Пока он тоже не уснул

Срок аренды Адама действовал ещё два месяца, но его вещи переехали к Лоуренсу уже через две недели после того, как он согласился. Их было немного: одежда, пара важных мелочей. Из мебели брать было нечего: большая часть уже была в квартире, когда он её снимал. Лоуренс помог вынести из неё вещи, особенно это касалось фотолаборатории. Адам всё ещё не решался зайти туда, так что оставшиеся после визита полиции фотографии забрал Лоуренс. Адам сказал, что всё оборудование можно выбросить, но вместо этого Лоуренс аккуратно разложил оборудование по коробкам и спрятал у себя в шкафу. На потом. Когда-нибудь. Адам попытался перейти на дневные смены, но его начальник взбесился. Сказал, что никто не хочет работать ночью и что он не может вот так просто ставить его перед фактом. Так что пока он всё ещё работал по ночам и параллельно искал новую работу, поближе к квартире Лоуренса. Или, ну, к их квартире. К этому ещё предстоит привыкнуть, он по-прежнему чувствовал себя просто гостем. Когда Даяна впервые приехала к Лоуренсу, Адам устроил себе ночёвку у Эми на оба дня. Лоуренс никогда не попросил бы его об этом, но он сам предложил, решив дать им возможность побыть наедине. Хотя Лоуренс не вдавался в подробности их с Элисон разговора, Адам подозревал, что его бывшая была не в восторге от их с Адамом сожительства, поэтому было бы вежливо с его стороны не отсвечивать во время первых визитов. — Ну, как тебе на новом месте? — спросила Эми, протягивая ему пиво. Передав его, она села напротив за кухонный стол. — Хорошо. Эми фыркнула. — Просто хорошо? Слушай, я не заглядывала в твою новую хату, но, судя по району, ты теперь живёшь в каком-то элитном месте. Адам пожал плечами. Рассказывать о том, почему он переезжает к взрослому разведённому мужчине, и так было нелегко, и возвращаться к этой теме он точно не хотел. — То есть, не пойми меня неправильно, я рада, что ты выбрался из той дыры. Там и дышать-то было опасно. — Ага. Адаму уже поднадоело, что о его квартире отзываются так, будто он жил где-то на отшибе цивилизации, хотя на деле всего в двадцати минутах от центра. Да, это была дыра, он и сам так говорил не раз. Но именно там он прожил почти восемь лет, там повзрослел и стал самостоятельным человеком. Было всё ещё странно переезжать в место, которое он сам явно не мог себе позволить, при этом не покрывая даже половины арендной платы, а все эти разговоры о том, как там лучше, казались каким-то… противоречием. Но, вместо того чтобы спорить, он пожал плечами и кивнул, потому что знал свою сестру: если она решит выяснить, зачем он вообще туда переехал, если ему так не хотелось, он вряд ли сможет долго увиливать. — Как с поиском работы? — спросила она. Смена темы была облегчением. — Вроде нормально. Подал в пару магазинов и ближайших забегаловок, жду ответа. — Знаешь, у меня есть знакомая управляющая кафе, как раз недалеко от твоего района. Могу замолвить за тебя словечко, если хочешь. Адам усмехнулся. — Хочешь, чтобы я готовил тыквенные латте? — На такой работе его коллегами были бы прыщавые шестнадцатилетние дети. К тому же пришлось бы постоянно взаимодействовать с людьми, что звучало совсем не привлекательно. Он точно не видел себя в роли идеального сотрудника сферы обслуживания: его привычка язвить рано или поздно стала бы проблемой. — Я понимаю, что это не самое интеллектуальное занятие, но у них там часто проходят арт-выставки. У владельца, похоже, пунктик на помощь голодным творцам или что-то вроде того. Может, тебе бы понравилось. — Эми… — Они уже не раз это обсуждали. Она хотела помочь. Хотела, чтобы он снова занялся фотографией, переступил через то, что его останавливало. Хотела как лучше. Но он устал спорить, вновь и вновь повторяя одно и то же. Но прежде чем он успел открыть рот, Эми добавила: — Эй, я не говорю тебе делать то, что не хочешь. Не хочешь фотографировать — твой выбор. Но мне просто показалось, что работа в арт-кафе приятнее, чем чистить туалеты по ночам. Она была права. — Да, может быть. — Скорее всего, она всё равно переговорит насчёт него, хочет он того или нет. Дальше спорить было бессмысленно. Она всё ещё иногда вытаскивала его на фото-прогулки. Он не сопротивлялся: всё же неплохо иногда дышать свежим воздухом, да и погода стала приятнее. — Слышала, ты так и не проявил ни одной фотографии с наших прогулок, — неожиданно заметила Эми, как будто прочитав его мысли. Он оторвал взгляд от бутылки и удивлённо — почти шокированно — посмотрел на неё. — Что? — Фото, которые ты делал, когда я вытаскивала тебя из дома. Ты хоть одно проявил? Адам с подозрением сощурился. — Ты что, разговаривала с Лоуренсом? — Она отвела глаза. — Боже… — Ну… может, перебросились парой слов, — призналась она. — Как? При мне вы едва пересекаетесь! Вы что, обсуждаете меня за спиной? — Ничего подобного, Адам. Боже, остынь. Он позвонил, спросил, может, я знаю, где поблизости есть фотолаборатории. Переживал, что в новой квартире для неё не хватит места. Лоуренс ему этого не говорил. Он почувствовал легкое раздражение. Казалось, все сговорились против него. Ему это не нравилось. — Это бессмысленно. — Ну, ты окружён как минимум двумя такими же упрямыми засранцами, как и ты сам, удачи с этим. Адам снова усмехнулся, но решил не комментировать. Она была права. Если его сестра и Лоуренс объединят усилия, ему точно крышка. — Ещё пива? — Чёрт возьми, да.

***

По больнице поползли слухи. Адам знал. Лоуренс уже несколько дней возвращался с работы раздражённым. Насколько он понял, тот сам толком не понимал, что происходит, но постоянно ловил на себе взгляды медсестёр; не раз группа интернов вдруг переставала болтать, как только он заходил. Это началось после случая с Карлой. Не нужно было много думать, чтобы сложить дважды два. Адам чувствовал себя виноватым, хотя и знал, что не должен был. С самого начала он боялся помешать Лоуренсу, случайно злоупотребить его добротой. Но, едва начав чувствовать себя комфортно и надеяться, что счастье всё же возможно, столкнулся с первыми побочными эффектами. И, когда он наконец поверил, что не так уж сильно отравляет Лоуренсу жизнь, появились первые намёки на проблемы. — Плевать на них, — сказал Адам. Он надеялся, что его беззаботный тон был правдоподобен и Лоуренс тоже расслабится. Он знал его достаточно, чтобы понимать: если тот почувствует его неуверенность, то сделает всё, чтобы Адам не беспокоился. Как будто у самого было мало проблем. Лоуренс улыбнулся, обнял Адама за плечи и прижался виском к его волосам. Они стояли так какое-то время посреди кухни, обнявшись и чувствуя дыхание друг друга по лёгкому вздыманию грудных клеток. — Спасибо, — прошептал Лоуренс ему на ухо. Адам не знал, что ответить. Поэтому он ничего не сказал и прижался крепче.

***

— Это нелепо. Адам с недоверием уставился на ванну. Вода в ней была горячей, даже с паром. Но главное — там была пена. Куча пены. Как будто здесь пытались утопить овцу, а она случайно взорвалась. Или реализовали фантазию девочки-подростка об идеальной первой ночи. В любом случае, катастрофа. — Ты сам согласился. О да, согласился. Они смотрели очередной бессмысленный фильм, Лоуренс целовал его в шею, и Адам уже начал заводиться — а потом Лоуренс внезапно заявил, что ему надо в душ. Адам испытал настоящее разочарование. Но Лоуренс сказал, что, может, лучше принять ванну, немного расслабиться… Адам не совсем понял, к чему это было, пока тот не предложил присоединиться — разочарование тут же исчезло. Это звучало очень соблазнительно: горячая ванна, они вдвоём, голые… Адам был полностью за. Но он не соглашался на пену. — Пена реально была обязательна? Лоуренс криво улыбнулся. — Обычно она расслабляет. — А я-то думал, что под «расслабиться» ты имел в виду кое-что другое. Лоуренс усмехнулся и начал целовать его. В лоб, висок, щеки, подбородок, шею… Руки скользнули под его рубашку и начали стягивать. Когда он начал целовать его грудь, Адам подумал, что всё это ему начинает нравиться. Медленно, вещь за вещью, он снял с него всю одежду, и только спустя пару секунд Адам вернулся к реальности и начал помогать Лоуренсу с тем же. Почти полностью раздевшись, Лоуренс сел на край ванны и осторожно снял протез, а затем аккуратно положил его на пол в сухое место, чтобы тот не намок. Он погрузился в тёплую воду и откинулся спиной на край ванны, приглашая Адама присоединиться. Адам чувствовал себя глупо и неуклюже — он поставил в ванну сначала одну ногу, потом другую. Затем погрузился почти полностью, по плечи, и прислонился спиной к груди Лоуренса. Его руки обвили его талию, и, хотя Адам ни за что не признался бы вслух, было неожиданно тепло и спокойно. — И как? Не так и плохо, да? — М-м. Пойдёт. На самом деле было замечательно. Просто сидя там, он чувствовал, как мышцы постепенно расслабляются. И даже пена перестала раздражать так сильно, как он думал. Но не мог же он сдаться просто так — нужно продолжать делать вид, что ему всё это не по душе. — Ты раньше не принимал ванны? — спросил Лоуренс, погружая в воду мочалку и мягко проводя ею по руке Адама. — Ну, в детстве, конечно. — И всё? — Просто… принять душ намного проще. Лоуренс тихонько рассмеялся, и Адаму послышалось, как тот прошептал: «Ну конечно». Но он не стал ничего отвечать: слишком приятными были прикосновения Лоуренса, когда тот касался его рук, груди. Так аккуратно и нежно. Они сидели так какое-то время, и даже вода уже остыла. Но Адам всё так же лежал на груди у Лоуренса, позволяя ему мыть своё тело, волосы и рассказывать о чём-то, чего он не понимал — не здесь, не сейчас. И вдруг произошло это. Ещё мгновение назад они беззаботно смеялись над какой-то ерундой — и тут Лоуренс сказал это. Просто взял и сказал, ошарашив. — Я люблю тебя. Слова сорвались с его губ и пробрались в ухо, отзываясь эхом в голове всё сильнее, пока весь разум не закипел от напряжения. Последовало молчание, и Адам понял, что должен был ответить тем же. Или сказать хотя бы что-нибудь. Но он не мог. Слова застряли в горле. Он не мог заставить себя сказать их. Всё его тело вдруг напряглось. Секунды тянулись, и он всё острее чувствовал: осталось недолго до взрыва. Взрыв мог случиться в любую секунду, как только Лоуренс поймёт, что он не ответит. Но взрыва не случилось. Никакой злости. Никакого разочарования. — Просто хотел, чтобы ты это услышал, — мягко и понимающе сказал Лоуренс. И вот так просто момент закончился. Лоуренс заговорил о чём-то другом, а Адам притворился, будто эти три слова не продолжали звенеть у него в ушах — пронзительно, навязчиво, до головокружения.

***

Когда-то Адам был влюблён. Типа, по-настоящему, по уши, без памяти, когда на деревьях вырезают сердечки и инициалы. Ему было всего семнадцать, а ей девятнадцать. Рыжие локоны, солнцезащитные ночью, сигарета во рту, как у роковых женщин из фильмов. Она казалась такой крутой, недосягаемой. Но когда они были вместе, она становилась простой, открытой. Настоящей. Он знал: такой она была только рядом с ним. Будто он попал на закрытую вечеринку по особенному списку, и в этом списке было только его имя. У него и раньше были девушки, причём немало. С ней впервые не хотелось резко всё бросить и уйти. Хотелось остаться. Хотелось отдать всё. Он хотел сделать её счастливой. Всегда быть рядом, наблюдать за каждым её движением, знать о ней всё. Когда она наклонялась к самому уху и что-то шептала, внутри у него всё замирало. Он вспыхивал, как мальчишка, едва она прикасалась к его руке. К его собственному стыду, в такие моменты он превращался в ходячее клише из романтической комедии. Когда они впервые занялись любовью — интересно, что ни с кем до неё он не называл это так — всё вышло неловко, неуклюже, но он чувствовал с ней такую близость, какой не ощущал ни с кем раньше. И тогда он понял, почему люди говорят «заниматься любовью», когда речь идёт о том самом человеке. Он был влюблён. Поэтому, когда она попросила его помочь с кое-какими делами, он не придал этому значения. Не задал никаких вопросов. Ведь именно так и поступают с теми, кого любят, — помогают им. Верно? Всё началось с малого. Пары мелких сделок в тёмных переулках. Доставок клиентам, с которыми она не могла встретиться лично. Поручений становилось всё больше, и он всё чаще рисковал ради неё — ведь она так просила. А затем произошла облавa на наркодилеров. Он оказался не в том месте, не в то время и получил места в первом ряду на всём этом дерьмовом шоу. Допрос длился, казалось, целые часы. Он говорил как можно меньше, ни разу не упомянул её имени: он был уверен, что она придёт и выручит его. Но она так и не пришла. Несколько месяцев он провёл в колонии для несовершеннолетних и никогда больше её не видел. Он никогда не придавал этой ситуации столько значения, чтобы считать травматичной, чтобы списывать на неё проблемы с доверием или считать причиной своего цинизма и замкнутости. Он закрылся ото всех, съехал из дома и постепенно стал отдаляться от родных. Пытался заработать на том, что любил, но, когда и это не получилось, даже его единственная страсть превратилась во что-то уродливое, став способом выживания. И вот Адам Стенхайт превратился в злого, апатичного, но по большей части просто жалкого человека, каким он и был.