Голоса твири

День первый. Глядите-ка. Заходит, фигура осанистая. Прибыло столичное светило, нам, отшельникам во тьме заблудшим, дорогу указать. От головы до ботинок начищенный, сияет, точно пятак Ольгимский. Портфель свой к себе прижимает, будто в десятеро рук его отбирать станут. Что озираешься, доктор, не по нраву тебе? Уж извиняй, мы люди простые, от осколков столичного лоска лишь на кабак и наскребли. — Грязно у вас здесь... — смотрит на стулья так, будто на них кто умер. Положим, и есть в этом основание, но что уж теперь, выкинуть вещь хорошую? — Тяжко тебе у нас придётся. Я ещё за чистотой слежу строго. Ты послушай совета, в дома лишний раз не заходи. Мало ли что случится. Смотрит исподлобья, поджимает губы, а мне бы и язык прикусить — с гостем таким важнее прочего вежливость соблюдать. Да не выходит. Уж больно заноза под кожей, забрался глубоко — кто его здесь об этом просил? — Смеёшься надо мной? Весь ваш город и так словно язва, ещё и сами жители об этом забыть не дают. Tamen, satis. Налей мне лучше, что у тебя есть. Садится с аккуратностью своей вычурной у стойки, явно сдержавшись, чтобы по стулу рукой не провести. Держу усмешку, но наполняю стакан, протерев нарочито снова, хотя в том и нет надобности. Уж как столичного с твирина перекрутит, если тот вообще его выпить сможет — эк зрелище будет. Скрипит кожа перчатки, Данковский подносит стакан к лицу, смотрит с недоверием, замирает, чуть ли не дёрнувшись — ага, почувствовал, как твирь степная в нос хлещет! — Что это, чёрт возьми, такое? — Твирин, доктор. А больше и нет ничего. — Ничего, кроме этой дряни? — Этой дрянью весь город только и живёт. Данковский снова осторожно подносит стакан к носу, морщится и резко отставляет обратно. — Gratias, я откажусь. К лестнице он направляется тем же исполненным достоинства шагом. *** День... Надежда всего города заходит ближе к утру. Как посетила впервые с неделю или более того назад — ничего прежнего и не осталось. Кожаный щегольской плащ в крови, взгляд дикий, волосы встрёпаны, как белая плеть... Если это — наше спасение, то уж одним глотком твирина я не обойдусь. Хотя и сам Данковский теперь тоже. Ты погляди-ка... — Бармен. Налей мне. Садится за стойку даже без приветствия. Бледный, с земляною кожей, с чернотой под глазами, а волосы и впрямь точно трава степная — во все стороны торчат, спутанные так, что и не разобрать. Я ставлю перед ним стакан. Данковский выпивает залпом. — Город у нас такой, — тишину тяжёлую бы разбавить: стоит над душой, как те птицы клювастые. — Пережуёт, да если не выплюнет, то уж хочешь не хочешь, а станешь своим. Данковский не усмехается, лишь делает намёк на усмешку. Завалиться бы ему куда-нибудь, глаза на час прикрыть, да разве ж надежда городская себе эту роскошь позволить может? — Не думал я, что стану таким же. Ваш город признаёт только разбитое. Не препарирует даже — разбирает и склеивает на свой манер. Non sum qualis eram*... — Теперь уже никуда ты не денешься. Когда всё закончится, если и уедешь, то всё одно часть с собой заберёшь. Взгляд у тебя такой же, как наш стал, и не в твирине с усталостью дело. Не объяснишь этого — почувствуешь только. Да ты и сам знаешь. — Выходит, чтобы стать одним из вас, нужно потерять всё, что есть. Данковский сидит, перед собой куда-то глядя, теперь не нужный нигде, кроме самогó города ему ненавистного. Змеиная кожа слезла, всё старое сгорело, да знал бы он ещё, что делать с новым. Твирин льётся с тихим плеском, когда я наполняю для него второй стакан. * Я не тот, каким был прежде.