоценные минуты мирного утра.
Хаджимэ успевает взять ноутбук со стола, прежде чем вновь оказаться утянутым в шквал новых сообщений. Он, должно быть, выглядит как придурок: сидит и с нежностью смотрит в телефон. Казуичи может в любую минуту вломиться и начать глумиться, во что по возвращении будет втянут и Фуюхико, — тогда с работой точно не сложится.
* * *
Фестиваль, как и ожидалось, вновь оказывается самой ловушкой с завышенными ценами, традиционно раскрывающейся в начале каждого сезона. Яркие тепличные цветы усеивают тротуар между продавцами с не менее яркими улыбками, и всё это обилие деталей в три часа дня перегружает разум. Хаджимэ не знает, за что хвататься, всё ещё пытаясь отогнать раздражение переполненной парковкой, через которую ему пришлось пробираться пару минут назад. При первом беглом осмотре в глаза не бросается ничего, на что хотелось бы воскликнуть: «Это точно для Нагито!» — но его ожидание было слишком долгим, а парковка — платной. Уходить с пустыми руками Хината абсолютно точно не собирается. Это первое продуктивное дело за весь день, учитывая, что всё утро он потратил на импровизированный завтрак, в ходе которого Казуичи и Гандам всё время бросали друг на друга косые взгляды, а затем ещё и на обратной дороге несли полную околесицу. «Тренируйся, пока тебе за эту херню платить не начали», — выдал Казуичи, и Хаджимэ потребовалась вся накопленная выдержка, чтобы не высадить Соду на обочине в тот же миг. Те мимолётные два часа, которые он провёл на стажировке, почти полностью ушли на поиски рецептов кусамоти и состряпывания подобия обеда. Кухня в том крошечном некоммерческом учреждении, забитом разве что пожелтевшими книжками о самопомощи и людьми вдвое старше Хаджимэ, далеко не впечатляющая, и Хината уже не знает, какими ещё способами вежливо отказаться от пончиков, навязываемых руководителем. К середине дня сообщения от Нагито прекрашаются. Хината хоть и знает, что на то есть причина, на душе скребут кошки. Сегодня что-то не так, начиная с того момента, как они преодолели препятствие в виде нежелания Нагито выбрать десерт, который хотел бы попробовать именно он. Хаджимэ мог бы списать это на затянувшееся отхождение от простуды, но Комаэда сам сказал, что ему гораздо лучше. Единственное, на что остаётся сейчас надеяться: Нагито разговорится, когда они встретятся. Он обещал вернуться не позже пяти, что давало Хаджимэ максимум час, чтобы определиться с выбором, купить что-нибудь и успеть приехать к дому Нагито раньше него. — На конфеты смотрите? — уточняет довольно бодрая женщина. — Могу дать попробовать! Уверяю, вкуснее сегодня не найдёте! Сперва звучит соблазнительно: крошечные карамельки с морской солью и декоративные шоколадные розочки в бумажных корзиночках выглядят очень аппетитно. Вот только Нагито не любит сладкое, а Хаджимэ не может тратить время на дегустацию, всё ещё ничего не купив, так что вежливо отказывается и идёт дальше по рядам. Люди повсюду: толпятся у прилавков, бродят по улице, сидят на тротуаре, держась за руки, уминают нежную выпечку и потягивают пастельных оттенков напитки. Просто дойти до следующего продавца — дело настолько непростое, что Хаджимэ задаётся вопросом, почему он решил, что ему жизненно необходимо было выбрать не обычное место для покупки подарков, как тот же торговый центр, а какое-то навороченное. Стиснув зубы, он напоминает себе, что это место и впрямь особенное, и именно в этот момент чей-то ребёнок врезается ему в колени. Нагито того стоит — для него вполне можно потерпеть и постараться найти то, чего нельзя купить в первом попавшемся сетевом магазине. По крайней мере, Хаджимэ надеется, что у него это получится. Рядом с продавцом шоколада — ювелирный киоск с явно задранными ценами, следом — корма высших сортов для животных, а за ними — навес с блестящей вывеской «Кристаллы и Гадания». Хаджимэ почти стыдно за то, как долго стоит напротив. В центре прилавка во всю хвастается своими романтическими свойствами какая-то безделушка — кусок розового кварца, как выясняет Хаджимэ, поддавшись любопытству и сделав нерешительный шаг к столику. Он никогда особо не верил в подобное, но, встретившись с подобным утверждением лицом к лицу, он не раз и не два задаётся вопросом «что, если». К тому же приветливые черты лица пожилой продавщицы так и манят. Она занята тем, что водит пальцами по чужой ладони, прикрыв глаза в задумчивости, а значит, Хаджимэ может спокойно посмотреть и уйти, прежде чем она успеет обратиться к нему. Вещица и впрямь вполне симпатична: вся румяно-розовая, с неровно зазубренными, блестящими на ярком солнце краями. Отчего-то кажется, что она легко впишется дом Комаэды. Он представляет кварц на одной из встроенных полок, что тянутся вдоль стены гостиной, до отказа заставленной экзотическими статуэтками и вазами, которые, должно быть, привезены из других стран. Вот только закономерно зреет другой вопрос: понравится ли Нагито? Кажется, это не та безделушка, от которой он пришёл бы в восторг, да и объяснять её значение может быть довольно неловко. «Или это может помочь кое с чем разобраться», — подсказывает разум, и разве ли это не заманчиво? Сердце остро колет, и он едва не подзывает несчастную продавщицу. Единственное, что спасает её — да и самого Хаджимэ, понятия не имеющего, сколько эта штука стоит, — явная занятость клиентом и сеансом гадания. В любом случае, камушек — не лучший вариант для импульсивной покупки. Даже наделённый сверхъестественными способностями. — Хаджимэ? Его дёргают за рукав, и голос над ухом отвлекает от кристалла. Широко распахнув глаза, Хаджимэ оборачивается с, вероятно, довольно одичалым видом, застигнутый врасплох в неловкой — по крайней мере, для него, — ситуации. — Я тебя напугала? Прости. Голос женственный и знакомый, ведь это... — Чиаки? Что ж, это чутка облегчает положение. Чутка. Он всё ещё пытается заслонить огромный розовый камень, который он всего секунду назад активно рассматривал. Она всё равно наклоняет голову, осторожно пытаясь заглянуть ему за спину. — Агась. Что высматриваешь? А вот только что в её тоне прозвучала подозрительность, или Хаджимэ показалось? Весь её вид кричит о любопытстве, но не того сорта, какого он ожидал. Её брови так высоко вскинуты, что их почти не видно за чёлкой, а она смотрит на него игриво, сузив глаза и криво ухмыляясь. Ей и говорить ничего не надо — Хината и так прекрасно понимает, что пойман с поличным. — Подарок выбираю, — наконец отвечает Хаджимэ. Он нервно переминается с ноги на ногу — бессознательно, конечно, это просто привычка, — но то, как её улыбка становится невинно-хищной, более чем хороший показатель, что Хаджимэ по уши вляпался. — Для кого? И врать сейчас нет смысла, да? Ответ ясен, как день, и он прекрасно понимает, что Чиаки уже всё сама поняла. — Для Нагито. — Для Нагито! — вторит она с гораздо большим энтузиазмом. — Давно пора было меня в это посвятить. К слову, Хаджимэ и в голову не приходило, что Чиаки будет против. Против его ориентации так точно. А вот как она отреагирует на новость, что Нагито стал объектом его симпатии — другой разговор. Он уже во всех красках представляет, как Чиаки усаживает его, словно заботливый родитель, и в мучительных подробностях расписывает, что сделает с ним, если тот вздумает обидеть Нагито. Конечно, они воссоединившиеся лучшие друзья, и всё такое, но нетрудно заметить, что Нагито занимает особое место в её сердце. Ещё одна их общая черта, получается. — Ты знала? Может, он краснеет. Самую малость и, оу, Чиаки ещё не спросила о кварце, но продавщица уже отпускает другого клиента и почти встречается взглядом с Хаджимэ, так что им пора уходить. Центр многолюдного фестиваля — не совсем то место, где он планировал рассказать Чиаки о своей маленькой ситуации, но сейчас придётся выкручиваться на ходу и пытаться извлекать из этого максимум пользы. — А как иначе? — она добродушно закатывает глаза и понимает намёк, выскальзывая из-под тени навеса. — Могла бы тогда что-нибудь и сказать, — бубнит Хаджимэ. — И испортить всё веселье? Нет уж, дудки. Разговор на мгновение затихает, пока они ищут следующий пункт назначения. По крайней мере, Чиаки ищет, а Хаджимэ слишком занят воспроизведением всех их встреч с момента знакомства с Нагито и гаданием. Когда он успел спалиться? Настолько, что ли, влюблённо выглядит? Что важнее: а Нагито-то заметил? И, что ещё важнее: если заметил, он не против? Может быть, ему даже... нравится? Хотелось бы верить. — Перестань переживать, — говорит она и хватает его за руку, утягивая в направлении чего-то, что заприметила. — Я одобряю. Хаджимэ усмехается. — Я не об этом переживаю. Что, в общем-то, отчасти правда. Но он не доставит ей такого удовольствия. — Так, это подарок по особому случаю или..? — она многозначительно замолкает — выходит больше дерзко, чем привычно невинно. — До его дня рождения ещё рановато. — Что? Хаджимэ ничего не знал о дне рождения. Следовало бы спросить, потому что это довольно важная информация, и вряд ли Нагито как-нибудь сам её предоставит, но, так как Хината этого не сделал, сейчас ему предстоит предстать в роли законченного идиота. — Ты не знал? — и вновь Чиаки не звучит разочарованно. Даже довольно нейтрально, словно и так догадалась. Хаджимэ смеет предположить, что это обычное дело. Он уже слышит слабые протесты Нагито: «Это неважно. У тебя есть дела поважнее, на которых стоит сосредоточиться, — не бери в голову такие мелочи». Физически больно — словно ножом по сердцу — понимать, что день рождения Нагито проходит тихо: ни торта, ни подарков в яркой бумаге, ни одной зажжённой свечи. Хаджимэ не любитель пышных празднований, но даже так, всем приятно быть особенным в свой день. — Когда? — спрашивает Хината. — Двадцать восьмого апреля. — Она кладёт палец на подбородок и склоняет голову набок, ловя его взгляд. — Так что на покупки время ещё есть. Честно говоря, Хаджимэ надеялся, что она что-нибудь посоветует. Да, он знает Нагито, знает, чем он занимается, и да, Нагито явно не хотел бы какой-то помпезный, показушный подарок, даже если бы Хаджимэ мог позволить себе нечто подобное, но всё равно неправильно будет подарить ему что-то вроде книги или новых садовых ножниц и тем и отделаться. Он заслуживает гораздо большего: отпуска в тёплых тропиках, или шикарной новой лодки, чтобы исследовать бескрайний океан, на который так любит смотреть, или чего угодно, что только заставит его широко и чудесно улыбаться, как Хаджимэ бы и хотелось. — Есть идеи? — спрашивает он с толикой сарказма. Заранее понятно, что Нанами не собирается ничего выдавать, и он закатывает глаза, когда именно так и происходит: она пожимает плечами и притворяется воплощением невинности. — Неа. Что, впрочем, даже к лучшему: хочется, чтобы всё, что он в итоге подберёт, будет целиком и полностью от него. Не из разряда «это выбрал кто-то там другой, но я пошёл и купил». Он знает, что Нагито понравится независимо от того, что подарок будет из себя представлять, но в этом частично и заключается проблема: хочется, чтобы Нагито действительно понравилось и это не было просто принятием с мыслью «дорог не подарок, а дорого внимание». — Ты наверняка знаешь его лучше меня. Тебе вряд ли понадобится моя помощь. — Она заканчивает предложение подмигиванием — настоящим, хоть и слишком демонстративным, подмигиванием, как в каком-нибудь ситкоме, — и возвращает своё внимание к фестивалю. Хаджимэ надеется, что она не повернётся, пока румянец с его щёк не сойдёт. Не хватает ей ещё лишних тузов в рукаве — крупиц информации, которые она сможет отложить в памяти, чтобы потом подкалывать его. Проще уткнуться взглядом вниз и притвориться, что его невероятно заинтересовала текстура тротуарной плитки — интерес чудесным образом схлынет, как только кожа будет меньше похожа по цвету на ожог. Когда Хаджимэ поднимает голову, выясняется, что они уже прошли больше прилавков, чем ему казалось. Идут они, оказывается, довольно ходко. Более того: при взгляде на Чиаки создаётся впечатление, что она идёт с определённой решимостью. Она не блуждает взглядом, засматриваясь то на одно, то на другое, как остальные. Размах её шага и решительная поступь говорит о том, что Нанами прекрасно знает, куда идёт. — А ты-то сама зачем пришла? Вопрос вырывается случайно, и, возможно, звучит грубовато, но Чиаки никогда не обижается на такое. По крайней мере, с его стороны. — За заколками, — говорит она. — Эту я купила в прошлом году. Жестом она указывает на крошечный предмет, удерживающий её чёлку. Хаджимэ не замечал её раньше, да и сейчас не мог бы сказать конкретно, что это такое, но она в пиксельном стиле, как что-то из любимых игр Чиаки. Возможно, он бы имел представление, если бы они поддерживали связь. Они могли бы играть вместе, как раньше, и тогда Хинате не пришлось бы чувствовать себя законченным неудачником из-за того, что он знает о ней слишком мало. Тенденция ли это? Он, скорее всего, уже не сможет назвать её любимую игру, и у него точно не было времени написать ей сообщение и пообщаться, как собирался. Конечно, они разговаривали то тут, то там, но этого абсолютно недостаточно для того, чтобы возродить прежнюю дружбу. И это не только о Чиаки. Хаджимэ думает о Нагито и том, сколько всего ещё приходится в нём угадывать. Конечно, они и знакомы не так давно, но это не мешает словам «есть ещё уйма вещей, которые вам предстоит узнать друг о друге» то и дело всплывать в разуме. Он даже не знал, что у Нагито скоро день рождения! Может, он просто плохой друг. Или будущий парень — или кем он там хочет быть для Нагито, кем пока всё равно не является? — Миленькая, — наконец слегка неловко выдавливает он. Чиаки, похоже, не замечает, потерявшись в своём мире, завидев вывеску, которую искала, и обхватывает руку Хаджимэ своей. — Может, найдёшь здесь что-нибудь, — предлагает она, пока они локтями расчищают себе путь в толпе. Для такой миниатюрной девушки она на удивление ловко прокладывает маршрут через такое количество людей. А может, это просто волочимый ею Хаджимэ так активно цепляет плечами всех подряд, что многие просто поняли: проще уйти с дороги. Какая-то пожилая женщина смотрит на них с искренним умилением — Хаджимэ скручивает от мысли, что она вполне могла посчитать их парой. Это немного выбивает из колеи, ведь сознание любезно подменяет картинку: Чиаки и Нагито меняются местами; перед собой Хината видит копну пушистых белых волос и ослепительную, ликующую улыбку, когда Комаэда оборачивается на него, а не розовое каре, маячащее перед ним сейчас. Он напоминает себе, что это очередное клише — ещё одна вещь, за которую он высмеивал Фуюхико. Уже сейчас список становится настолько длинноват, что Хаджимэ задумывается над извинениями. Как бы то ни было, это смущает. Ему нужны такие взгляды людей — те самые мягкие взгляды, выдающими личные воспоминания о далёкой, юной любви, — но не с Чиаки. Он хочет держаться за руки, беззаботно резвиться на фестивалях и давать людям повод для зависти своим всепоглощающим счастьем, но он хочет всего этого с Нагито. Воодушевлённое чириканье продавщицы вытягивает его из задумчивости. Ему стоит быть внимательнее, ведь он уже который раз упускает момент действий: они уже выбрались из толпы, да и к нужному прилавку подошли. Чиаки в тот же миг принимается перебирать разные украшения, разложенные перед ними, а Хаджимэ остаётся предоставлен либо светской беседе с чрезвычайно восторженной женщиной, либо притворной заинтересованности в изящных браслетах, перед которыми он стоит. В любом случае, пробежаться по ним не помешает — а вдруг найдёт что-то, что может понравиться Нагито? Правда, Хината не видит в нём ярого любителя украшений, пускай некоторые изящные золотые цепочки и тонкие серебряные кольца смотрелись бы на нём очень красиво. Ощутив давление на свою ладонь, Хаджимэ понимает, что они с Чиаки всё ещё держатся за руки. Нанами уже переключилась на товары поновее: ярким серьгам и целой коллекции желанных заколок. Вид у неё такой сосредоточенный, что Хаджимэ не хочет её отрывать от столь важного занятия, но он очень хочет избавиться от странного чувства, ползущего по руке. Их пальцы даже не переплетены, но это кажется слишком избыточным контактом, какой-то нелепой пародией на моменты, которые он разделил с Нагито. Он не хочет вырываться, ведь это будет грубее некуда. Единственный вариант, который приходит ему на ум — взять что-нибудь. Никто не сможет предъявить ему претензии, если он захочет повертеть в обеих руках какой-то предмет. Но он медлит слишком долго, конечно, слишком долго, потому что именно в тот момент, когда он собирается осторожно высвободить свою руку из её хватки... — Хаджимэ? Чиаки? ...раздаётся тихий голос, который Хаджимэ слышит во снах, только без дрожи, которая просочилась в него сейчас. Всё вокруг замирает, кренится и теряет краски, когда он оборачивается — от этого движения рука высвобождается, но важно ли это теперь? — и видит Нагито. Улыбка на его лице дрожит — изначально она была искренней, но стала слишком пластмассовой, натянутой. Хаджимэ хорошо разбирается в таких улыбках — ему довелось видеть достаточно настоящих, чтобы понять, когда их выдавливают через силу. — Нагито! — звучит он глупо — будто его поймали за чем-то предосудительным. Хотя, даже если технически это не так, ситуация выглядит именно подобным образом. Они оба застывают: Нагито прижимает к груди простой чёрный блокнот, а Хаджимэ крепко сцепляет руки за спиной, словно их сокрытие всё исправит. Нужно что-то сделать. Шагнуть вперёд, открыть рот — сделать что угодно, что заставит медленно нарастающее напряжение рассеяться. Даже продавщица, кажется, его ощущает, так как Хината краем глаза замечает, как она отступает к другому краю прилавка. — Не знал, что ты придёшь сюда. Нагито заговаривает первым, всё ещё сжимая блокнот. Костяшки начинают белеть. — Э-э, ага, я, — Хаджимэ замолкает, судорожно вздыхает, чтобы прикрутить поток слов. — Я услышал, что в городе фестиваль, и решил быстренько заглянуть перед тем, как ехать к тебе. Слова обрываются, когда взгляд Нагито устремляется к Чиаки — та, в свою очередь, не замечает разворачивающейся за её спиной сцены. Всё её внимание приковано к трём заколкам, разложенным перед ней, и она явно озабочена принятием решения. Хаджимэ пока не может сказать, к лучшему это или к худшему. — Вообще, я хотел прийти сюда с тобой, — поспешно добавляет он. Кажется, это первый шаг к разрешению всей катастрофы. — Но потом ты оказался занят, и я решил... — Привести Чиаки, — перебивает Нагито. Впервые Хаджимэ сталкивается чем-то подобным с его стороны. Его голос — воплощение монотонности, почти что неживой, механический. — Нет! Она просто случайно меня нашла. Честно. — А. На вид Нагито настолько же некомфортно, как Хаджимэ. Он не сдвинулся ни на сантиметр, и в том, как он держится, есть что-то странное — скованное, как в день их первой встречи, когда Хаджимэ предложил подвезти его до дома. От этого зрелища в желудке Хаджимэ бурлит что-то кислое. Ему не нравился подобный вид тогда, и уж тем более не нравится сейчас, после того, как они преодолели множество барьеров в общении. После того, как они стали так близки. Разговор с Нагито никогда не проходит гладко, но в этот раз он ощущается запредельно трудно. Хаджимэ делает шаг вперёд — с вытянутой вперёд рукой, чтобы притянуть Нагито к себе в привычном жесте, — но замирает, заметив, как Нагито сжимается ещё сильнее. Незаметно для других, может быть, особенно учитывая, насколько неуловимым оказывается это движение. Несмотря на это, у Хаджимэ жжёт в груди от увиденного. — Хаджимэ, как думаешь, какая лучше? — окликает его Чиаки, и Хината с трудом сдерживает стон разочарования. Похоже, сегодня всё происходит в самый неподходящий момент, в частности то, что Чиаки поворачивается. — Синяя... — она осекается. — Нагито! Я тебя не заметила! Чего ты там стоишь? В глазах Нагито, когда он смотрит на Чиаки, что-то подозрительно поблескивает. Хаджимэ предполагает, что это от бликов солнца, но внутренний голос подсказывает, что дело отнюдь не в этом. — Не хотел вам мешать. Всё ещё сжимая заколки в руке, Чиаки бросается вперёд и заключает Нагито в объятия. Он не реагирует, просто стоит, лишь на долю секунды подняв глаза и встретившись взглядом с Хаджимэ, прежде чем слабо обвить руками талию девушки. Затем его голова опускается на голову Чиаки, скрытую завесой розовых волос. — Ты никогда нам не мешаешь, Нагито, — тепло отвечает она. Хаджимэ не слышит ответа. Он слишком занят мыслью, что это он должен был притянуть Нагито в объятия, а не стоять столбом, слишком закопавшись в свои размышления. Когда они отстраняются, Нагито старается не смотреть на Хаджимэ. Вместо этого позволяет втянуть себя в дилемму выбора заколок, наклоняет голову и вертит между пальцев протянутые ему безделушки. Это раздражает и нервирует одновременно. Свитер на Нагито какой-то новый: небесно-голубой кашемир, слишком тёплый для нынешней погоды. Крупная вязка и чуть великоватые рукава полностью поглощают Нагито, будто бескрайнее море, омывающее крошечный бледный островок. Хаджимэ лихорадочно твердит себе, что он выглядит так только из-за свитера. А не из-за того, что они сейчас кажутся такими далёкими друг от друга. — Ах, ну, фиолетовая выглядит хорошо. Голос Нагито вовсе не такой, каким должен быть, — слишком натянутый в начале и конце фразы, слишком резкий — и Хаджимэ поражается, как Чиаки не обращает на это внимания. Его руки не должны быть сжаты в кулаки и лежать по швам, а голова не должна быть так наклонена, и Хаджимэ знает всё это, потому что провёл столько времени, видя настоящего Нагито, а не фальшивую, роботизированную личность, которую Комаэда сейчас нацепил. — Думаешь? А Чиаки, по сравнению с ним, придерживается всё того же привычного яркого, певучего тона. То ли из неведения, то ли из какой-то наивной надежды на то, что притворство всё исправит. Хаджимэ не знает. Однако что он знает, так это то, что ничего не решится, если стоять здесь, потерявшись в собственных заботах. — Так что ты здесь делаешь, Нагито? Просто чудо, что Нагито не зарабатывает хлыстовую травму — так сильно он дёргается в его сторону. Руки выравнены по швам, а взгляд мечется туда-сюда, лишь бы не встретиться с глазами Хаджимэ. Губы нервно дрожат, отчего сердце Хаджимэ пропускает пару ударов. — Я шёл мимо и увидел ярмарку. Подумал, может, эм... — он обрывает себя. Его щёки наливаются краской, а язык нервно пробегает по нижней губе. Хаджимэ ждёт секунду, следующую, но продолжения так и не следует. Вместо этого Нагито вновь опускает голову, и тишина оседает над ними с горьким привкусом провала. Чиаки переводит взгляд с одного на другого, и лицо её искажается в не самом читаемом выражении, после чего она преувеличенно бодро — и чуть громче нужного — объявляет, что идёт платить. Минималистичный планшет и кассовый аппарат, установленный на другом конце стола, не отделяет её от них на большое расстояние, не даёт им особого уединения, но Хаджимэ в данный момент мог бы согласиться и на меньшее. Он изучает блокнот, зажатый под мышкой Нагито, на секунду представляет, как над ним глумились бы друзья, стань они свидетелями этого шоу, и открывает рот в то же миг, что и Нагито. — Всё... — Я могу уйти, если... — Что? Нет! Оба замолкают на полуслове, застигнутые врасплох голосом другого, но Хаджимэ услышал достаточно в этом мягком шёпоте, чтобы понять, куда Нагито клонит. Он не сдерживает в себе порыв рвануться вперёд и схватить Нагито за очень тонкие, очень мягкие руки: — Я не хочу, чтобы ты уходил, Нагито. С чего ты взял? Это довольно нечестный ход — вопрос из тех, что ставят Нагито в тупик, и всё же Хаджимэ в панике не может найти лучшего способа сформулировать свои мысли. В любом случае, ответ он уже знает. — Ну, в смысле, ты ведь не... не хочешь меня здесь видеть, да? — В лице Комаэды что-то сильно меняется. Оно колеблется, застряв на полпути между улыбкой, которую Хаджимэ всеми фибрами души ненавидит, и чем-то более искренним. В конце концов его дурацкая напускная весёлость берёт верх и срывается с уст: — Ничего страшного, ты можешь спокойно честно ответить! Не позволяй кому-то вроде меня портить тебе веселье! — Но ты ничего не портишь, — настаивает Хаджимэ, и ненавидит себя за собственную трусость — за то, что не может устранить очевидную причину, по которой Нагито считает своё появление вторжением. А Нагито, явно не привыкший к общению с людьми, которые не просто отмахиваются от него, мечется в поисках ответа. Губы беззвучно шевелятся, пальцы сжимаются и разжимаются на краях блокнота — Хаджимэ отчётливо слышит хруст страниц. — Но вы ведь так хорошо проводите время, — слабо говорит он, будто с ним не может быть в сто раз лучше. В такие моменты Хаджимэ хочется украсть его из мира, который был к нему неимоверно жесток, и собрать по кусочкам заново. То, как Нагито переминается с ноги на ногу, как умилительно морщит губы, словно изо всех сил пытается что-то понять, говорит Хаджимэ, что он готовится снова возразить. И так всегда: они ходят туда-сюда под натиском неоспоримого остроумия или настойчивости Нагито — в зависимости от того, что в этот день возьмёт верх. А иногда и то, и другое — впечатляющая защита, включающаяся только тогда, когда он понимает, что проиграл. Однако сейчас он молчит. Быстрый взгляд в сторону Чиаки подсказывает Хаджимэ, что времени до того, как она закончит свою оживлённую беседу с продавщицей и вернётся к ним, маловато, поэтому его стоит использовать по максимуму. Он подходит ближе к Нагито — настолько, что чувствует слабый запах одеколона на его коже. — Вообще, я хотел пойти с тобой. Я подумал, что это будет весёлым вариантом для нас обоих. Он надеется, что румянец не так заметен, как ему чудится. Его лицо снова пылает до невозможности. Нагито почти неощутимо льнёт ближе, приоткрыв рот, чтобы сделать вдох, который, как Хаджимэ прекрасно известно, перерастёт в самоуничижение. — Но вот мы здесь, так что всё сложилось, правильно? — продолжает он. Это, по крайней мере, заставляет Нагито застыть. Образно говоря, потому что на самом деле он не сдвинулся ни на сантиметр от той близости, в которую погрузил их Хаджимэ. По его лицу видно, что он не хочет соглашаться — возможно, потому что привык спорить или привык к подобному отношению. Так или иначе, Хаджимэ видит, что Нагито постепенно приходит в себя и принимает факт того, что проиграл. — Как скажешь, — наконец признаёт Нагито. Он опускает голову, втягивает плечи, и, наконец, вот она — улыбка, которую Хаджимэ так долго ждал. Он просто в восторге от неё, и она является ещё одной причиной, по которой он безвозвратно влюбился в Нагито Комаэду. — Именно так и скажу. — Именно так и скажешь что, Хаджимэ? Чиаки, с её волшебной способностью появляться как раз вовремя, материализуется рядом. На одном пальце небрежно болтается крошечный золотистый бумажный пакетик, а другой рукой она поправляет непослушную чёлку. Нагито без колебаний шагает вперёд и забирает у неё пакетик. Приятно видеть его уверенность: по ней лишний раз становится ясно, насколько они близки. — Мы прогуляемся. Раз уж я здесь. Щёки Нагито окрашиваются в прекрасный нежно-розовый цвет, и он выглядит явно довольным собой, будто эти слова восхитительны на вкус. Милый, заботливый, добрый Нагито никогда бы не подумал о том, чтобы исключить кого-то, но Хаджимэ не может сказать того же о себе. Как бы он ни ценил время с Чиаки, ему безмерно хочется, чтобы остаток дня принадлежал им двоим: несколько часов, словно вырванных прямиком из какого-нибудь романтического фильма, которые, быть может, — а может и нет, — закончатся тем самым, чего Хаджимэ так давно жаждет. Он выразительно смотрит на Чиаки, надеясь поймать её взгляд, но ему не везёт: прядь волос Нагито закрывает обзор. Между тем сам Комаэда прилагает огромные усилия, чтобы закрепить новую заколку в волосах Чиаки. Хаджимэ не думал, что это очень сложно, но явно ошибся. — Куда-то конкретно? Дразнящая нотка в её голосе остаётся совершенно незамеченной Нагито. Или, по крайней мере, Хаджимэ так думает, потому что он, наконец, встречает её игривый взгляд, направленный поверх макушки Нагито, её подмигивание, а Нагито и глазом не ведёт. — Да нет, наверное. Или как? — У меня не было идей, — вторит ему Нагито. — Но, конечно, это не значит... — Я, честно говоря, уже подустала, так что пойду домой. В голосе Чиаки нет и нотки усталости — потому что её в принципе нет, Хаджимэ это прекрасно известно, — но она всё равно показушно широко и громко зевает, потягиваясь всем телом. Они на мгновение встречаются взглядами — на достаточно долгое, чтобы Нагито поочерёдно взглянул на обоих, — прежде чем Чиаки обнимает их разом. Движение прижимает Нагито к нему вплотную — Хаджимэ чувствует выпирающие из-под свитера участки тела и резкий удар локтя о рёбра, и всё это настолько идеально, что жадная часть разума Хинаты жаждет только никогда из этого положения не выходить. Когда они всё же вынуждены отстраниться друг от друга, Хаджимэ с большим удовольствием ощущает мягкое прикосновение руки Нагито к своей. С учётом, что они были только что прижаты, нет ничего удивительного в этом касании, но они достаточно близки, чтобы не считать подобное обычным совпадением. — Пообещайте мне очень-очень хорошо провести время, договорились? — уточняет Чиаки, а затем уходит, бросив ещё один мимолётный взгляд на этих двоих, прежде чем отвернуться, скрывая расползающуюся улыбку. Оба — Хаджимэ и Нагито — смотрят, как Нанами растворяется в толпе. — Что ж, кхм, куда хочешь пойти в первую очередь? Наступившее молчание, как ни странно, первым нарушает Нагито. Он выглядит немного увереннее, чем прежде, даже если голос ещё не подстроился под этот настрой. Несмотря на то, что Чиаки протащила его через большую часть ярмарки, в голове у Хинаты почти ничего не отложилось. Однако говорить об этом Нагито он не собирается — не хочет создать у Комаэды ложное представление о том, сколько времени он провёл с девушкой, — поэтому вместо такого ответа, в порыве самоуверенности, он приобнимает Нагито за талию. — Может, просто пройдёмся и посмотрим, что тут есть? В ответ он получает тихое хмыканье, и оборачивается он как раз вовремя, чтобы увидеть, как Нагито закусывает губу, словно размышляя о чём-то. Бесполезно подталкивать его высказаться, да и вообще, иметь своеобразный островок тишины среди шумного празднества весьма приятно, пусть и странновато. Если Нагито действительно хочет что-то сказать, то он подберёт нужные слова. Неуверенная хватка на талии Нагито не очень-то удобна для прогулки, поэтому они переплетают руки с грацией неловких подростков. В этом нет ничего такого, чего бы они не делали прежде, но на публике, под взглядами стольких глаз, это кажется совершенно новым открытием. Когда Хаджимэ позволяет себе застенчивый взгляд, лицо Нагито очаровательно искажает слащавая улыбка. Она нерешительна в сравнении с той глуповатой ухмылкой, которая, как Хаджимэ знает, растягивает его губы так, словно то, что он испытывает, ему абсолютно чуждо, и он не решил, можно ли в такой ситуации показать свою радость. Разговор между ними течёт легко. Всё так непринуждённо, будто они вовсе и не приближаются к статусу полноценного свидания. От одной только мысли об этом сердце Хаджимэ начинает отбивать бешенный ритм вновь и вновь. — Может, сходим туда? Нагито всё ещё удерживает в одной руке свой странный чёрный блокнот — «Надо было предложить понести его», — проносится в мыслях Хаджимэ, и от этого он совершенно теряется в пространстве. До него доходит, что к чему, только потому что единственный объект поблизости — ларёк в самом краю дорожки, переполненный всевозможными предметами домашнего декора. Здесь и подушки с китчевыми изречениями, и серебряные фоторамки с вырезанными на подставке замысловатыми датами, и аляповатые деревянные таблички с фразами вроде «единственное время, в которое позволительно пить вино, — любое время», написанными закрученными буквами. В общем, это мешанина из предметов, которые Хаджимэ вполне мог бы списать со счетов во время поиска подарка для Нагито. Ничто из увиденного не вписывается в простор и минимализм особняка, но Хаджимэ не собирается воротить нос от того, к чему Нагито впервые за всё время проявит интерес. Это ведь хорошая возможность выяснить побольше о его предпочтениях, если не о чём-нибудь ещё. — Конечно, давай глянем. Радость, что проносится по лицу Нагито, слишком восхитительна. Как укол дофамина, лучший вид освежения, это то, что Хаджимэ хочет видеть снова и снова. — Я пытался переделать некоторые комнаты дома, — говорит Нагито, когда они подходят поближе и, оу, как сердце Хаджимэ замирает при слове «дома». — Так что, мне нравится присмотреться к вещам, которые попадаются на глаза, понимаешь? — Имеет смысл. Хаджимэ больше нечего сказать, особенно после того, как он чувствует лёгкую досаду при мысли о мире, где он мог бы украсить собственное жильё, если бы у него была такая возможность. Это также напоминает ему о том, что стоит уточнить у Фуюхико и Казуичи, когда они подпишут договор аренды. Хорошо было бы знать подробности и всё такое. Нагито легко пробирается к главной «витрине», аккуратно утягивая за собой Хинату. — Ага. Я подумал, что пришло время сменить обстановку, с тех пор, как... — он издал звук, словно он подавился словами, но через несколько секунд оправился и отвернулся. — Я подумал, что временами сменить обстановку весьма неплохо. И Хаджимэ не может с этим поспорить, но он не понимает, к чему была эта странная подача. Возможно, это ещё одна причуда Нагито — может, думает, что Хаджимэ обидится на подобное легкомысленное расточительство. Будто оно вообще имело место быть. Однако это заставило Нагито засуетиться. Он нервно перебирает пальцами пайетки на какой-то подушке. Одна сторона у неё ярко-фиолетовая, другая — синяя, и Хаджимэ отчаянно надеется, что это не из разряда вещей, которые нравятся Нагито. — Хотел бы я делать так в общежитии, — добавляет он вместо этого. Кто-то должен снять напряжение, которое, судя по виду Нагито, над ними нависло. — Я в том смысле, что Фуюхико вроде как разбушевался, когда мы переехали, но не надолго. Мы не можем прибить что-то, поэтому плакаты держатся на скотче, и, ну, не знаю, странновато сидеть и ужинать рядом с одной из приклеенных к стене моделей Казуичи. Это, по крайней мере, оказывается удостоенным хихиканья со стороны Нагито. Он перекладывает руку с подушки прямо поверх рта, заглушая звук изящными пальцами. — Хаджимэ, я не поверю, пока не увижу своими глазами. Хаджимэ нравится верить, что он из тех, кто довольно безболезненно переносит удары под дых, верить, что большинство вещей и событий не сумеет застать его врасплох. Но эта ситуация выбивает его из колеи, потому что он не спал ночами, думал, думал и думал о том, как бы забрать Нагито к себе в общежитие, познакомить его с друзьями, и о том, что это будет значить. — Я-я имею в виду, это было бы слишком большой честью для меня, чтобы даже предлагать такое. Ты не обязан этого делать. Голос Нагито, в котором отчётливо прослеживается паника, заставляет Хаджимэ понять, что он ничего не сказал. — Нет! Нет, я... Четверг. Приезжай в четверг, хорошо? Если ты вообще сможешь приехать. Я пойму, если у тебя ещё какие-то планы в этот день? Они оба превращают этот разговор в неугомонную околесицу. Нагито выглядит так, будто рассчитывает, сколько времени ему понадобится, чтобы согласиться, не показавшись отчаявшимся, а Хаджимэ сдерживает подкатывающую тошноту, которая может выйти наружу, если Комаэда откажется. Не то чтобы он отказался, учитывая, что сам заговорил об этом пару минут назад. Нет, он не отказывается, только спрашивает: — Ты уверен, что так будет нормально? Твои соседи по комнате не рассердятся? И, да, возможно, Хаджимэ следовало подумать об этом, но Нагито выглядит настолько обнадёженным, что теперь не может взять своё приглашение назад. Кроме того, можно подумать, Фуюхико и Казуичи не приводят домой кого угодно. Даже если учитывать, что эти «кто угодно» — общие друзья. «Это так, мелочи», — думает Хаджимэ. Сейчас не о чем беспокоиться. — Неа. Сегодня с утра я там тоже жил, так что ничего страшного. Он дополняет это подмигиванием — действие полностью теряет свой эффект от того, что сразу после него Хината застенчиво почесывает затылок. — Но, скажу честно, — продолжает он. — Они довольно противные. На этот раз Нагито разражается смехом. Великолепный звук. — Они просто придают живости вашей квартире, — возражает Нагито, но под его ликованием скрывается своеобразная тоска. — Как вариант. В этот момент Нагито ведёт себя свободнее, с удовольствием принимаясь рассматривать разложенный перед ними ассортимент. Теперь он выглядит так, словно ему стало легче, и всё его тело держится оживлённее, когда он переходит от одеял к новинкам кухонной утвари и крошечному набору суккулентов. Их размещение тут ощущается спонтанным, будто их не планировали тут ставить. Все они с ярко-зелёными листьями и тропическими цветами — если честно, Хаджимэ считает их самым симпатичным объектом тут. Он видит, как Нагито сосредоточенно смотрит на один из них — на белый цветок, слегка перекошенный, будто его толкнули, — и сразу понимает, что без него они не уйдут. Он ждёт достаточно долго, пока Нагито потянется к нему и возьмёт обеими руками, прежде чем влезть: — Нравится? — спрашивает он, будто не знает ответа. Когда Нагито кивает, его лицо украшает улыбка, и он поглаживает один из лепестков кончиком пальца. Хаджимэ понимает, что сейчас самое время действовать. — Тогда давай я тебе его куплю, ага? — он знает, что спрашивать — неверный путь, следуя по которому он неизбежно попадёт в ловушку в виде убеждения Нагито о том, что Хаджимэ, должно быть, на мели или что-то такое, но и требовать, чтобы Нагито дал ему купить суккулент, тоже не очень хорошо. В любом случае, потребуется несколько секунд, чтобы шок сошёл с лица Нагито, поэтому Хаджимэ использует это время в своих целях и направляется к кассе, к логическому завершению своих планов. Он уже близок к нему, преимущественно из-за того, что пропустил часть с любезностями от девушки за стойкой, и в этот момент Нагито нерешительно встаёт позади него. — Тебе действительно не нужно этого делать, — тихо замечает он, когда Хаджимэ передаёт ему крошечный горшочек. Он довольно привлекательного цвета — морской волны, можно сказать, — с пляжной сценой, которая будет выглядеть уморительно на фоне блестящего мрамора и матово-чёрной отделки дома Нагито. — Ага, ты прав, — отвечает Хаджимэ, снова обхватывая рукой талию Нагито. На этот раз получается весьма неплохо. — Я просто захотел это сделать. Оказывается, это правильные слова, хоть они и смехотворно банальны. Глаза Нагито зажмуриваются от чистой, невинной радости, а сердце Хаджимэ едва не замирает. Оно того стоило, это десятидолларовое растение, раз уж он получил такую реакцию в ответ. — Ты должен помочь мне найти место, куда его можно поставить. — Конечно. Нагито прислоняется к его плечу, а глаза его начинают сверкать, как только он принимается перечислять возможные места, и мир полностью исчезает. Ничто не имеет значения, кроме Нагито и то, как он прижимает к себе это незначительное в других отношениях его растение: ни выпускной, ни его тревоги, ни ситуация с Чиаки, случившаяся всего час назад. — Потом же готовим куса моти, правильно? Нагито прерывает свой собственный поток мыслей, чтобы задать вопрос, и это так очаровательно уместно, что у Хаджимэ едва ли не вырывается смешок. — Только если выберешь то, что хочешь ты. Нагито краснеет, опускает взгляд на растение и бормочет какие-то полусырые оправдания, почему он забыл об этой детали. Но на его лице проявляется ухмылка — та самая, которая говорит Хаджимэ, что всё в порядке, и, да: впервые за весь день Хаджимэ думает, что всё будет хорошо.
