Of College Loans and Candy Kisses

      — Так это ж круто, нет? Значит, он, типа, тоже тебя хочет трахнуть.       — Чувак, не подавай ему идей! Не хочу всю ночь слушать, как Хаджимэ долбится! У нас комнаты через стенку.       Хаджимэ говорит себе, что будет вежлив, даже если для этого потребуется несколько глубоких вдохов и довольно настойчивых напоминаний, что, да, Казуичи действительно настолько туп.       — Дело не... — ещё одна пауза, ещё один миг, чтобы сдержать почти бесконтрольную вспышку гнева. — Дело вообще не в этом.       Они сидят в гостиной — Хаджимэ, как оказалось ошибочно, посчитал её нейтральной территорией, чтобы рассказать новости о Нагито и его предстоящем визите.       — Ну, допустим, имеет смысл. А потрахаться они не могут у этого чудил... кхм, у Нагито?       Казуичи, по крайней мере, хватает ума заткнуться под направленным на него колючим взглядом. Ложка, торчащая у него изо рта, подпрыгивает, когда он дует губы в жалком подобии обиды. Фуюхико занят разрезанием стопки еле тёплых блинов, бормоча под нос нецензурщину об оплате за обучение и том, что кое-кто не справляется со своей работой. Из разговора он явно выпал — хотя не сказать, что он изначально сильно в него влился. Да вообще не влился — будто на кухню случайно зашёл.       — Ты учти, что тебе придётся звать его по имени, когда он придёт.       Бесстрастный ответ Хаджимэ хотя бы возвращает его другу толику серьёзности. Казуичи выпрямляется, отодвигает тарелку, содержимое которой проглотил пару минут назад, и ставит локоть на стол.       — Я, Казуичи Сода, торжественно клянусь вести себя самым примернейшим образом, когда придёт твой парень. Ведь как же иначе ты будешь платить за аренду, а?       Он не может договорить последнюю фразу, сдержав ухмылку, которая мигом сползает с его лица, стоит ему увидеть, что его настрой не разделяют. Хаджимэ не смешно ни с чего: ни с беззлобных подколов в его адрес, ни уж тем более со скользких шуток в адрес Нагито. В глубине души он понимает, что его просто подстёбывают. Они не стали бы злобствовать специально — по крайней мере, ему так кажется. К тому же именно они подбили его на это... но Хаджимэ знает Нагито, знает, что общение с ним — хождение по минному полю, и он не может не переживать.       — «Самым примерным», придурок, — вклинивается Фуюхико. Хаджимэ не планировал сворачивать в это русло, но, с другой стороны, а на что ещё с такой компанией рассчитывать? — Как, блять, можно было так исковеркать?       Есть приблизительно пару секунд до того, как всё придёт в хаос. Фуюхико и Казуичи вцепятся друг другу в глотки, Хаджимэ придётся их разнимать, и первопричина их собрания будет забыта. Их расписания весьма плотные и почти не стыкуются — времени на общение уже далеко не так много. Сегодня уже среда, завтра придёт Нагито, и это будет катастрофа, если ничего не обсудить сейчас, и...       — Воу, чел. Ты щас чё, отключишься?       Сквозь дымку неугомонных мыслей Хаджимэ замечает, что всё вокруг замерло. Изо рта у Казуичи больше не свисает ложка — на лице Соды лишь озабоченное выражение, сопровождаемое нахмуренными бровями, — а Фуюхико перестал бороться со своим завтраком. Оба выглядят чересчур встревоженно — до такой степени, что Хаджимэ чувствует, как странный, абсолютно непрошенный ком стеснения встаёт поперёк горла. Однако это его шанс, и упустить его нельзя — Хината глубоко вдыхает через нос и пытается говорить как можно чётче.       — Ребят, вы не понимаете, — начинает он. Ровно и безэмоционально, как можно нейтральнее, чтобы ни одна нота его голоса никого не взвинтила. — Нагито для меня очень важен, прям очень-очень, и я не... он иногда странновато реагирует, поэтому я не хочу, чтобы что-то пошло не так.       Не самая красноречивая речь в его жизни, да и не самая убедительная, но весьма лаконичная. Он даже старается изо всех сил состроить те самые умоляющие глаза, перед которым Казуичи даёт слабину, потому что, эй, если это работает с девушками, то должно и с ним прокатить, правильно?       Фуюхико лишь закатывает глаза:       — Расслабься, а? Ты чё, о нас настолько херового мнения, что думаешь, мы и перед ним такую хуйню нести будем?       Резонно. Хаджимэ даже становится стыдно. Он живёт с этими людьми, с двумя парнями, которых с радостью зовёт своими лучшими друзьями, и всё равно переживает, как они поведут себя с тем, кто, как они уже знают, ему дорог. Тем не менее, другая часть Хинаты подкидывает мысль, что они и не подозревают, насколько Нагито ему дорог. Казуичи так точно — насчёт Фуюхико с его странным шестым чувством на такие вещи сказать точно нельзя.       — Нет, не плохое у меня о вас мнение, — пытается оправдаться Хаджимэ. — Просто, ну... если честно, ребят, вы обычно говорите о нём не самые приятные вещи. А ты, Казуичи, вообще его на постоянной основе зовёшь странным.       Он старается сохранять непринуждённый настрой в разговоре, но не может сдержать ту каплю яда, что просачивается в его голос. Это его единственная претензия к Казуичи — в привычно покладистом и плюшевом характере его лучшего друга была мерзопакостная толика злоязычия.       — Ну не я ж виноват, что он странный, — отстранённо бормочет Казуичи, и так как это звучит негромко и лишено эмоций, Хаджимэ пропускает это мимо ушей — лучше выслушать это лишний раз сегодня, чтоб завтра Сода пара с уст не пускал.       — Это вы, вообще-то, меня на это подбили, — припоминает Хаджимэ.       Крошечная складка, залегающая у Фуюхико от прищура, и то, как Казуичи старательно отводит взгляд куда-то вбок, заставляют нечто невыразимое закипеть у Хинаты под кожей. Всё просто, как дважды два: они затеяли весь этот цирк только потому, что не ожидали, что он привяжется, что это выйдет за рамки переписок и неловких прогулок, что проходили в молчании и не приносили ничего, кроме пачки денег, ради которой вся эта показуха и происходила.       Сама мысль об этом унизительна. Для него — да, пусть он уже давно смирился, — но в основном для Нагито, чью роль во всей этой схеме вычистили от эмоций и чувств. Вся затея была жестокой ещё задолго до появления конкретно Комаэды — хотя представить, что наживаешься на каких-то наглых, заносчивых, чересчур самоуверенных бизнесменах, довольно легко без чувства вины. Они, в конце концов, знали, во что ввязываются. В отличие от Нагито — милого, доверчивого Нагито, — который явно влез сюда по велению ужасно низкой самооценки и ложных надежд.       Фуюхико уступает первым, нарушая тишину, окутавшую помещение, прочищая горло.       — Да, было дело. Не вини нас. Ты ж сам знаешь, что большая часть таких договорённостей не кончается...       Он неопределённо взмахивает рукой в пространстве между ними, заполняя пробел на месте тех слов, что он озвучить не может. Хаджимэ находит это весьма удобным способом обойти риск оскорбления. Что ж, по крайней мере, он пытается проявить такт. О Казуичи того же не всегда скажешь.       И, в любом случае, он вынужден согласиться с тем, что Фуюхико прав. Они вечно шутили, что Хаджимэ безнадёжен: он никогда не уходил с кем-то после вечеринок и не принимал предложения «познакомить с кое-каким классным парнем», — так что, наверное, именно поэтому для них стало неожиданностью, что Хината заинтересовался кем-то в последних ожидаемых обстоятельствах.       — Меня просто бесит, что ты пропустил ужин, — вклинивается Казуичи, по-детски легко и неуклюже перегибаясь через стол. Его рука чуть не угождает в лужицу сиропа на тарелке Хаджимэ.       — Ну да, прости. Не знаю, что ещё ты хочешь от меня услышать, учитывая, что ты уже в пятый раз эту тему поднимаешь.       — Ничё не хочу. Но с Нагито за это поквитаюсь.       Он шутит. Точно шутит — по крайней мере, лучше бы ему шутить, — и поэтому Хаджимэ будет вести себя спокойно и не обращать на него внимания. Он научился отличать, когда действительно стоит вступать в спор с Казуичи.       — Ты совсем конченый, что ли? Думаешь, наш любовничек позволит тебе ляпнуть чё-то такое? Не получится потрахаться, если Нагито будет в соплях.       — Разве мы не выяснили уже, что этим они могут заняться и у Нагито?       Беглый взгляд на телефон говорит Хаджимэ, что уже почти половина десятого — значит, через полчаса у них пары, а за всё время тут они практически ни к чему не пришли. Он перебирает в уме их расписания: стажировки и занятия по откровенно конченому расписанию, ночные исчезновения Фуюхико к Пеко, — и понимает, что вернуться к этому разговору позже никак не выйдет. Он сползает на стуле настолько, что глаза оказываются на одном уровне со столом. Казуичи и Фуюхико выглядят комично разными под этим углом, почти настолько, что он перестаёт чувствовать стальную проволоку нервов, стягивающую грудь. Хаджимэ напоминает себе, что они — его друзья. Что они любят его, а он любит их так, как могут любить только соседи по комнате, и они его точно не подведут.       В любом случае, Хаджимэ уже понял, что на некоторые вещи нужно не обращать внимания. И потом — в этот раз Казуичи даже назвал Нагито по имени.

* * *

      Нагито чувствует себя глупо: отчасти потому, что не знает, чего ожидать от студенческой общаги, а ещё потому, что у него ни малейшего представления о том, что надеть.       Костюм — слишком официально. Он едет знакомиться с друзьями Хаджимэ, а не везёт его в мишленовский ресторан, да и вообще, его любимая бабочка то и дело косится вправо, как бы он его ни завязывал. С другой стороны, джинсы и футболка, валяющийся на кушетке, — слишком буднично. Да, это почти то же самое, что он носит изо дня в день, но Хаджимэ вот постоянно ходит в рубашках, а разве это не значит, что у его соседей такое же чувство стиля? Нельзя рисковать и выставлять себя на посмешище, одевшись слишком небрежно.       Или, скорее, выставлять на посмешище Хаджимэ. Сам-то Нагито точно опозорится в течение вечера — это неизбежно. Он, право, смирился, но легче всё равно не стало. Долгая ночь «исследований» не принесла ничего, кроме утомления: фильмы, форумы и статьи «10 вещей, которые нужно узнать ДО переезда в общежитие!» были полны непонятной и противоречивой информации, которая запутала его ещё больше. Даже сайт «Пика Надежды» дал ничтожно мало информации.       «Ты просто познакомишься с его друзьями, — мягким тоном успокаивала Чиаки, ободряюще улыбаясь. — Тут не к чему готовиться». Ах, как бы Нагито хотелось, чтобы это было правдой.       Впрочем, сейчас это не имеет особого значения: судя по времени, до приезда Хаджимэ — минут пятнадцать. Он редко опаздывал — эта черта восхищала Нагито больше, чем он готов признать. Можно, конечно, дождаться Хаджимэ и узнать его мнение, но будет невежливо заставлять всех ждать только из-за его никчёмной неспособности сделать выбор. А ждать придётся всем, потому что ужин, который запланировал Хаджимэ, сильно зависел от точного времени.       Мысль эта отнюдь не успокаивает — скорее наоборот. Желудок почти мгновенно стягивается в тугой узел, да такой, что аппетит сразу пропадает. Нельзя производить подобное первое впечатление — не перед такими важными людьми. Мысленно он возвращается к той ночи, когда лежал под одеялом, с тоской глядя на фотографию Хаджимэ: на ней он в ресторане, на его плече лежит чья-то рука. Комаэда не может не думать о дружбе, безопасности и всех людях, которые являются для Хаджимэ домом. Он говорит себе, что самонадеянно думать о подобном, но знает: это правда. Как и то, что до ужаса близок к отброшенной, но слишком обнадёживающей идее, что он когда-нибудь сможет стать одним из таких людей для Хинаты.       Вот только подобные мысли сейчас не очень-то помогают ему, сидящему в гардеробной полуодетым. Этому и впрямь нет оправдания. Он жалок, как и всегда.       Десять минут до приезда Хаджимэ; целых пять минут потрачено в никуда, в пустынные пейзажи жалости к себе. Самое меньшее, что он может, — пробежаться по содержимому ящика, хотя бы для того, чтобы создать видимость какой-то полезной деятельности, когда придёт Хаджимэ.       «У Чиаки не возникло бы проблем».       Пальцы сжимаются вокруг воротника свитера с ромбами. Вещь ему никогда особо не нравилась, но кто-то когда-то купил её ему. Кто-то, для кого он носил этот свитер — тот человек говорил, что он хорошо смотрится. Кто-то, кого он больше не знает.       Всё кажется невыносимым. Будь здесь Миайя, она бы нахмурилась и спросила, писал ли он обо всём в своём дневнике. Тот сейчас лежит у кровати, всего в комнате отсюда — сейчас это расстояние кажется непреодолимым. Комаэда мог бы сходить за блокнотом, но это лишь отнимет и без того истекающее время. Ну с этим-то он точно справится: выберет свитер и оденется до приезда Хаджимэ. Ничего грандиозного.       Пять минут, и полосатый жилет перед ним выглядит однозначно лучше, чем паническая атака. Она уже набухает в лёгких, готовая вырваться наружу — вот тогда он действительно опоздает. В любом случае, жилет очень даже хороший. Он прекрасно сочетается с галстуком — Джунко говорит, что он оранжевый, а Нагито он всегда казался тёмно-бордовым. Можно надеть белую рубашку и бордовый галстук — будет неплохо. Как минимум приемлемо. Может быть, даже привлекательно, если сильно напрячь воображение.       Натягивая жилет через голову, Нагито гадает, понравится ли Хаджимэ. Он чувствует себя какой-то девчонкой-подростком только от мысли об этом, и она постоянно пульсирует в сознании, пока Комаэда приглаживает волосы перед зеркалом. Обычно непослушные пряди сегодня укрощены с помощью геля, который он вчера поздно вечером откопал в ванном шкафчике. Честно говоря, он хотел добиться лучшего, но удача никогда не была на его стороне в подобных делах, так что и этого мизерного успеха достаточно.       — Одеколон, — напоминает он себе вслух.       Флакон на комоде выглядит нетронутым, по краям форменного хрусталя собралась пыль, несмотря на довольно тщательную уборку, проведённую несколько дней назад. Он редко им пользовался, да и купил лишь потому, что Джунко настояла. «Будешь хоть меньше чувствовать себя неудачником», — как-то так она сказала, вроде бы. В любом случае, одеколон был баснословно дорогим, но служил довольно симпатичным украшением гардеробной. Да и пах приятно: свежий аромат напоминал о распахнутых летним днём окнах.       Нагито надеется, что Хаджимэ понравится. Как надеется, что ему понравится его наряд, его причёска, и всё его существо в целом.       Ноль минут. Или минус две, если точнее: Хаджимэ официально опаздывает. Что, если призадуматься, может быть и к лучшему, ведь он ещё не забрал свежеиспечённый пирог, ожидающий на кухне. Сделанный руками той же кондитерши, которая годы назад взбивала высоченные торты и гигантские подносы маслянистых сладостей для приёмов его родителей. Комаэда был неравнодушен ко всему, что она готовила, хоть он и позволял себе обращаться к ней лишь по особым поводам. Что-то в её присутствии в доме, в её машине на подъездной дорожке и в мягком гудении, что разносилось по коридорам, пока она работала, заставляло сжиматься лёгкие. Но сегодня он переборол себя, отчасти потому, что было бы невежливо явиться к Хаджимэ на ужин с пустыми руками, а ещё потому, что это была эгоистичная, ужасная попытка перекрыть старые воспоминания чем-то новым, лучшим. Чем-то, что делает его счастливее.       Так или иначе, он почти забыл о пироге, и мысль эта скребёт нервами по рёбрам. Однако сейчас он не станет зацикливаться на ней. Звук закрывающейся двери эхом отдаётся в коридоре, добытые из недр шкафа ботинки цокают по мраморным ступеням, пока он спускается, и Нагито уже не впервые думает о том, как же тихо дома в отсутствие Хаджимэ.       Никто не идёт за ним по пятам на кухню, никто не отпускает кучу шуточек и не играет в глупые мобильные игры на повышенной громкости. Ничто не кажется обжитым, и хоть он пытался убедить себя в том, что раньше его никогда это особо не беспокоило, верить в это становится всё труднее и труднее. Всё меняется, пожалуй. Иногда к худшему, иногда к лучшему, и это, быть может, эгоистично, но...       Но он надеется, что на этот раз всё идёт не к худшему. Правда, искренне надеется.       Однако ему нужно забрать пирог, а не погружаться в то, что Миайя окрестила «отчаянием». Забавное слово, вкус которого Комаэде совершенно не нравится. Миайя попросила написать его вверху страницы дневника крупными печатными буквами, а затем ласково велела составить список того, что попадает под это описание. Она пообещала, что они поговорят об этом позднее, и, хоть он старался изо всех сил, страница так и осталась пустой. То, о чём он думал, не было важным для настолько серьёзного титула.       Так, пирог. Нагито встряхивает головой, словно так физически вытряхнет лишние мысли, — от движения галстук съезжает влево. Приятно отвлечься на него: одной рукой Нагито поправляет одежду, а другой проскальзывает под коробку с пирогом. Он как раз разглядывает маслянистое, светло-золотистое совершенство, когда звук дверной ручки разрезает тишину. Внезапно, буквально за считанные секунды, весь дом будто светлеет.       — Нагито? Я приехал.       В фойе раздаётся гулкий звук закрывающейся входной двери, заглушаемый отчётливым стуком шагов Хаджимэ по мраморному полу — вдруг дом кажется не таким уж и пустым. Хината едва успевает выглянуть из-за дверного косяка, как к нему навстречу спешит Нагито, бережно прижимая одной рукой пирог.       — Хаджимэ!       Слыша своё имя, тот заливается краской, и Нагито откладывает тёплое чувство от этой картины поближе к сердцу. Они неуклюже обнимаются, стараясь не уронить пирог. Объятия завершаются тем, что Хаджимэ забирает коробку прямо из рук Нагито.       — Что это? — спрашивает он, вертя её в поисках этикетки. Нагито не знает, обижаться ли ему.       Хаджимэ вскидывает голову, как только он, скрестив руки на груди, подаёт голос:       — Думаешь, я сам такое не мог бы испечь?       В этот миг с лица Хаджимэ уходят почти все краски, и он с трудом пытается подобрать слова. Нагито же смеётся — звонко, переливчато, радостно, — и всё до того естественно, что распаляет.       — Ты мог бы, — подтрунивает Хаджимэ. — Но я знаю, что не стал бы.       И если бы это сказал кто-то другой, Нагито бы сжался. Потом бы принялся оценивать тон, манеру речи, позу собеседника, но с Хаджимэ такие хитросплетения не нужны. Они смеются, подшучивают друг над другом, и кажется, что мир никогда не выходил за пределы этой кухни.       — А если серьёзно, — продолжает Хаджимэ через время. — Не нужно было париться и что-то приносить. Это ведь день для тебя, в конце-то концов.       Он встречается взглядом с Нагито, и увиденное ему явно не по душе.       — К тому же это просто посиделки. Я не хотел, чтобы ты переживал.       — Мне переодеться?       Рефлекторно он вскидывает руки к подолу свитера, оттягивая ткань от тела. В голове на полной скорости прокручиваются варианты разбросанной по гардеробу одежды: джинсы и любимое зелёное пальто, пушистый свитер, в котором будет жутко жарко...       — Нет! Нет, ты выглядишь... чудесно. Правда, прекрасно. Мне нравится, э-э, твой выбор.       Хаджимэ откашливается, и даже Нагито осознаёт, насколько им теперь неловко. Что-то невидимое повисает, встаёт между ними, словно плёнка, словно купол. И странное дело — это не плохо. Совсем нет. Немного странно, неуместно — да, но это не оставляет Нагито наедине с той бездонной ямой, которая поселяется в желудке каждый раз, когда что-то идёт не так.       Они так и замирают, едва ли на расстоянии вытянутой руки, глядя друг другу в глаза, пока Хаджимэ снова не прочищает горло. Звук выходит резче нужного, и Нагито понимает, что слишком растворился в моменте. Они оба растворились в нём.       — Я просто хотел сказать, что не стоило ничего готовить. Ты же совсем не обязан. Мы просто едем посидеть с моими друзьями, ага?       И тогда Хаджимэ одаривает его слабой, вымученной улыбкой, которая смотрится странно. Но, возможно, это только потому, что взгляд его опущен, пристально прикован к изящному изгибу губ Комаэды. Бессознательно они распахиваются, нижняя оказывается нервно зажата между зубами, и Нагито готов поклясться, что слышит, как Хаджимэ сглатывает.       — Всё-таки, это большое дело — познакомиться с твоими друзей. Правильно? — вопросом на вопрос отвечает Нагито, и снова слышит этот сглатывающий звук.       — Возможно.       Хаджимэ отвечает хрипло, смотрит всё ещё чересчур пристально — до Нагито вдруг доходит, что комната заполнена чем-то, с чем он прежде никогда не сталкивался.       И, естественно, так как он — Нагито Комаэда и так как он никогда с таким не сталкивался, он лажает.       — Конечно, важно. Друзья всегда важны.       Первоначально ему кажется, что фраза уместна. По большей части потому, что у Нагито скудный опыт дружбы — особенно с людьми, которые ему искренне нравятся, — но он смотрел фильмы, читал книги, так что знает, насколько важно ценить близких. Поэтому он думает, что выбрал правильные слова, но голова Хаджимэ откидывается назад, словно от удара током, и внезапно закрадываются некоторые сомнения.       Он медлит с ответом. И ещё больше медлит с тем, чтобы отвести взгляд от Нагито.       — Ага.       Мир на мгновение застывает чёткой картинкой. Вот Хаджимэ, Нагито, пирог; между ними едва ли полметра, всё залито полуденным солнцем. Нагито находит это прекрасным.       — Нам, наверно, пора, — наконец выдавливает Хаджимэ.       Он перекладывает коробку в левую руку и нерешительно протягивает правую. Это приглашение, которое понимает даже взволнованный и растерянный Нагито.       — Поедем на моей, — говорит он. Пальцы Хаджимэ обдают теплом его ладонь. — Ты говорил, Казуичи обзавидуется.       Он щёлкает замком на входной двери — привычка, которую привил ему Хаджимэ, — и наслаждается мягкой тяжестью чужого веса.       — Но её нет на улице.       Он оборачивается через плечо непринуждённо, с ласковой усмешкой.       — Наверное, потому что она в гараже.       И Хаджимэ узнаёт, что гараж у Комаэды — то ещё зрелище. От его вида одним махом отпадают все вопросы: где Нагито хранит всякие вещи, где паркуется персонал, и, самое главное, сколько конкретно у Нагито машин.       Как выясняется, четыре. Четыре необыкновенных, до неприличия дорогих автомобиля, на которые Хаджимэ и подышать страшно. Он лишь на толику завидует тому, как Нагито подходит к одному из них и кладёт руку на капот, растопырив пальцы.       — Какую пожелаешь, Хаджимэ, — сияет он. Ему невероятно идёт эта расслабленная улыбка и прищуренный взгляд, от которых Хаджимэ хочется отвернуться и забыть про весь этот ужин.       — На твой вкус, — быстро и без долгих раздумий отвечает он. Ему куда интереснее впитывать открывшееся зрелище, сохранять в памяти это выражение, чтобы снова и снова к нему возвращаться.       Впрочем, длится прекрасное зрелище недолго: брови Нагито сходятся у переносицы, он подносит палец к губам, закрывает глаза и в своеобразной игре тычет в разные стороны, пока не останавливается на машине слева — синем спортивном авто, от которого Казуичи наверняка разревётся. Хаджимэ самому себе завидует от мысли, что они поедут именно на ней. Сиденья низкие, двери поднимаются вертикально, и он чувствует куда большее удовольствие, чем следует, придерживая Нагито за руку, пока тот опускается в салон.       — Нужно сделать тебе открывашку, — говорит Нагито, когда они выезжают с парковочного места. Да, именно места: без разделения белыми линиями, но отдельного от прочих машин, что выстроились вдоль проезда к двери.       — Для чего? — тупо спрашивает Хината, хотя во рту вмиг пересыхает, а сердце бьётся чаще. Он знает, «для чего».       — Для гаража, очевидно.       Нагито держит коробку с пирогом на коленях, обхватив её руками по бокам, чтобы не соскользнула, длинные тонкие пальцы постукивают по белому картону. Хаджимэ завидует этой коробке, думает о тепле, разливающемся по его телу с самой кухни, а затем, то ли подстёгнутый новообретённой уверенностью от машины, за рулём которой сидит, то ли давно живущим в нём чувством, тянется через консоль и легонько трогает тыльную сторону ладони Нагито. Приглашение это, к счастью, понято правильно.       Они молчат. Хаджимэ выруливает с подъездной дорожки, чересчур крепко сжимая руль, а Нагито довольный сидит на пассажирском с той самой блаженной, глуповатой улыбкой. Странно: Хаджимэ всегда считал молчание неловким. Но между ними так много подобных моментов, и ни один из них Хината не променял бы ни на что на свете.       Он косится вбок: Нагито наблюдает за ним — тихо, застенчиво — краешком глаза. Затем тянется другой рукой включить радио — тишина нарушена.       И всё равно. Это прекрасно.

* * *

      — Здесь так мило, Хаджимэ!       Что ж, вот и пополнился список эпитетов, которые он никак не ожидал услышать о малобюджетном многоквартирном комплексе, выделенном университетом. По крайней мере, так её зовут в около официальных кругах. По сути, все знают, что это всего-навсего слабо завуалированная попытка общежития удержат старшекурсников на кампусе. Комплекс — на деле та же банальная общага, только с окнами побольше и стирально-сушильной машиной, которая хоть и еле-еле, но работает.       — Не беги вперёд паровоза. Ты ещё внутри не был.       Второй по степени нервотрёпки поступок за сегодня — первым было, понятное дело, держать Нагито за руку — припарковаться. Ещё вчера вечером ему повезло втиснуться между машинами Казуичи и Фуюхико, и, поскольку на квартиру выделяется три парковочных места, можно не так сильно париться — вряд ли он вернётся к поцарапанной машине. Хотя, судя по тому, как некоторые из снующих мимо студентов уже косятся и в открытую пялятся на авто, к концу вечера оно станет героем множества постов и сториз. А Нагито словно ничего не замечает: взгляд его прыгает с одной точки к другой, цепляясь за каждую деталь зауряднейшей обстановки, которую Хаджимэ зовёт домом.       — Да, но оно просто такое... своеобразно уютное. Похоже на тюрьму меньше, чем я ожидал!       А вот сейчас Хаджимэ хочется оскорбиться. Реально хочется, и он бы обиделся, если бы — как оказалось, как и во многих других ситуациях, — это был бы кто-то другой, а не Нагито.       — Ну, из-за каменных стен и всего такого. В кино так иногда показывают. Мне всегда казалось, что выглядит странновато.       Нагито смущённо затихает. Он бросает на Хаджимэ полный стыда взгляд, будто винит себя за попытку соотнести реальность с тем, что знает только по фильмам.       — Это на первом курсе, — отвечает он, и расслабление, охватившее Нагито, похоже на каплю воды в пустыне. — Через какое-то время условия улучшают. Нужно же удерживать народ, верно ведь?       — Ну, приятно знать, что его постарались сделать чуть более похожим на дом.       Нагито улыбается, и глаза снова сжимаются в щёлочки. Хаджимэ это обожает.       — Ага. Хотя можно было и чуть лучше постараться.       Нагито смеётся и, боги, как же хочется его поцеловать.       Нагито смеётся, Хаджимэ смотрит на него, и вдруг краем глаза ловит розовое пятно. Он сразу же понимает, кто это, и все нервы, что кипели в желудке, моментально превращаются в горькую досаду.       — А, Хаджимэ? Это кто-то из знакомых?       Казуичи машет им, да так, что всем туловищем качается взад-вперёд. За всё время жизни с ним, Хаджимэ выяснил, что такое поведение неизбежно ведёт к неприятностям.       — К сожалению, да, — сухо заключает он. Нагито нерешительно машет в ответ, но в этот момент Казуичи явно не смотрит ни на одного из них. — Наверное, надо выходить.       — Он выглядит очень взволнованным.       Едва двери поднимаются вверх, как Казуичи практически падает в обморок. Он летит к ним по тротуару ещё до того, как Хаджимэ полностью выходит из машины.       — Хаджимэ, Хаджимэ, ты не говорил, что сегодня будешь с подарочком для меня!       Итак, прежде всего, Хинату немного бесит, как ловко у Казуичи получается игнорировать Нагито. Ни тебе адекватного приветствия, ни торопливого «здрасьте», ни даже кивка, который создал бы хоть какую-то видимость вежливости.       — Это не подарок, — ворчит он и, огибая машину, чтобы помочь Нагито с пирогом, врезается плечом в плечо Казуичи чуть более сильно — и нарочно, — чем нужно. — Кстати, мог бы и представиться.       Нагито заливается ярчайшим румянцем, и Хаджимэ, пожалуй, следовало бы воздержаться от язвительности, чтобы не смущать его лишний раз, но уж больно злит то, что Казуичи смотрит на всё, кроме них.       — Он ведь не обязан, — шепчет Нагито. Слова почти что сливаются воедино. Он немного подаётся назад, почти прижимаясь к груди Хаджимэ.       — Неа, обязан, — настойчиво парирует он, положив руку на изгиб его поясницы, чтобы слегка успокоить. — Казуичи, это Нагито. Нагито, это мой очень грубый друг Казуичи.       Почти комично, как загораются глаза его соседа, когда он видит что-то особенно интересное: Сонию, например, или тако, которое столовая предлагает по особым праздникам. Вот и сейчас они загораются при взгляде на блестящий салон машины: пальцем Сода проводит по острым краям капота королевского синего цвета.       — Чувак, я бы давным-давно позвал твоего бойфренда, если б знал, что у него припасено такое.       Нагито смеётся. Он перекладывает пирог в одну руку, высвобождая другую, чтобы сделать что-то, чему препятствует Казуичи: тот практически прыгает круг да около Комаэды, чтобы пожать ему руку.       — Хоть Хаджимэ и мой закадычный друг, с представлениями он накосячил знатно, так что лучше я сам скажу. Я Казуичи Сода, выпускник факультета механики. Приятно познакомиться, Нагито.       — Рад знакомству. Я Нагито Комаэда.       Просто восхитительно, как же вежливо звучит Нагито. Его глаза шире обычного, а спина чересчур выпрямлена — общая картина предельно ясно говорит Хаджимэ, как Комаэде неуютно. Правда, самую малость. Не настолько, чтобы это было заметно, или, по крайней мере, не настолько, чтобы Казуичи прекратил начатый допрос.       — Ты реально даёшь Хаджимэ водить?       — Э-э... да? Почему бы и нет?       Казуичи всегда любил драматизировать, поэтому он шумно охает — Нагито выглядит весьма озадаченным, и вся эта картина будит в Хинате желание отмотать назад, на полчаса, чтобы они вновь оказались на кухне у Комаэды.       — Значит, ты и мне дашь порулить, да? Раз уж мы оба друзья Хаджимэ. Это вроде как одно и то же.       — Нет.       Нагито уже было поворачивается с выражением, которое значит, что он сейчас уступит и согласится, но Хаджимэ этого не потерпит. Грудь пробивает насквозь что-то острое, горячее, подозрительно близкое к ревности, не имеющей почвы.       Его хватка на ключах настолько крепка, что металл впивается в кожу.       — Это не игрушка, Каз. Пойдёмте уже.       Как и следовало ожидать, почти сразу начинается нытьё.       — Но Нагито не успел и рта открыть! А вдруг он вообще не хочет смотреть эту старую уёбищную общагу? Наша новая квартира в сто раз лучше — можем показать её, и тогда, может... ай! Чел, за что?       Нагито не противится тому, что его утягивают за собой, — в основном потому, что лихорадочно мечется взглядом от одного юноши к другому, будто боясь пропустить всё самое интересное. Или не понимая, что происходит, — что, пожалуй, ближе к правде, учитывая, что он шепчет: «Хаджимэ, но мне ведь не жалко», пока его тянут к двери.       Тянут, впрочем, мягко, в сравнении с тем, как Хината хотел бы обойтись сейчас с Казуичи. Ну что за наглость — просить ключи от тачки и практически в том же предложении вспоминать о квартире! Он, может, слишком остро отреагировал — определённо, ведь Нагито крайне сильно смущён и озадачен, — но ничего не поделаешь.       — Тебе ещё нужно познакомиться с Фуюхико, — настаивает Хаджимэ. А затем, поскольку знает, как реагирует Нагито на то, как фокус смещается на него, добавляет: — И ужин пора ставить. Каз это прекрасно знает.       В ответ он получает кроткое «хорошо». Нагито, похоже, с удовольствием любуется окружающим пространством, пока они проходят внутрь и жмутся в лифте: его ничуть не беспокоят ни обшарпанные доски объявлений, ни потрескавшаяся плитка на полу. Не жалуется он и когда кто-то в последнюю секунду вваливается в кабину, придержав створку, чтобы втащить внутрь свою переполненную бельём на стирку сумку. Незнакомка приветственно машет им обоим, окидывая Нагито долгим взглядом, и Хаджимэ вновь чувствует, как в животе поднимается что-то собственническое.       — Это так... по-настоящему, — восторженно выдыхает Нагито, когда они выходят на пятом этаже. Вид у него искренне счастливый.       — Живи ты здесь, такого восторга ты бы не испытывал, — суховато отзывается Хаджимэ, роясь в кармане в поисках ключа. И всё же тёплые нотки в голос просачиваются против его воли.       — Нет, мне кажется, это было бы славно.       Нагито не смотрит на него. Он сосредоточен на отклеивающихся обоях рядом с дверной рамой, затем поворачивается к таксофону, криво висящему на стене, и что-то подсказывает Хаджимэ, что речь вовсе не о здании.       — Значит, можешь быть моим соседом. Заменишь Казуичи.       Хаджимэ легонько задевает его плечом и запускает пальцы меж пальцев Нагито. Налёт меланхолии, скользнувший по его лицу — еле заметный, словно занавески в той самой спальне, — уходит прочь.       — А его тогда куда?       — А это уже не наши проблемы, правильно?       Они смеются, когда подходят к нужной двери; Нагито застенчиво прикрывает рукой, а Хаджимэ хохочет куда более открыто. Он хочет, чтобы весь мир знал.       Ключ нужно встряхнуть в замке, а ручку — прокрутить в нужный момент, и Нагито хочется попробовать просто ради забавы. Первые два раза у него не получается, поэтому Хаджимэ тесно прижимается к нему со спины и нашёптывает подсказки над самым ухом. Ужин явно состоится не вовремя, но это и не важно.       Четыре попытки спустя они всё же оказываются внутри, где их встречает Фуюхико. Он стоит слишком близко к порогу, чем положено по приличиям — напрашивается логичный вывод: подслушивал.       — Нагито Комаэда, верно? Я Фуюхико Кузурю. Приятно познакомиться.       — Ах, да. Взаимно, Фуюхико.       Они обмениваются рукопожатиями; рука Нагито почти комично ходит вверх-вниз под силой хватки Фуюхико. Видеть стоического бизнесмена, вырвавшегося наружу из Кузурю, совершенно не удивительно — в конце концов, его воспитывали именно для этой деятельности, — но странно видеть конкретно Нагито на стороне его собеседника. Нагито, который и впрямь тут, в его доме, рассматривает аляповатые пошлые плакаты, наклеенные Казуичи на стену, обеденный стол, который был тщательно вычищен для сегодняшнего вечера, и крошечную кухню, которая не могла даже с чуланом для верхней одежды в особняке вряд ли сможет потягаться.       Неожиданно он приобретает печальный вид. Фуюхико что-то говорит, и Нагито изо всех сил пытается не терять нить разговора, но что-то всё же происходит: что-то, что бьёт ключом из зелени глаз и просачивается в сгибание пальцев.       — У вас очень мило, — произносит Нагито, когда они проходят в гостиную, обращаясь к спине Фуюхико.       — Ой, не пизди. Для студентов вполне сносно, но по любым другим параметрам — хуета хует.       Фуюхико плюхается на диван, а Хаджимэ забирает пирог, чтобы отнести на кухню. Нагито застывает на месте, разрываясь между искренним желанием последовать за Хинатой и требованием робости присесть на кресло в углу. На комментарий Фуюхико он вовремя не ответил — сейчас, кажется, уже поздно что-то говорить.       — Сядь, ладно? Если Хаджимэ узнает, что я дал тебе стоять тут, как потерянному щенку, он меня прибьёт.       — Не указывай ему, — вмешивается Хаджимэ. Затем, гораздо более мягким тоном, добавляет: — Делай, что хочешь, Наги.       По иронии судьбы, мизансцена — как по заказу. Нагито заливается краской от, казалось бы, взявшегося из воздуха прозвища; Фуюхико начинает гоготать так сильно, что едва ли не давится, а совсем запыхавшийся Казуичи вываливается из-за парадной двери с громким хлопком.       — Эй, Каз, у них есть ласковые прозвища друг для друга!       — Я ж говорил!       — О нет, — лицо Нагито меняется. Это не улыбка, не гримаса, а нечто совершенно новое. Его руки взмывают вверх, словно он отгоняет остальных: — Такой, как я, недостоин прозвища от такого чудесного человека, как Хаджимэ. Уверяю вас, раньше он меня так никогда не называл.       «По крайней мере, это их заткнуло», — думает Хаджимэ. Казуичи замирает, наполовину сняв ботинок, и недоверчиво косится на Фуюхико. Его губы подёргиваются, будто он вот-вот собирается что-то сказать.       К счастью, Фуюхико опережает его:       — Да, Хаджимэ как-то не похож на того, кто постоянно такое выкидывает. А вот что ты там несёшь про «такой, как я» — не пойму. Странновато звучит.       Говорит он лениво, словно делает небрежное замечание со стороны, и Хаджимэ был бы рад, если б он проявил немного больше такта, но Нагито, кажется, почти не задет подобной подколкой. Он даже выглядит слегка счастливее, будто Фуюхико открыл тему для разговора, которую он только и ждал. Хаджимэ эта новая искра в его глазах совсем не нравится.       — Нагито принёс нам пирог, — вклинивается он. Это неловкое, явное отвлечение внимания, но никто, кажется, не против. Особенно Казуичи, который мгновенно оживляется при упоминании десерта.       — Где он тогда? Почему ещё не на столе?       — Наверно, потому что это десерт, и его едят после ужина, дубина.       Казуичи швыряет свой ботинок через всю комнату, едва не попав Фуюхико по голове. Кузурю, в свой очередь, вскакивает с дивана, держа кулаки наготове. От разворачивающейся сцены Хаджимэ вздыхает: было бы неплохо, если бы они продержались в масках приличия ещё немножко, но, раз уж они отвлеклись, у него есть шанс предотвратить повторение того, что только что случилось.       Вдобавок, поглощённые друг другом, они не замечают, как Хаджимэ подходит к Нагито сзади — достаточно близко, чтобы вновь сцепить их руки в замок.       — Хочешь экскурсию? — шепчет он.       — А они друг друга не изувечат? — спрашивает Нагито вместо ответа. Вид у него искренне встревоженный, и как бы Хаджимэ ни хотел улизнуть незамеченным, чтобы провести последний момент покоя на этот вечер вместе, он не может ничего поделать с тёплой волной нежности от того, насколько Нагито участлив.       — Они постоянно так, честно. Это норма. — Он закатывает глаза, старательно изображая беззаботность, которой хватает, чтобы Нагито после недолгих внутренних колебаний и впрямь поверил, что оставить их одних — не велика проблема.       — Смотреть-то здесь, наверное, особо нечего?       В этот раз Хаджимэ с трудом давит желание закатить глаза — теперь искренне.       — Нет, но у меня как бы есть своя комната. А ещё есть ванная и прачечная. У нас здесь есть кое-какие блага цивилизации.       Предпоследнее предложение заставляет Нагито прыснуть.       — Всего одна ванная? Неудивительно, что ты у меня частый гость, Хаджимэ.       На таком расстоянии звуки препирательств Казуичи и Фуюхико почти что не слышно. В коридоре только они вдвоём, теснящиеся в крошечном пространстве чуть больше, чем нужно.       — Ага, именно ради этого и приезжаю. Раскусил.       Всё выходит до того естественно... То, как флуоресцентный свет выделяет черты лица Нагито, как он наклоняет голову, вздёрнув плечи, и прячет свои смешки за ладонью. Здесь, за углом, их не видно из гостиной, и от этого так невероятно легко наклониться и...       — Получается, тебе приходится с кем-то делить комнату, да?       Нагито смотрит на дверь, словно она раскроет ему какой-то секрет. Прядь волос скрывает лицо. То, что его голова наклонена вниз, кажется подозрительным, будто наклон выбран нарочно. От внезапной мысли, что он чем-то обидел Нагито, внутри Хаджимэ всё мгновенно леденеет.       Быть может, голос его чуточку и дрожит, когда он отвечает. Ну, самую малость.       — Нет, но раньше приходилось. Так мы с Казом и познакомились. — Нагито слегка пододвигается. Хаджимэ прочищает горло.       — Оу. Очень хорошо, что вы остались такими близкими друзьями. Большинство о подобном может только мечтать.       Теперь Хаджимэ, никогда не считавший себя гуру общения, в тупике. Нагито не звучит прямо-таки огорчённым, он скорее пытается как-то отвлечься — так же действует Казуичи, меняющий тему разговора, чтобы скрыть уязвлённое очередным отказом Сонии самолюбие. Так же реагируют люди, которые прямо при Хаджимэ показывали, что им чего-то хотелось, но не подошёл момент, настроение или...       Оу.       Он вспоминает кухню Нагито, на которой они были всего в нескольких сантиметрах друг от друга, а мир словно таял. Он вспоминает, как пятнадцать минут назад хотел повторить это чувство. Иногда трудно угадать, о чём думает Нагито, но сейчас — быть может, впервые за всё время, — всё кажется относительно ясным.       — Да, они... иногда бесят, но я бы не хотел жить с кем-то другим.       Вечно стоять в коридоре нельзя, и Хаджимэ тянется к дверной ручке — как только он её опускает, Нагито едва заметно вздрагивает.       Его комната далеко не впечатляет. Нет никакой прихожей с камином или гардеробной, но в ней чисто, сейчас — светло, и Хаджимэ думается, что Нагито вполне оценит это.       Нагито, нерешительно шагающий позади него, останавливается прямо перед порогом, словно сомневаясь, точно ли его приглашают зайти. Его взгляд бегает по комнате, цепляясь за всё вокруг: маленький деревянный стол, заваленный старыми заданиями, прикроватную тумбочку, на которой громоздятся толстые учебники. Он останавливается на календаре, висящем слева от кровати, — одном из тех крупных учебных календарей, на котором все месяцы умещаются на одном листе, и прищуривается, чтобы получше разглядеть одну конкретную дату, обведённую синими чернилами. До этого на его лице почти ничего не отражалось, но внезапно оно озаряется:       — Выпускной! Точно, он уже на носу.       Честно говоря, он выглядит более взволнованным, чем сам Хаджимэ. Наверно, это грубо, но когда Нагито начинает с жаром распинаться о том, что он получит свой диплом, пройдётся по сцене, Хаджимэ ловит себя на мысли, что предпочёл бы оказаться в гостиной, вернувшись к шоу Казуичи и Фуюхико. Вся эта тема неуютна: будущее, которое простирается за пределами этого дня, и этот день непосредственно. Должен ли он пригласить Нагито или нет?       Хочет ли он — вопрос простой. Конечно же хочет! Но он должен думать о своей семье и том, что он им скажет, о стрессе, к которому это приведёт. Да и на той ли они вообще стадии? В плане, Нагито ещё ни с кем его не знакомил — кроме Чиаки, но и та не в счёт: знакомы они были в частном порядке задолго до появления Хинаты в жизни Комаэды. Иногда трудно удержаться от мысли, что Нагито что-то скрывает. Или скрывает конкретно его. Впрочем, не Хаджимэ его винить: он появился в жизни Нагито под эгидой какой-то покупки, а не личности.       И, возможно, «покупка» — не лучшее слово. Врач внутри него велит быть добрее, но это трудно, когда по сути это слово всё же самое правильное. Неважно, насколько они с Нагито сблизились — неважно, насколько бы ещё он хотел с ним сблизиться, — обстоятельства их встречи никогда не изменятся.       Но вот он вновь ловит фокус, впитывая эту чистую радость, от которой расслабляются плечи и смягчаются черты Нагито, — и всё это будто перестаёт иметь значение. Странно, как это работает.       — Это моя спальня — не музей, — мягко поддразнивает он. Шутка чистой воды, и он неизмеримо счастлив от того, как Нагито щурится и смеётся.       — Никогда не видел общежитий раньше, так что, думаю, уместно сказать, что с Хаджимэ прошёл мой первый опыт.       И Хаджимэ, кажется, давится воздухом, потому что, как бы сильно ни привык к странным формулировкам Нагито, эта застаёт его врасплох. И он не знает, как на неё нужно отреагировать.       — Э-э, ну, может, тогда пройдёмся дальше? — пробует он в надежде, что жар, расплывшийся по лицу, не так виден, как ощущается.       Впрочем, Нагито сейчас не до этого. Он осматривает комнату так, словно видит её в последний раз, глаза бешено мечутся туда-сюда, словно он пытается запомнить всё в мельчайших подробностях. Его губы расплываются в улыбке, когда он замечает консоль, спрятанную под нелепо маленьким телевизором Хаджимэ. В общей зоне есть и побольше, но он не собирается делиться таким дорогим подарком — и чхать он хотел, эгоистично это или нет.       — Очень мило, Хаджимэ.       Хината к тому моменту уже отворачивается к двери, отчасти пытаясь пригласить Нагито покинуть комнату самостоятельно, а отчасти стараясь скрыть румянец, который только-только начал спадать. Это прошёптано так тихо, так многозначительно, что на мгновение он даже не уверен, должен ли был это услышать.       «Это всего лишь общага», — хочет ответить он. Но на самом деле это не так — по крайней мере, не для Нагито. Нагито, который, похоже, живёт совсем один в своём нескончаемом лабиринте, окружая себя лишь персоналом и Чиаки. Они живут в двух разных мирах, и раз уж Хаджимэ было интересно заглянуть в его жизнь, то нет ничего удивительного в подобном поведении Комаэды.       Да и в любом случае, это довольно трогательно. В такие моменты Хаджимэ просто не может насытиться невинностью, сочащейся из чужой личности. Ему хочется быть тем, кто вызывает у Нагито такие эмоции, тем, кто покажет ему всё новое, что быстро станет любимыми. Тем, с кем он будет чаще ближе, чем врозь.       Так что он не говорит «Это всего лишь общага». Он вообще ничего не говорит — лишь позволяет моменту спокойно тянуться до тех пор, пока Нагито не насытится обстановкой и не повернётся, чтобы подойти к двери.       — Извини, что так долго, — говорит он, как только они выходят. — Ты, должно быть, думаешь, что я жутко странный.       И в этот раз Хаджимэ тоже ничего не говорит. Вместо этого он обхватывает Нагито за талию, улыбается ему, и, как он и предполагал, этого оказывается достаточно.