Между жизнью и жизнью лежит Диюй

По скромному мнению Цзян Чэна, его сестра — совершенное существо. Прекрасное и неземное, слишком чистое и сияющее, чтобы ступать по земле. Любовь в каждой улыбке, непоколебимая доброта во взгляде, сама жизнь в каждом жесте — вот какой Цзян Яньли была в памяти. Сцена в Безночном Городе, окрашенная кровью и стихающим, призрачным последним дыханием, не сохранила образ той, настоящей, живой, девы Цзян. В смерти Цзян Яньли не изменилась. Вновь в фиолетовом, а не золотом, с привычной простой прической почти без украшений — она никак не напоминала истекающую кровью девушку, с каждой секундой теряющую жизнь прямо на глазах братьев. — А-цзе, — обращение сорвалось с губ Цзян Чэна и упало между ним и Вэй Усянем, как раз у ног Лань Ванцзи. Цзян Яньли подошла ближе. Что-то горькое, обиженное и яростное мелькнуло в светло-золотых глазах. Ладонь рассекла воздух и приземлилась на щеку, оглушая всех троих мужчин. Силы в руках слабой девушки почти не было, для заклинателя такой удар — прикосновение пушинки. Вопреки логике, щека Цзян Чэна горела. Он не чувствовал физической боли, но сердце болезненно сжималось, к горлу подступила дурная кровь. Усилием воли сглотнув комок, Цзян Чэн заставил себя взглянуть на сестру. Она ударила его. Цзян Яньли ударила его! Прежде чем разум Цзян Чэна успел выдать хоть какую-то вразумительную мысль, всё такие же слабые, но крепкие, полные тепла и заботы объятья обрушились на ошеломлённого главу. — А-Чэн, ты действительно здесь! — девушка буквально повисла на брате, Цзян Чэн инстинктивно поддержал её за талию. Когда первый шок прошёл, Цзян Чэн крепче прижал худое, податливое тело к себе, впитывая давно забытое семейное тепло. Цзян Яньли оторвала лицо от фиолетовой ткани верхнего ханьфу. Прозрачные, словно вода в освещённых солнцем озёрах Юнмэна, глаза помутились от слез. — Значит, А-Сянь был прав, ты попал в Диюй, хоть и не мёртв. Истощённый обилием информации разум зацепился за знакомое имя. — Он сказал тебе? — прежде острый взгляд затупился. Выстроенная годами броня пошла трещинами от встречи с братом и полностью рассыпалась в руках сестры. Удивительно молчаливый Вэй Усянь наблюдал сцену воссоединения со стороны, частично прячась за Лань Ванцзи. Серые глаза напоминали плавленое серебро, столь тёплыми и затягивающими они казались. Если бы Лань Ванцзи в прошлом согласился посетить Юньмэн, сейчас бы он понял, насколько взгляд нынешнего Усяня походил на того старого главного ученика Пристани Лотоса. — А-Сянь сказал, что ты в Юду,— Цзян Яньли отпустила одного брата и повернулась к второму. — Диди, ты разве планировал сегодня подниматься на Вансянтай? Вэй Усянь улыбнулся. Свободно и радостно. Удивительно живо для мертвеца. — Привет, шицзе. Цзян Яньли мгновенно нахмурилась. Не успел Лань Ванцзи даже мысленно задать вопрос, в чём причина её реакции, как Вэй Усянь исправил прежние слова. — Привет, цзецзе, — тень неловкости и смущения затаилась в поднятых уголках губ. — Нет, не планировал. У нас тут с Лань Чжанем экскурсия. — Ох, — Цзян Яньли сложила руки перед собой и поклонилась. — Ханьгуан-цзюнь, прошу прощения. Эта Цзян так давно не видела саньди и не смогла сдержать чувства. — Госпожа Цзинь, — Лань Ванцзи ответил официально-вежливо, с куда большим почтением и дружелюбием, чем предпочитал использовать для представителей любого клана. Безмолвно улыбнувшись, Цзян Яньли посмотрела сначала на Вэй Усяня, потом на Лань Ванцзи. — А-Сянь устроил вам экскурсию? Лань Ванцзи, сохраняя привычное холодное выражение лица, кивнул. — А-цзе, ты с ним общаешься? — придя в себя достаточно, чтобы говорить, Цзян Чэн обличительно указал на Вэй Усяня. — Конечно, А-Чэн, — Цзян Яньли повернулась к младшему из братьев и серьёзно добавила, — он мой диди не меньше, чем ты. Бросив настороженный взгляд на замершее, мрачное лицо Цзян Чэна, Вэй Усянь поспешно сказал: — Нам надо поговорить. Не здесь. Встретившись взглядами, старший сын и дочь семьи Цзян пришли к какому-то молчаливому соглашению. Так вели себя люди, знавшие друг друга вдоль и поперёк. Например, так вели себя Лань Ванцзи и Лань Сичэнь. — Хорошо, — Цзян Яньли взяла Цзян Чэна за руку и настоятельно потянула в сторону лестницы. С некоторой неохотой, мужчина последовал за ней, бросив через плечо тяжёлый, пробирающий до мурашек взгляд на Вэй Усяня. Тот не испугался, только рассмеялся. Нервно, с надрывом. — Видимо, на сегодня экскурсия закончена. — Мгм, — Лань Ванцзи не знал все тонкости взаимоотношений братьев и сестёр Цзян, поэтому не вмешивался. — Мы продолжим в другой раз? Сбитый с толку таким предложением то ли от встречи с сестрой, то ли от неожиданности, Вэй Усянь пожал плечами. Рука дёрнулась к поясу. Лань Ванцзи раньше не инициировал общения с кем либо, если тема не касалась дел клана или ночной охоты. Он не знал, как стоит поступить и что правильно сказать. Вэй Усянь немного покрутил Чэньцин в руках и, в конце концов, кивнул. — Я найду тебя. В Диюе ещё много мест, достойных посещения. С этими словами тёмный заклинатель скрылся в толпе. Никакого прощания и любезностей. «Вэй Ин совсем не изменился» — подумал Лань Ванцзи, сам не зная, о каком именно Вэй Ине идёт речь. О том пятнадцатилетнем юнце, молодом таланте, убившем Сюань У, или Старейшине Илин. Понаблюдав ещё немного за видом Юду, заклинатель в белом покинул террасу Вансянтай. Охранники у лестницы проводили его взглядом. Пока Лань Ванцзи искал путь через Юду, брат и сестра Цзян направлялись к совершенно другой части столицы, туда, где жили души, добровольно оставшиеся в Диюе. — А-цзе, что произошло? Почему ты оказалась в Диюе? — Цзян Чэн шёл рядом с сестрой, подстраиваясь под её размеренный шаг. Цзян Яньли отлично ориентировалась в запутанных улочках, на ходу кивая знакомым жителям. Продавцы, праздные прохожие и уличные музыканты радушно приветствовали девушку, выкрикивая пожелания и комплименты. Вдова, лишившаяся мужа всего через месяц после рождения сына, осталась там, в Безночном городе, в Юду жила молодая госпожа, светлая и чуткая. — У всех свои грехи. Оставить ребёнка одного на произвол судьбы — поступок, заслуживающий наказания, — несмотря на тему, Цзян Яньли не выражала и капли страха или боли. Её срок давно прошёл. — К счастью, владыка Диюя не бросил таких, как я. Испокон веков существовало правило, позволяющее родителям наблюдать жизнь детей до их совершеннолетия. Если душа хотела остаться в Юду, она должна была пройти специальный контроль, обозначив причину, но для матерей и отцов не было вопросов. Так те, кто не сумел сам наблюдать жизнь сына или дочери, могли увидеть их достижения и уйти на круг перерождения со спокойной душой. — Почему ты… — Цзян Чэн осёкся и приложил ладонь к щеке. На коже не осталось следов, но удар продолжал отдавать болью до самой души. Цзян Яньли остановилась и глубоко вздохнула. Собравшись, она возобновила путь, сохраняя спокойное выражение. — Ты так сильно любишь А-Лина, но так редко ему это говоришь, — в голосе явственно слышалась мука. Боль матери, не способной сказать сыну, как сильно она его любит. — Цзинь Лин. В голове Цзян Чэн понимал, что поступает с племянником несправедливо и не должен так обращаться с ним. Крики и угрозы Юй Цзыюань может и заставляли заниматься усердней, но не подарили ничего, кроме окрашенных обидой и завистью воспоминаний, и тяжкого, чёрного чувства злобы на мать, не исчезнувшего даже спустя годы. А ещё неопределённость. Если ты любила меня, почему сказала это лишь перед смертью? Почему причиняла боль? — А ещё, А-Чэн, я видела осаду, — в этот раз Цзян Яньли говорила куда горше и печальнее. Цзинь Лин, в отличии от Вэй Усяня, хотя бы выжил. — Снова он? — Цзян Чэн резко остановился и едва сдержался, чтобы не закричать на всю улицу. — Он убил Цзинь Цзысюаня. И тебя! — А-Сянь меня не убивал, — кардинально отличаясь от вспыльчивого брата, Цзян Яньли мягко взяла его за руку и повела дальше. — Ни твоей, ни его вины здесь нет, я умерла, чтобы защитить А-Сяня. То же самое я сделала бы и для тебя. Цзян Чэн поджал губы. Весь оставшийся путь он молчал. Цзян Яньли пронзили клинком, предназначенным для Вэй Усяня. Напавший давно убит. Как и сама Яньли. В то же время она права, в этом нет вины ни Вэй Усяня, ни Цзян Чэна. Разве может быть кто-то виноват в том, что его любят? Тихий шёпот в голове Цзян Чэна твердил «да, может, он виноват, он» но сердце, впервые за тринадцать лет, дало решительный отпор. Нет, Яньли имела право умереть за брата. Цзян Чэн не должен её винить. Он бы сделал то же самое. Брат и сестра зашли в квартал, каждый дом в котором имел обильно цветущий сад. Деревья росли прямо на улицах. Лепестки стелились по тротуару. Сверкающий яшмой и нефритом дворец шестого судилища был центром квартала. Бяньчэн-ван наказывал неуважающих богов и историю. Часть города, в которой он жил, пестрила храмами и книжными магазинами. Относительно мирное место. Почти в самом конце улицы стояло поместье. Цзян Яньли, не останавливаясь, прошла через ворота. Сам дом не представлял собой ничего особенного, разве что в стиле украшений виднелся дух Юнмэна. Цзян Чэн наугад предположил, что сестра привела его в свой дом. Внутри дом куда больше напоминал убранство Пристани Лотоса.Те же породы дерева, та же резьба и орнамент. Девятилистный лотос украшал почти каждую деталь интерьера. — Где мы? — спросил Цзян Чэн. Вместо ответа Цзян Яньли распахнула двери, ведущие на задний двор. Декоративное озеро с лотосами сразу привлекло внимание. Высадить цветы в Диюе непросто, лишь немногим упорным людям удавался этот подвиг и, конечно, судьи не были ограниченны в изменении своего окружения, божественные силы делали работу куда проще. Запах лотосов и тины, смешанный с присущим только Яньли ароматом сладких специй и еды, напоминал о доме больше, чем уставшее от потрясений последних дней сердце Цзян Чэна могло выдержать. Последней каплей стал человек, расположившийся за низким столиком на террасе, прямо перед прудом. Фиолетовые одежды, гуан главы клана в волосах, точно такой же, какой сейчас носит Цзян Чэн. Слабую улыбку и мягкий блеск в сиреневых глазах не перепутать. Цзян Фэнмянь почти никогда не повышал голос, не ругался и не плакал. В смерти мужчина остался таким же. Раньше черты Цзян Чэна казались слишком детскими, сейчас лица отца и сына безумно походили друг на друга. Впрочем, перепутать их не выходило никак. Слишком разные. Как безбрежные озёра Юнмэна и яростные ветра Мэйшаня. — А-Чэн, — этот голос, нежный и ласковый, Цзян Чэн слышал так часто в детстве. Дальше должно быть «А-Ин», но не в этот раз. Сейчас рядом нет неунывающей егозы, отнимающего внимание. Сглотнув, Цзян Чэн попытался избавиться от кома в горле. Руки задрожали, к глазам подступили слёзы. Ни единая слезинка не скатилась по щекам, сиреневые, похожие на отцовские глаза будто потеряли способность плакать. — Фуцинь, — а эмоции ведь всё равно видно. Голос ломкий, режущий краями горя и скорби. — А-Ли, где ты встретила А-Чэна? — Цзян Фэнмянь силой воли оторвал взгляд от сына и обратился к дочери. — На террасе Вансянтай, он был там с А-Сянем и вторым господином Лань, — пояснила Цзян Яньли и, отпустив руку брата, отошла чуть в сторону, вставая как бы между мужчинами. — Мы так давно не виделись, — количество сожаления и печали в голосе бывшего главы Цзян могло поразить: для человека, прожившего жизнь с женой и детьми, Фэнмянь о многом жалел. Жизнь не отмотать назад, хотя многим этого очень хочется. Порой лишь умирая, человек осознаёт простые истины. Такие как неправильный подход к воспитанию сына, чрезмерно беспечное отношение к проблемам, натянутых отношений с другими орденами и до глупости безответственное желание скрыться от всех, в том числе от семьи. Да, Цзян Фэнмянь о многом сожалел. Прошлое ложилось на плечи невыносимым грузом. Посмеяться бы, учитывая степень нынешней схожести с сыном, но смех всё никак не подступал. — Прости, А-Чэн, твой отец совершил так много глупостей, — Цзян Фэнмянь опустил голову, как в детстве, скрывая виноватый взгляд. Преодолев желание закрыться и промолчать, как всегда в молодости, Цзян Чэн кивнул, не доверяя голосу. — У меня есть, что тебе рассказать, но для начала… Цзян Фэнмянь вздохнул и, ценой неимоверных усилий, вновь взглянул на сына. — Мы с твоей матерью покинули вас так рано. Всё это время я наблюдал за остатками семьи. Из души рвалась тысяча слов. О прошлом, об истинных отношениях с Цансэ, о братстве с Вэй Чанцзэ, о браке с Юй Цзыюань — Цзян Фэнмянь впервые за долгие годы почувствовал в себе смелость рассказать всё как есть. Но в тот момент истории были ни к чему. Перед ним стоял сын, возмужавший мальчишка, чьё превращение в мужчину Фэнмянь пропустил. А ведь при жизни он так и не сказал самого главного. — Эрцзы,этот отец гордится тобой. — А-Сянь, — Цзян Яньли посмотрела куда-то за спину Цзян Чэна. В дверях, словно тень прошлого, стоял Вэй Усянь. Хуже момента для появления и не придумаешь. — А-Ин, — Цзян Фэнмянь немного нахмурился. Он чувствовал, к чему приведёт встреча бывших братьев. — Шушу Цзян. Вэй Усянь всегда так обращался к Цзян Фэнмяню. Сколько бы мадам Юй не пыталась заставить изменить «шушу» на «шишу», ничего не менялось. Цзян Чэн в какой-то мере уважал шисюна за такую настойчивость. Даже если брат и сестра не могут быть «диди» и «цзецзе», то хоть дядя будет «шушу». Влияние жены главы ордена было велико, но недостаточно, чтобы отменить братство Цзян Фэнмяня и Вэй Чанцзэ. Привычное обращение в этот раз резало слух. Цзян Чэн сжал руки в кулаки. Да, конечно, как всегда. Сколько бы не старался сын, всегда будет более талантливый племянник. Сколько бы Цзян Чэн не получал любви, Вэй Усяню доставалось больше. — Снова ты! — Цзян Чэн, — одёрнул сына Фэнмянь. И тут же понял, что в очередной раз совершил ошибку. — Что? Стоило ему появиться, забыл обо мне? Ах, точно, ты же любишь его больше! В прошлом Цзян Чэн никогда бы не решился кричать на отца, тем более обвинять в чём-то. Но времена беззаботной юности давно минули, на плечи молодого главы Цзян свалился разрушенный орден и запутанная политика мира совершенствования, в обстоятельствах вечного напряжения характер закалялся до белой стали. Броня же вокруг сердца лишь уплотнялась. — Это не так, — с силой сказал Цзян Фэнмянь. Он смотрел на сына снизу вверх, тем не менее возвышаясь на недосягаемую высоту. — Произошло много всего. А-Ин уже знает, нужно рассказать и тебе. — Знает? — Цзян Чэн осёкся. В глазах расцвело понимание. — Вы общались? Цзян Яньли, до этого тихо стоящая в стороне, подала голос. — А-Сянь нашёл нас в Юду. — То есть всё это время, все эти тринадцать лет, вы разыгрывали счастливую семью! Ядовито-горькое «без меня» не прозвучало, но каждый из присутствующих услышал недосказанные слова. Цзян Чэн остался один без ответов, без шанса поговорить с теми, кого любил. Вэй Усянь и здесь его обошёл. — Нет, — подобно грому, разрывающему тишину ночи, прозвучал голос Вэй Усяня. Маска беспечного балагура исчезла, обнажив скорбь и заботу. Что бы ни говорили люди, в душе Вэй Усянь считал Цзян Чэна своей семьёй. И нет ничего страшнее для старшего брата, чем наблюдать за страданиями младшего, не в силах облегчить их. Потому что самый родной человек не хочет твоего вмешательства. — Мы не разыгрывали счастливую семью. Потому что тебя не было. Вэй Усянь озвучил простую истину. Цзян Чэн был такой же частью семьи, как и все остальные. Цзян Фэнмянь ведь не просто так остался в Юуду даже после окончания срока наказаний. Судьба сына волновала его больше шанса новой жизни. — Цзян Чэн, — Вэй Усянь шагнул вперёд и положил руку на плечо брата. Семья Цзян пребывала в раздоре долгие годы, хватит с них лжи во имя гордости. — Не прикасайся ко мне! — Цзян Чэн скинул руку с плеча и толкнул Усяня в грудь. Ударив один раз, остановиться не получилось. Завязалась драка. Ссора не походила на детские столкновения, когда оба мальчика защищались и нападали в равной степени, не стремясь на самом деле причинить боль. В этот раз удары несли в себе силу. А ещё больше гнева и обиды. Выдирая их с корнем, Цзян Чэн нападал, не задумываясь и не отдавая себе отчёт в действиях. Цзян Яньли и Цзян Фэнмянь не кинулись их разнимать. Лезть в разговор братьев не следовало. Даже если выглядит со стороны всё совсем не как разговор. — Ты убил Цзинь Цзысюаня! — обвинительно выкрикнул Цзян Чэн. — Мне жаль, это был несчастный случай, — покорно ответил Усянь. Он бесконечно сожалел о смерти мужа сестры и не собирался отказываться от обвинений, но и считать себя злостным убийцей не позволит. Мнение чужих не важно, в отличии от мнения семьи. Пусть и не кровной. — Из-за тебя А-цзе умерла! — словно хватаясь за последнюю соломинку, выкрикнул Цзян Чэн. Дети, выросшие в одной семье, похожи. Даже если их не связывает кровь. Так и братья из клана Цзян при всём различии характеров и судеб решали свои проблемы похожим способом — закрывались. Идеальная, на первый взгляд, броня. У одного из гнева и угроз, у другого из смеха и празднества. И обе трещали по швам, стоило встретиться друг с другом лицом к лицу. — Я не хотел причинять ей боль! — Но ты сделал это! — глаза Цзян Чэна налились кровью. Последовал сильный удар. Вэй Усянь пошатнулся и отступил назад. Не понятно, от слов или кулаков. — Ты бросил меня! Вот и ответ на вопрос, который задавали многие заклинатели из Пристани Лотоса. Почему глава Цзян, великий Саньду-Шэншоу, по происшествию стольких лет продолжает ненавидеть бывшего шисюна и ищет его лик в каждом тёмном заклинателе. Ты бросил меня. — Не стой столбом, — Цзян Чэн остановился, когда осознал отсутствие ожидаемой реакции. В отличии от той напускной драки, когда Старейшину Илин «выгнали» из ордена Юнмэн Цзян, Вэй Усянь не защищался. Он не хватался за флейту, не старался избежать удара. Просто принимал каждый тычок. Потому что не чувствовал боли. Потому что если бы Цзян Чэн ненавидел его, у Вэй Усяня не просили «не стоять столбом». Вопреки ситуации Вэй Усянь улыбнулся. Нежно и солнечно. Так Вэй Чанцзэ когда-то улыбался Цзян Фэнмяню. Так Цзян Яньли улыбалась братьям. Так улыбались своей семье. — Весь заклинательский мир боялся и ненавидел меня. Если бы я не ушёл, то потянул бы Юнмэн Цзян ко дну! Ты этого хотел? — слова, повторяемые самим Вэй Усянем на протяжении последних лет, прозвучали вслух. — И как я должен был оставить тех пленных Вэней? Вопреки мнению многих, Вэй Усянь мог быть беспрецедентным балагуром, но не глупцом. Слово «верность» значило для него куда больше, чем казалось из действий. Он бы не позволил Юнмэн Цзян вновь рухнуть под гнётом ненависти орденов к Старейшине Илин. Затворничество на Луанцзан представлялось единственным выходом. — Ты оставил меня не так! Ты умер! Тишина упала на задний дворик. Никто не смел произнести ни слова после откровенного, чистосердечного признания. — Ты оставил меня одного! С ребёнком на руках. У могил! — Цзян Чэн больше не бил и не кричал в неистовом приступе гнева. Слёзы потекли по щекам, чертя борозды по коже. Удивительно тёплые для мертвеца руки сомкнулись вокруг плеч Цзян Чэна. "Кто придумал, что мертвецы холодные словно бродячие трупы." — думал Цзян Чэн, чувствуя под щекой горячую влажную кожу. — Прости. Прости меня, А-Чэн, — Вэй Усянь хватался за тело брата, словно оно единственное держало его на земле. — Твой шисюн так устал драться против мира. Замерев в объятьях, чьи тепло и любовь исчезли из жизни вот уже пару десятилетий назад, Цзян Чэн почувствовал, как узел в груди медленно ослабевает. И что-то внутри разваливается. Перевязь чувств и обид держали могущественный и недосягаемый образ Саньду-Шэньшоу. Лёгким движением острых граней родной улыбки прежняя выстраиваемая тринадцать лет жизнь рухнула. — Надо было просто попросить драться вместе, — дрожащими руками Цзян Чэн схватился за длинные рукава верхнего ханьфу Усяня. Не объятья, но близко. — Мальчики, — Цзян Яньли приложила руки прямо над сердцем, держась за грудь, будто боясь упустить сердце. Ни Вэй Усянь, ни Цзян Чэн не заметили, как Цзян Фэнмянь оказался прямо возле них. Старший мужчина не мог обхватить их обоих полностью, но всё равно сделал попытку, прижимая их к груди. Его сын, плоть и кровь, смелый, достигший невозможного в столь юном возрасте, нуждался в ином. Цзян Чэн заслужил нечто большее, чем все те проблемы, выпавшие на его долю. И Вэй Усянь тоже. Талантливый, невероятно гениальный и добрый, он должен был получить от жизни всё что угодно, кроме смерти и ненависти. — Мы причинили друг другу много боли. Настала пора исправляться.

***

Лань Сичэнь мало задумывался о смерти. Он знал, что в случае его гибели, Ванцзи придётся занять место главы ордена. Учитывая характер брата, справляться с политикой ему будет непросто. К тому же эмоциональное состояние Второго Нефрита после осады Луанцзан и так оставляло желать лучшего. В остальном Лань Сичэнь не думал о смерти. У него не было на это права. Однако оказавшись в Диюе, Лань Сичэнь не запаниковал. Он спокойно проанализировал слова Хоу-ту и с пониманием отнёсся к решению поместить всех заклинателей в Юду на правах мёртвых. Очевидно, Небеса не знали, где найти лекарство от болезни. Поэтому спорить было бесполезно. Умиротворение покинуло душу Сичэня, стоило оказаться перед зеркалом греха. Крики невинных Вэнь до сих пор звенели в ушах. Искажённое гримасой боли лицо Ванцзи и кровоточащие раны от хлыста вновь и вновь всплывали перед глазами. Усилием воли задвинув беспокойство на задний план, Лань Сичэнь вышел из выделенного ему домика и навесил на лицо маску доброго главы Лань. Лань Ванцзи ждал у дверей. — Ванцзи. — Сюнчан. Лань Сичэнь заставил себя улыбнуться и встал рядом с братом. Другие заклинатели тоже начали выходить из своих домов. Сегодня каждый из них получил уведомления с просьбой явиться в определённые судилища. Наказания начинались. — Как прошёл вчерашний день? — сложив руки за спиной, Лань Сичэнь шёл бок о бок с Лань Ванцзи. Близнецы Нефриты во всей красе. После фактов, открывшихся в первом судилище, внутри Лань Сичэнь пребывал в раздоре. К сожалению, он не успел обсудить всё с братом. Неожиданное появление Вэй Усяня отвлекло Ванцзи. Серьёзно отвлекло. Лань Сичэнь переживал за младшего, хоть и понимал, что он давно вырос. В глазах старшего брата ещё был жив образ стоящего на коленях в снегу ребёнка, ожидающего, когда мать впустит его. — Всё прошло хорошо, — сухо ответил Лань Ванцзи, но для Лань Сичэня этого было достаточно. — Как господин Вэй? В этот раз Лань Ванцзи долго не отвечал. Он не мог подобрать точных слов. — Он кажется прежним, — предположил Лань Сичэнь. На самом деле у него не было возможности присмотреться к Вэй Усяню повнимательней, но, судя по его поведению, личность и нрав тёмного заклинателя не изменились. Лань Ванцзи кивнул в ответ и собирался сказать что-то ещё, когда сзади послышались насмешливые голоса заклинателей ордена Яо и Оуян. — Уж не знаю, где сейчас мучается Старшина Илин, но предлагаю, если столкнёмся с ним, плюнуть ему в лицо! — Этот монстр наверняка находится в самом огне Диюя. Нам туда не добраться. Высокомерие и тупость предполагаемых светил заклинательского мира пугала. Видимо до них не доходило, что в данной ситуации они едва ли отличаются от врага, а может тот и вовсе их превосходит. Лань Сичэнь был достаточно честен, чтобы признать некоторые истины. Вэй Усянь как минимум не изменял и не воровал. Причины его присутствия, с другой стороны, были очевидны, но в то же время неоднозначны. У Лань Сичэня было достаточно времени, чтобы обдумать увещевания брата касательно личности и поступков Вэй Усяня. — Господин Вэй сказал что-то о твоих чувствах? — попытался отвлечь брата от разговоров за спиной Лань Сичэнь. — Нет, — нехотя вернулся к разговору Ванцзи. — такое ощущение, что Вэй Ин не помнит. — Хм, — Лань Сичэнь окинул младшего взглядом. Лань Ванцзи сделал для Вэй Усяня многое. Если тёмный заклинатель ничего не помнит… Лань Сичэнь не знал, радоваться ли ему. Первой остановкой в списке обоих братьев Лань значилось пятое судилище. В сообщении было указано расположение места, куда следовало прийти. Пятое судилище располагалось под землёй, в то время как дворец вана в Юду. Лань Ванцзи пришлось выступить проводником и провести брата до спуска к подземельям. Они дошли до дверей вместе, там служащие разделили их. — Глава ордена Лань, Лань Сичэнь, владыка хочет поговорить с вами, — высокий служащий, с лицом напоминающим лошадиную морду, повёл рукой, указывая путь. Считалось, что судилища расположены в подземельях. Там проходили основные наказания, там содержали заключённых. Дворец в этом случае считался собственностью самого вана, и только от него зависело, как им будут распоряжаться. Как оказалось, большинство предпочло принимать «гостей» и работать наверху, недалеко от кипящего жизнью Юду, а не в затхлых подземельях. Дворец главы пятого судилища чем-то напоминал комнаты Ланей. Без излишеств, скромно и аскетично. Лань Сичэнь легко мог спутать, если бы не древность и ценность каждого предмета интерьера. Комната, в которой ожидал владыка судилища, немного отличалась от остального дворца. Очевидно хозяин проводил в ней много времени и потому сделал особенно комфортной. Для себя. На стенах висели картины. Прекрасные пейзажи скалистых гор не подходили под виды Гусу или Цинхэ. Лань Сичэнь не видел в них и вулканы Цишаня. Горные пики возвышались среди облаков, между ними тянулись мосты. Такое место невозможно забыть или спрятать. Значит, его давно нет. Никто не знал точный возраст судей Диюя. Кто-то принял должность недавно, в этом столетии, кто-то застал прошлого Небесного Императора. В любом случае, каждый из десяти ванов нёс с собой историю о временах давно прошедших. Возможно, места, по которым они когда-либо ходили, бесследно исчезли с лица земли. Яньло-ван сидел среди подушек перед низким чайным столиком. Позади стояли ширмы с изображением бамбукового леса. Запах чая и старых книг пропитал всю комнату. Если бы не причина пребывания в пятом судилище, Лань Сичэню бы понравилось это место. Сам владыка судилища чем-то напоминал своего коллегу, Циньгуан-вана, господина первого судилища. Высокий рост, тонкая талия, прямая осанка, чёткие узкие черты лица — в мире совершенствования Яньло-ван считался бы настоящим возвышенным бессмертным. Аура холода и отстранённости помимо воли напоминала Лань Сичэню Ванцзи. Никаких эмоций на лице, только сдержанность. Презрение мелькнуло в зелёных глазах и тут же скрылось за изморозью вежливости. — Этот Лань приветствует владыку, — Лань Сичэнь глубоко поклонился. — Лань Хуань, любезное имя Сичэнь, так же известен как Цзэу-цзюнь, — словно зачитывая факты из книги, монотонно перечислил Яньло-ван. — Так уж вышло, что этот Бао интересуется связью, возникающей между братьями. Ваша история показалась занимательной. Немного нахмурившись, Лань Сичэнь попытался вспомнить, знает ли он что-нибудь о прошлом судьи. Выходило, что нет. Фрески на стенах пятого судилища изображали некоторые моменты из жизни владыки, но без контекста понять что-либо не получалось. Хотя Лань Сичэнь припомнил изображение двух молодых людей, стоявших бок о бок перед высокой горой. — Вы знаете, почему приговорены к пятому судилищу? — Потому что причинил вред Ванцзи, — кивнул Лань Сичэнь. В груди всё сжималось от мысли о страданиях брата. — Почему вы это сделали? — Яньло-ван не смотрел на Лань Сичэня. Он бесцельно крутил в руках стакан чая, со странным недовольством постоянно поднимая и опуская его, словно взвешивая. — Потому что поверил другому. Лань Сичэнь не собирался искать себе оправданий. С самого детства, с того мгновения, когда младшего брата положили на руки Хуаня, он знал, что потратит жизнь, защищая и оберегая тёплый комочек счастья по имени Лань Чжань. С возрастом из-за обязанностей наследника и характера Ванцзи братья отдалились, но Сичэнь продолжал оставаться самым близким к Второму Нефриту человеком. Первый господин мог похвастаться полным понимание эмоций и слов младшего. Между братьями Лань существовало доверие, они всегда прислушивались к мнению друг друга. Так было до кампании Анигиляции Солнца. Мир совершенствующихся погряз в хаосе. Облачные Глубины сгорели, Лань Сичэню пришлось занять место лидера ордена после смерти отца и бороться на передовой. Со всеми заботами: с войной, Не Минцзюэ и Мэн Яо, он не заметил глубины чувств родного брата. А потом было поздно. Лань Сичэнь старался оставаться на стороне Ванцзи, призывая к переговорам со Старейшиной Илин, к мирному решению конфликта. К сожалению, мир никогда не интересовал заклинателей. Лань Сичэнь жалел о своих действиях во время осады. Крики людей из зеркала греха открыли глаза на истинное положение вещей. Глава Лань и раньше с трудом вспоминал о убитых во время войны Вэнях. Понимание того, что Шоюэ забрал жизни стариков и гражданских выбивало из колеи. Тогда, на горе Луанцзан, Лань Сичэнь шёл вперёд по наитию. Он просто хотел, чтобы всё поскорее закончилось. Чтобы больше не было боевых действий. Он убивал врагов как во время Анигиляции Солнца, не задумываясь, почти не запоминая лиц. Поверив другим людям: помешанному на власти Цзинь Гуаньшаню, стремящемуся получить уважение отца любой ценой Цзинь Гуанъяо, разочарованному в неидеальном племяннике Лань Циженю — Лань Сичэнь совершил самую главную ошибку своей жизни — не поверил младшему брату. Тридцать три удара дисциплинарным кнутом и вся оставшаяся жизнь, отданная на скорбь и бесплодные поиски мертвеца, стали ценой ошибки. Только вот платить пришлось Лань Ванцзи. Лань Сичэнь знал: любовь не может быть ошибкой. Не должна. Даже если так говорят Старейшины. Но он поддался. И позволил брату потерять половину души. — Пойдёмте, — Яньло-ван окинул Лань Сичэня труднопереводимым взглядом и поднялся. История братьев Лань оказалась не просто занимательной. Отдав приказ помощникам, Яньло-ван свернул к лестнице, ведущей куда-то вверх. — В пятом судилище есть особый способ назначить срок наказания, — Яньло-ван говорил сухо и по делу, но Лань Сичэня такая манера речи не смущала. Наверху их ждали ещё несколько помощников. Они поклонились владыке и проводили его и гостя в белом долгим неуверенным взглядом. Обычно Яньло-ван не водил заключённых лично. Лань Сичэнь никогда не бывал в месте, куда привёл его Яньло-ван, но догадался по рассказам из книг: Вансянтай, терраса, с которой мёртвые могут увидеть мир живых. Конкретно эта часть террасы была огорожена от общей. Здесь заключённых пятого судилища подвергали самой изощрённой пытке. Заставляли смотреть на тех, чья жизнь для узника была дорога. Зачастую приговорённым приходилось смотреть на жизни тех, кому они причинили боль, переживая на себе эмоции близких. Лань Сичэню предстояло пройти через нечто подобное. — Если ошибся дорогой, то можно вернуться, если ошибся словом — ничего нельзя сделать, — сказал Яньло-ван и отошёл в сторону, наблюдая. Первым, что увидел Сичэнь, был Ванцзи, играющий расспрос. Пальцы истёрты в кровь, под глазами синяки, а волосы в беспорядке — так Лань Ванцзи выглядел после смерти Вэй Усяня, когда смог встать с постели. Вместо расплавленного золота глаза сияли одной болью. Горе сжирало Второго Нефрита изнутри. Лань Сичэнь ничем не мог помочь. И не потому, что стоял на Вансянтай и смотрел в прошлое, а потому что лично участвовал в осаде на человека, которого любил младший брат. Объяснить, что именно произошло дальше, Лань Сичэнь толком не мог. В один момент видения Лань Ванцзи сменились на совершенно другого человека. Очевидно, Яньло-ван или сама Вансянтай поняли неэффективность такого метода. Лань Сичэнь давно осознал глубину страданий брата. А вот причины этих страданий. Картина цзиньши сменилась стеной, окружающей Облачные Глубины и двумя фигурами, дерущемися прямо на крыше. У одной из них в руках были кувшины с вином. Виды прошлого сменяли друг друга. Соревнование по стрельбе из лука, пещера Черепахи-губительницы. Сожжение пристани лотоса. Луанцзан. Светлый, полный добра и веселья, истинно праведный заклинатель на глазах Лань Сичэня проходил через страдания, медленно теряя уважение людей, семью и самого себя. А затем и жизнь. Чтобы определить наказание, необходимо, чтобы обвинённый понимал, кому и как он причинил боль. Увидев Вэй Усяня таким, каким его видел Лань Ванцзи, Лань Сичэнь сможет понять ценность человека в глазах другого и силу боли при его потере. Лань Сичень участвовал в осаде на человека, которого его брат любил. Лань Сичэнь не верил и не поддержал Ванцзи, когда тот боролся за, возможно, самое светлое и праведное в своей жизни. Яньло-ван наблюдал за главой Лань, сохраняя бесстрастное выражение лица. Он испытывал особую тягу к историям братьев. Особенно к тем, кто по какой-то причине рассорился и пережил серьёзное недопонимание. Выражение лиц старших братьев, когда они понимали всю степень вреда причинённого ими младшим, всегда заставляло владыку пятого судилища злорадствовать в душе. Эти люди не ценили узы при жизни и были вынуждены день за днём наблюдать ошибки прошлого. Люди, пришедшие к осознанию сами, до попадания в Диюй, или почти сразу после, выделялись. Яньло-ван не знал, как именно объяснить свои чувства на их счёт. В Диюе наказывают за прошлое, но его не вернуть. Осознание и искупление должно помочь душе очиститься и войти на лучший мост в следующую жизнь. В загробном мире наказывают за поступки тела, но стараются помочь душе. Некоторые коллеги Яньло-вана чаще других повторяли эту истину. Сам господин Бао в этом не нуждался. Он не стремился сочувствовать тем, кого наказывал. И всё же делал это. Обычно это касалось самоубийц, наблюдавших за реакцией родных на их смерть с Вансянтай. Яньло-ван никогда бы не признался, сколько раз приглашал к себе измученных, несчастных людей, оборвавших жизнь по собственной воле, и бесконечно об этом жалевших. Души людей так хрупки. Случай с братьями Лань был первым за последние тринадцать лет, когда Яньло-ван сочувствовал обоим. Старший осознал ошибки, но столкнулся с одной из немногих сил, которую невозможно повернуть вспять. Со смертью. Видя отчаянье на лице Лань Сичэня, Яньло-ван задумался, чего будет стоить увидеть то же самое на лице главы Цзян. Служащий с лицом напоминающим лошадиную морду гордо прошествовал мимо наказуемых и подошёл к начальнику. Яньло-ван чуть наклонился и прислушался к приглушённому голосу подчинённого. Затем судья выпрямился и раскрыл перед лицом веер с пейзажем бамбуковой рощи. — Значит Янь-ван пришёл, чтобы забрать Второго Нефрита Лань. Интересно.