Между жизнью и жизнью лежит Диюй

Говорили, что у главы Цзян сердце сделано то ли из сверхпрочного металла, то ли и вовсе отсутствует. Со стороны казалось, что и сами заклинатели из Юнмэна так думают, не зря ведь они боялись Саньду-Шэншоу и славились отличной дисциплиной. Цзян Чэн и сам придерживался легенды о бессердечном воине, рыскавшем по всей Поднебесной в поисках тёмных заклинателей. Никто, конечно, не сказал бы этого вслух, и тем более при самом главе Цзян, но на самом деле никто в ордене так не думал. После восстановления Пристани Лотоса обереги ещё не напитались силой, несравнимые с прежней вековой защитой. Стены в некоторых местах оказались слишком тонкими. А человека настривающего защиту, уже в живых-то и не было, чтобы делать «заплатки». Ученики не находили в себе смелости намекнуть, что поставленная прежним главным учеником система оберегов не была закончена и требовала доработки, поэтому просто игнорировали определённые звуки, доносящиеся из комнаты главы по ночам. А возле комнат, прилегающих к комплексу главы Цзян, где надлежало жить его правой руке, никто не ходил вовсе. И если порой оттуда слышали песню флейты — все молчали. Цзян Чэн не был бессердечным. Цзинь Лин как минимум мог доказать, что у дяди есть какие-то чувства. Злость так точно. И слёзы. Правда, о ком они, наследник Цзинь не знал, да и не хотел уточнять. Топить душу в ненависти гораздо проще. У Цзян Чэна определённо было сердце. И оно болело, когда слова главы четвёртого судилища Угуан-вана звучали в памяти. «Ты завидовал ему?» — с усмешкой, презрительно. «Да» — врать богам глупое решение, не так ли уж лучше горькая правда. «Ты причинял ему боль из зависти» — обвинительно, с нотками вечного обвинения госпожи Юй. «Сожалеешь?» — а вот это больше походило на отца с его мягкостью и опущенным взглядом, полным застарелой печали. «Поздно» — пожал плечами Цзян Чэн. «Какой в этом смысл?» Даже если после осады душа рвалась на куски. Он потерял сестру — говорили про него. Никто не вспомнил про брата. Он герой — восхваляли. Он братоубийца — шептало сердце. Цзян Чэн не убивал Вэй Ина. Не смог. Он это сделал за него. Руки отказывались поднять Саньду. Цзыдянь не реагировал, а мертвецы рвали тело молодого тёмного заклинателя на куски. Чёрная ткань, красная кровь, ленты не видно — улетела, флейта упала на землю. И взгляд. Серебро и прощание. Ни ненависти, ни малейшей злости. Вина. Горе. Скорбь. Глупый шисюн снова ушёл, когда на самом деле выгонять его не хотели. За смертью пришло освобождение одной души. Цзян Чэн в свою очередь получил славу, а вот тело для похорон — нет. «Он мёртв» — Цзян Чэн сам видел его смерть. Бился в путах тьмы, тянулся вперёд, как в детстве, когда защищал от собак. В этот раз не спас. «Думаешь, на этом страдания закончились?» Первый день наказаний начался с четвёртого судилища, и Цзян Чэн ни в какую не понимал, почему во второй день ему приказали идти в восьмое. Кто разберёт этих чиновников? Оказавшись на нижнем этаже Диюя, Цзян Чэн пожелал взять свои слова назад и согласиться на сопровождение. Найти дорогу среди вязи коридоров главе Цзян не удавалось. Человек, знающий наизусть все течения и многочисленные реки Юнмэна, через шаг останавливался, неуверенный в дальнейшем пути. И вовсе не из-за желания найти одного конкретного человека среди прохожих. Как известно, старшие братья угадывают желания младших. — Цзян Чэн! Резко повернувшись, глава Цзян сверкнул фиолетовыми искрами в глазах. Не ненависть. Но и не радость. Облегчение. — Вэй Усянь, откуда ты здесь? — что бы ни говорила когда-то госпожа Юй, её сын отнюдь не был глупым парнем. Старейшина Илин в жизни натворил всякого, наказания бы обязательно выпали бы на его долю. И всё же, ничего. Вэй Усянь целыми днями шатается по Юду, болтает с сестрой и заводит знакомства. Разве у него, в отличии от прибывших заклинателей, время «обдумывания» давно не прошло? — Так вышло, надо кое-что передать главе восьмого судилища. — Посыльным сделали? — иронично уточнил Цзян Чэн, совсем как в старые времена, быстро переходя к подтруниванию над старшим. — По доброй воле! — воспротивился Вэй Усянь и смущённо потёр затылок. Невольно Цзян Чэн остановился, сражённый образом прошлого. Вокруг не было озёр с лотосами, фиолетовые одежды давно сменились чёрно-красными, а черты стали мужественнее, взрослее. Вэй Усянь изменился. Только эта улыбка, чуть нервная, словно притянутая за уголки, выдавала истину. Цзян Чэн привык видеть такое выражение, когда шисюн нагло врал, вернее, недоговаривал, чтобы что-то скрыть. Можно сколько угодно говорить о ненависти, но изгнать из сердца прошлое едва ли возможно. Братья шли в тишине. Обычно Вэй Усянь первым начинал болтать, сыпя историями и шутками. В этот раз Цзян Чэн первым не выдержал тишины. Не выдержал, что за столько лет так и не научился смиряться с отсутствием второго человека рядом, с такой шумной и одновременно безмолвной Пристанью Лотоса. — Как А-цзе? — Ей лучше. Раньше было тяжелее, ведь помимо Цзинь Лина её держало ещё одно дело. — Она что-то не завершила? — крайне удивился Цзян Чэн — его сестра была не из тех, кто бросает дела. — Она не могла жить спокойно, пока мы в ссоре, — покаянно выдал Яньли Усянь. Долгие годы она мечтала помирить братьев, при этом осознавая всю тщетность идеи. Один среди живых, другой среди мёртвых, как им сладить? — Она о нас так заботилась… — До сих пор заботится, — тепло и любовь уютно свернулись в сердце при мысли о Цзян Яньли. Неважно, умер ли ты, твои близкие всё ещё любят тебя и думают о тебе. Неважно, живы ли они, всё, чего хочется им, так это счастье любимых. Цзян Чэн хотел сказать что-то ещё, но промолчал. Слова не лезли в голову, упрямо запутавшись в сознании, в сети тревог и осколков брони. Восьмым судилищем управляла Души-ван, госпожа Хуан. Она принадлежала к «старожилам» Диюя. Прожив в Юду многие столетия, женщина многое узнала, многое поняла и многое отпустила. Облик её всегда был печален и отрешён. Зелёные глаза избегали встречи, пепельные волосы небрежно лежали на груди. Кожа сероватая, нездоровая. Скорбный призрак, а не великая судья. Фрески, украшавшие стены вокруг и внутри восьмого судилища, тоже намекали на странности госпожи. На многих изображениях рассказывалось вовсе не о геройствах Души-ван, а о молодых людях — паре, прошедшей через столетия. — Это её сын и его муж, — указав на очередную картину, Вэй Усянь посоветовал. — Госпожа Хуан не любит разговаривать, а если же доведётся тебе с ней болтать, не говори о сыне слишком часто. Она положила на его воспитание жизнь, обменяла свою на его. — Он не оправдал её надежд? — О, нет, наоборот, он любил её и помнил всю жизнь, а после смерти горячо обнимал. Сейчас он на очередном перерождении со своим мужем. И каждый раз заскакивает к ней после смерти. Смотреть, как твой сын живёт разные жизни, раз за разом рождается, страдает, умирает. Судье Диюя на землю не спуститься, так что и сына заново родить она не может, потому в новом перерождении у него совсем другие родители. Разве это не больно? — Господин Цзян, будьте добры, следуйте за мной, — у дверей судилища гостей встретил нежный на вид мужчина в простых одеждах. — Цзаован, тебя понизили? — со смешком предположил Вэй Усянь, хитро поглядывая на служащего. — Господин Вэй, вам ли не знать, насколько серьёзна ситуация с совершенствующимися в Диюе. Госпожа приказала мне лично встречать их, — Цзаован покачал головой, как родитель, привыкший к непристойному поведению чада. — И вас Души-ван давно ждёт. — До встречи, Цзян Чэн. Главное, не переживай слишком сильно, — на прощание сказал Вэй Усянь и скрылся в глубине судилища. — Вас ждёт зал «Чжунфу», — Цзаован рукой указал дорогу. Цзян Чэн не интересовался историями о богах, тем более о Диюе. Всё происходящее вводило в ступор. Приходилось подчиняться без вопросов. — Цзян Ваньинь должен быть наказан в любом случае. Намерение убить уже преступление, — так встретила госпожа Хуан своего гостя. — Никаких споров, вы заправляете восьмым судилищем. Но намерение и само дело — разные вещи. Да и хоронить меня при всём желании было нельзя, — разительно отличаясь от весёлого балагура, только минуту назад без фильтра болтающего с Цзаованом, Вэй Усянь выглядел как хозяин положения, полностью осознающий свою власть. — Принято. Это не освобождает полностью, — Души-ван покорно уступила. Она не хотела спорить с непосредственным начальником, да и не видела смысла. Доводы Вэй Усяня имели под собой основание. В восьмом судилище наказывают тех, кто убил собственную семью и родных, а так же тех, кто не похоронил своих близких. Весь заклинательский мир считал Цзян Чэна убийцей Старейшины Илин. Шиди покарал свернувшего на дурной путь шисюна. Вопреки слухам, на самом деле всё обстояло иначе. Вэй Усянь добровольно шагнул на смерть. Он хотел уничтожить Стигийскую печать и знал, что не сможет сдержать ответную реакцию. Орден Цзинь гнался за властью и точно бы не оставил попыток добыть оружие тёмного заклинателя. Они не принимали слова «нет». «Лучше смертью принести пользу, чем жить бессмысленно» — так решил Вэй Усянь. И ошибся. Потому что «пользу» с лихвой перевешивали страдания и слёзы тех, кто плакал, вспоминая образ лихой улыбки. Пусть некоторые никогда не признавались в собственном горе. Вэй Усянь пожертвовал жизнью ради уничтожения тёмного артефакта. Как ни крути, а Цзян Чэн не протыкал его мечом. И не смог бы, если уж на то пошло. Описание последующих событий для двух сторон кардинально отличались. Пока заклинатели праздновали смерть Старейшины Илин, в Небесной столице настороженно хлопали в ладоши, встречая нового бога. Только судьи Диюя, казалось, искренне радовались. Они, в отличии от богов войны, литературы и прочих чиновников Высших небес, не видели в тёмном пути совершенно ничего плохого — сами каждый день имели дело с мёртвыми — а ради появления бога смерти давно уже сами молились. Тех, кто прошёл вознесение, хоронить нельзя. Это даже можно назвать оскорблением. — Раз мы всё решили, господин Вэй не желает чай? — весь Диюй знал о скрытном, нелюдимом характере Души-ван, и не все знали, насколько приятной она была наедине. Вэй Усяню повезло найти с ней общий язык. Разговор за чаем продолжался достаточно долго. У Янь-вана всегда много дел, в те редкие моменты, когда удавалось лично поговорить с кем-то из судей в приватной обстановке, сразу же находилось с десяток другой вопросов. Записи, странные грешники, и так далее. А ещё ведь есть сплетни и размышления о будущем. — Как себя чувствует господин Цзян? — покачиваясь из сторону в сторону в такт с одной старой детской песенкой, Души-ван спросила и продолжила тихий напев. — Цзян-ди? — настороженно уточнил Вэй Усянь. — Глава первого, — миролюбиво добавила женщина. — Ох, он в порядке. Более менее. Я попросил господина Би поговорить с ним. — Тогда точно всё будет в норме, — улыбнулась Души-ван. Разговор прервался, когда в дверь деликантно постучали. — Госпожа, вы просили сообщить, когда Цзян Ваньинь закончит наказание. — Так быстро? — Вэй Усянь тот час оказался на ногах, ему не терпелось увидеть брата. — Прошу за мной, — элегантно встала госпожа Хуан и, вновь приняв отрешённый вид, вышла первой. Коридоры восьмого судилища чем-то напоминали подземелья. По сути они и были подземельем, но обычно ваны старались скрасить обстановку, хотя бы теми же фресками. В обители Души-ван всё было куда скудней. Обстановка навевала меланхолию, отражала протяжную грусть хозяйки, длившуюся вот уже сколько столетий. Вэй Усянь шёл вслед за провожатой, хотя не нуждался в ней как в таковой. Удивительно, но его память намного улучшилась после становления Янь-ваном. Как по секрету сказал Владыка, это часть дара самих Небес. Теперь он не рисковал забыть чьё-то имя или важную дату. Удобно, учитывая, сколько всего нужно знать и помнить, чтобы управлять Диюем. И абсолютно невыносимо для того, чьё прошлое вползало в настоящее ядовитыми лозами. — Как ты посмел? — громкий крик многократно отразился и затерялся в темноте высоких потолков. Стоны боли последовали со всех сторон, в поддержку безымянного товарища. Цзян Чэн стоял у широких каменных ворот и, согнувшись пополам, держался руками за живот. Не просто за живот. За нижний даньтянь. — Куда вы его привели? — медленно, с трудом выталкивая слова изо рта, Вэй Усянь приблизился к Цзян Чэну. Серебряная табличка «Чжунфу» сияла над ониксовыми воротами. «Поживи в моей шкуре и потом принимайся судить» значилось рядом. Восьмое судилище было известно благодаря залу перерождений, в котором осуждённый проживал жизнь низшей формы — зверей, птиц и так далее. Необычное и исключительное наказание, тем не менее действенное. Зал Чжунфу славился совсем другим. Там мёртвые переживали жизни тех, кого убили или пытались убить, или задумывали. Испытать боль плоти ещё не самая плохая участь, но многим и её хватало. Раны, нанесенные близкими, тяжелее во сто крат, и убийцам предстояло ощутить каждую минуту чужой агонии. Более того, не в силах менять события, они, заключённые в телах без силы воли, смотрели на мир глазами жертв, чувствовали их радость и их грусть. За глаза Души-ван потому и называли «матерью нескольких жизней», ибо она давала возможность ступить в иллюзию перерождения. Вэй Усянь с самого первого дня считал зал Чжунфу страшным местом. В тот момент он в очередной раз убедился в своей правоте. Служащие, толпившиеся возле заклинателя, почтительно отошли в сторону при приближении господина. Пусть Янь-ван и славился благодушным характером, злить его дураков не было. Цзян Чэн корчился, но твёрдо стоял на ногах. Тёплая ладонь легла на спину, равномерный поток Ци заструился по меридианам, успокаивающе и исцеляюще. В это же время тёмная энергия заклубилась у ног хозяина, отражая его беспокойство и гнев. Сколько бы времени не прошло, Вэй Усянь не желал видеть страдания брата. Служащие поспешили разбежаться кто куда. Одна лишь Души-ван осталась и даже подошла ближе. — Цзян Чэн, как ты? Резкий толчок и Цзян Чэн выпрямился, бледное лицо, полное муки, уставилось на Вэй Усяня. Пот катился по вискам, глаза пылали безумством. — Ты! Твоё ядро! — голос сорвался, достигнув пика. Кровь хлынула по подбородку. В панике Вэй Усянь схватил брата за плечи и приложил к его груди руку, направляя ещё один поток Ци, в этот раз смешав две энергии для лучшего эффекта. Тёмная сила, покорная воле заклинателя, проникла в тело и бережно обернулась вокруг повреждений. Сразу стало легче. — Цзян Чэн, пойдём, отведём тебя к Цин-цзе, она лучше меня во врачевании, — потянув брата на себя, Вэй Усянь не ожидал получить резкий отпор. — Почему ты мне не сказал? — Цзян Чэн скинул руки и толкнул тёмного заклинателя в грудь, отталкивая подальше от себя. Рваный вздох слетел с губ Усяня. — Сейчас не время, ши…. — А когда будет время? Когда? Ты так долго скрывал! — Цзян Чэн сам сократил увеличенное расстояние и вцепился в одежду на груди старшего. — Я ведь ничего не знал. Почему не сказал? Вэй Усянь прикрыл глаза, а когда вновь распахнул, цвет зрачков сменился: расплавленное серебро смешалось с сердечной кровью. — Шиди не находит себя лицемерным? Тогда, после сожжения Пристани Лотоса, ты ни словом не обмолвился, зачем пошёл к Вэням. Гордецы предпочли бы унести секрет с собой в могилу. Стоило бы учитывать, что за чертой гроба ждёт Янь-ван, от которого ничего не скрыть. Глаза Цзян Чэна наполнились осознанием. Он никогда не рассчитывал, что Усянь узнает о том дне, ведь никто, кроме него, не знал об истинных намерениях. — Как? — разомкнув пересохшие губы, Цзян Чэн выдохнул неверяще. Вэй Усянь склонил голову, длинные пряди челки закрыли лицо от постороннего взора. Уничижительный смешок последовал сразу за скорбным вздохом. — Думаешь ли ты, что один такой, с грехами за спиной? Люди говорили, что Старейшина Илин полон грехов. Он омерзительный человек, скверный и порочный. Знали бы заклинатели название самого тяжёлого проступка, рассмеялись бы. Самоубийц не наказывают за смерть. Их жизнь принадлежит им, Небеса не в праве ругаться. Однако каждое действие или бездействие имеет последствие. Мертвецы могут разорвать тело, но горе тех, кто потерял друга, брата, возлюбленного не поглотить так просто. — Как много ты знаешь? — с опаской спросил Цзян Чэн, разжимая руки и выпуская чёрную ткань из захвата. Была бы там Цзян Яньли, пожаловалась бы на братьев, не следящих за внешним видом друг друга. — Не всё, — небрежно ответил Вэй Усянь, давая понять, что не собирается развивать тему. На самом деле, он действительно знал не всё. У него было слишком много дел, слишком много мертвецов в Юду, чтобы пристально наблюдать за прошлым других. Со своим бы разобраться. Единственная причина, по которой секрет Цзян Чэна вышел на свет — Цзян Яньли и её желание примирить братьев. И Цзян Фэнмянь тоже, что уж говорить. Он пристально наблюдал за обоими юношами и мог точно пересказать их прошлые действия. Вскинув голову, Вэй Усянь зарылся пальцами в волосы и потянул, используя пальцы как гребень. — Ты бы не выжил без золотого ядра, — мучительно медленно произнес он. Одно предложение ударило больнее, чем ладонь сестры. Больнее, чем Цзыдянь матери. Больнее, чем неодобрение отца. — А ты? Кто из нас мёртв? — вскипел Цзян Чэн и вскинул руки, желая схватиться за меч, но вовремя остановился, вцепившись в кольцо матери. — Если бы не шушу Цзян, у меня не было бы ядра, — пожал плечами Вэй Усянь. — Назовём это платой. — Какой, к гулям, платой? — тысяча слов, накопленных за годы разлуки, за годы размолвок и ссор, грозились вырваться на свободу. «Ты не должен был платить. В семье друг другу не платят!». «Отец сделал это не ради будущего, он просто был хорошим человеком». «Это моя мама виновата, что ты так думаешь?». «Раз мы братья, значит равны. Почему платишь ты, а не я?». — Ядро было твоим. Зачем мне твоё? Жизнь наследника самое ценное сокровище клана. Вэй Усянь выучил эту простую истину ещё в детстве. И следовал ей беззаветно. Добросовестно выполнял общение госпожи Юй, беречь Цзян Чэна любой ценой. Только для самого Цзян Чэна цена оказалась неподъёмной. — Ты хотел быть как я, разве нет? — склонив голову набок, как делал когда-то в юности, встретившись с особенно трудной задачкой, Вэй Усянь ответил без тени сомнений. — Не твоё! — голос Цзян Чэна затих, сломавшись пополам, раскрошившись. — Такое же, как у тебя. Не твоё. Души-ван подошла ближе, надвигаяясь подобно злобному призраку. — Почему не сказал о другом? О Луанцзан, о трудностях? Вэй Усянь хрипло рассмеялся. Души-ван встала почти вплотную к братьям. Чёрные одежды колыхались, хотя ветра не было. Серые пряди контрастировали с окружающей темнотой. — Господин Цзян, а вы бы поверили? Приняли бы его доброту? — женщина дёрнула уголком губ. — Такие как вы не принимаете, не понимаете жертв других, потому что сами на них не способны. — Госпожа Хуан! — вскрикнул Вэй Усянь, гневно сузив глаза. — Она права, — невесело согласился Цзян Чэн, отходя на пару шагов от брата. — Я сам ничего не сделал. Не помог. Не поддержал. — Не должен был! Орден оказался бы в опасности! Ты не мог! Души-ван плавно положила руку на плечо Вэй Усяню. — Люди порой сами не знают, на что способны. Мой сын когда-то отрицал любовь, пока не стал готов умереть ради неё. — Мама была права, ты намного лучше меня, — признал собственное поражение Цзян Чэн. Слезы блестели на глазах. — Между братьями не важно, кто лучше, а кто хуже.

***

Горожане Юду с удивлением наблюдали переполох в рядах не совсем мёртвых заклинателей. За пару часов до прибытия группы, госпожа Хоу-ту объявила жителям о прибытии особых гостей, чей статус может в любой момент измениться. Сохраняя собственное, еле построеное душевное равновесие, и не желая связываться с кучкой высокомерных недомертвецов, большая часть горожан даже не взглянули в сторону заклинателей. Оставшаяся часть контактировала с ним по долгу службы — в Юду жили почти все служители судилищ — на что постоянно между собой жаловалась. Одно дело умершие заклинатели, будь те грубыми и блестящими, это можно стерпеть из уважения к ситуации, но совсем другое — живые и нахальные. Тем более не думайте, что насмешки над Старейшиной Илин пропустили мимо ушей. Мёртвые очень неплохо разбираются в делах живых. Поэтому, когда в рядах заклинателей случилась суматоха, никому не было до этого особого дела. А вот сами совершенствующиеся были взбудоражены до нельзя. Лань Ванцзи потребовалось прикрыть глаза на пару секунд и глубоко вздохнуть, прежде чем выйти на улицу и начать разбираться. — Ханьгуань-цзюнь, вы слушали прекрасные новости? — Поверить не могу, нам повезло! Никто не заметил полного недоумения и замешательства лица Ханьгуань-цзюня. По совпадению, в тот же момент Лань Сичэня не было рядом, чтобы объяснить хоть что-то. Зато был Вэй Усянь. Человек в тёмной мантии легко проскользнул мимо поля зрения радостных заклинателей и встал рядом с Лань Ванцзи. На лице играла улыбка, плечи развернулись во всю ширь, а глаза засияли ещё ярче, чем прежде. Неприемлемо тяжёлый груз прошлого оказался сброшен и Вэй Усянь задышал свободно. — Лань Чжань, ты слышал хорошие новости? Выражение лица Второго Нефрита никогда полностью не передавало его эмоций. В тот момент Лань Ванцзи как никогда надеялся, что хотя бы взгляд передаёт весь скептицизм. Какие ещё хорошие новости в Диюе? — Лань Чжань, не смотри на меня так! — Вэй Ин вскинул руки в защитном жесте. — Наказания отменены для заклинателей, разве не отлично? Новости и вправду оказались хорошими. Пусть никто из самих совершенствующихся не знал причины, все вздохнули с облегчением, за первые два дня они в полной мере осознали, что Диюй отличается от приятного времяпрепровождения точно так же, как алкоголь от чая. — Подождите-ка, это же старейшина Илин! Вэй Усянь поступил необдуманно, явившись к заклинателям с утра пораньше. Очевидно, то была его ошибка, совершённая после нескольких бессонных часов улаживания вопросов из-за неожиданно свалившегося сверху приказа. Небеса, как обычно, сначала передали бумаги, и только потом решили разъяснять. Вернее, пока вовсе ничего не разъяснили. — Что здесь делает этот демон? Да ещё и рядом с Нефритом Лань. Прочь отсюда! Лань Ванцзи напрягся. Глава Яо выглядел чем-то между разозлённым и самодовольным. И не понятно, какое состояние хуже. — Такие смелые, — Вэй Усянь лихо развернулся в сторону говорившего и тряхнул головой, — не боишься говорить так с самим Старейшиной Илин — основателем дьявольского пути? На мгновение, заметное лишь для совершенствующихся с их обострённым чувством, Вэй Усянь изменился — глаза покраснели, тёмная энергия заметалась у ног, волосы поднялись в воздух подобно плывущим по воде нитям, голос прозвучал иначе, как тысячи повторений эха в одном. Глава Яо опешил и инстинктивно сделал пару шагов назад. Первобытный ужас сковал его сердце. Но стоило Вэй Усяню вернуться к прежнему облику, как испуг прошёл. — Вот ещё! Ты не можешь причинить нам вред. К тому же ты мёртв, а мы живы! — Вот именно, мы тут по ошибке, а ты там, где и должен быть. Лань Ванцзи не выдержал. Он шагнул вперёд, загородив уж было собравшегося ответить Вэй Усяня и положил руку на Бичэнь. За те два дня наказаний много всплыло наружу. Заклинатели не долго скрывали, в какие именно судилища попали. Лишь самая малость, подобно братьям Лань, оказалась в пятом судилище. Глава Цзян посетил четвёртое, что уже выгодно отличало его от других. В более высокие не попал никто. Лань Ванцзи был поражён, узнав, как много сильных и могущественных заклинателей провинились изменами, насилием над слабыми, обманом и шантажом, и эти люди смеют обвинять кого-то? — Не говорите плохо о мёртвых. Не обвиняйте без доказательств. Не смейтесь над загробной жизнью. Заклинатели в оцепенении наблюдали за вспышкой Второго Нефрита. Ещё с большим удивлением Вэй Усянь в неверии смотрел на прямую спину перед собой.