Голоса твири

Людям страшно. Смерть гуляет по домам, зарывает в землю жизни одну за одной, а они надеятся на девчонку, которая сама даже не знает, кто она такая. Слухи о ней ходят разные. Да хоть бы и такие, что недавно пыталась выменять себе бутылку морфина. Виделись мы с ней. В карманах отмычек больше, чем у любого грифовского воришки. Стало быть, вот что ты, милая, в виду имеешь, когда говоришь, что тебе любые двери открыты? Ручки святые не только чудеса творить горазды. А, вот и ты. Снова пожаловала. Говорил тебе, нечего в кабаке детям делать... тише, отдышись. Знаю, зачем ты сюда прибежала. За тобой с самого утра по всему городу охотятся. Говорят, весь собор по твоей милости теперь мёртвый лежит. Принесла заразу, а к рассвету ни единой живой души там не осталось. Ну, что смотришь, девочка-чума? Думаешь, прогоню тебя? Мне бы и следовало, да не всё здесь так гладко, как кажется. И тебе слово дать надо, правильно? Кто ещё тебя теперь выслушает. Заходи. Здесь тебя искать не будут... какое-то время. Садись, вот так. Твирина я тебе не дам, а бутылёк воды возьми, пока в кабаке ещё осталось. Всё меньше её, скоро за несколько склянок и револьвер заложить можно будет... вот ещё что, держи, небось голодная... И откуда ты только взялась, смерть с чудесами? Нечасто у нас такие сокровища на дне могил находят. Ноги твои не костяные, а как приносят, так уж либо добро ладонями зачерпывай, либо в гроб залезай. И главное, ты сама всякий раз не знаешь, что дашь. Интересно даже, что для меня оставишь. Ну, так что скажешь, милая? Сестра, да... все труды твои разрушает и имя порочит. Одна так же сильно хочет погубить город, как другая вытащить его со дна. Вот только ты с ней и не виделась, верно? Я, говоришь, город спасу. А у самой глаза блестящие, отчаянные, да в глубине что-то ещё плещется, чужое, незнакомое. Хитрó так и со злобой, будто у того своё решение есть, тебе и неведомое. Вот она где, сестра твоя — в глубине зрачков засела. Сидит, смотрит. Для неё мне сказать нечего. Весь этот город на куски со всех сторон растаскан, каждая рука своё в судьбу вплести норовит, на себя тянет, так, что он трещит по швам. А у тебя их, девочка, четыре... Погляди на себя теперь. Худая, бледная, от холода в шаль вцепившаяся. Всё бежишь, изворачиваешься, стараешься сделать так, чтобы тебя полюбили... или хоть ненавидеть перестали. А только признаться боишься, что выход нужный всё никак не находится, и что руки твои дрожащие спасти уже никого не могут. Что, правду я говорю? Ну, тише, тише. Образуется всё. Я тебе верю. Вернутся чудеса твои. Многих погубила, многих спасёшь. Слышу, как на поясе звенят на нитях твои крючочки. Сплети этому городу новую судьбу, будущая Хозяйка. Сплети так, чтобы все раны затянулись, что гаруспик зашить не смог. Тебе с ними двумя воевать не нужно. Не бойся. Не выдадут. Сами слишком хорошо знают, каково это, когда весь город на тебя ополчился. Возьмёшь чумных за руки и поведёшь к новому дню. И простых горожан, и подопечных своих, половину из которых люди за квартал обходить привыкли. Поведёшь за собой всех потерянных, убийц, лжецов и отверженных, двуликих, как и ты. Откуда я всё это знаю? Ты видишь дальше. А я слышу. Слышу, как твирь с кровью по жилам плещутся и как улицы шепчут. Им много есть, что рассказать. Скоро всё закончится. Не знаю, как, но бороться теперь недолго. Потерпи чуть-чуть, милая... Что? Идти тебе пора? Да, верно. Уже и здесь для тебя небезопасно. Ну, беги, девочка. Беги дальше. Твое проклятие спасёт тебя. Теперь времени осталось — горсть на ладони...