Маги средней полосы

— У нас ничего не получится, — говорит Антон, плюхаясь на корень дерева; Арсений физически чувствует его боль, когда особенно острый отросток царапает бедро. — Что они вообще имели в виду? Не глушите порывы, живите магией, бла-бла-бла… Ни одной точной инструкции. И знаешь, что самое тупое? — Ну? — спрашивает Арсений, потягиваясь. — Что у кого-то еще, сука, получается. И я ж писал, спрашивал, и знаешь, что мне ответила эта дама? Ждите — и откроется свой путь. Ждите, блять! — Антон дергается, и на них падают три колюче-ледяные дождевые капли. — Скажите это моему папашке, который на говно изошел, спрашивая, как у нас дела и что меняется. — Расскажи ему, что меняется? — предлагает Арсений робко. — Что мы завели общий канал для мемов? — тянет Антон, но не сдерживает смешок: с недавних пор там поселяются мемы про ежей, кусты и ссанье в кустах, и последнее почему-то оказывается смешнее всего. Удивительно, как они, цепляясь друг к другу, находят общий язык именно так. — Сразу видно, что ты на работе не был. Учись формулировать правильно: не создали канал для мемов, а нашли новые методы коммуникации в затрудненных условиях, что приводит к сближению коллектива, а это, в свою очередь… — Сплошная вода, а я не водный маг! Антон вздыхает; ему в принципе все дается тяжело — и это удивительно, учитывая, каким важным и самоуверенным он кажется со стороны. Но, копнув глубже, Арсений находит иногда прямо-таки подростковые комплексы, а еще — раздражающую привычку ныть. Сам Арс не такой: он либо не делает, либо шагает в кринж смело и не оглядываясь, потому что так надо. Чаще, конечно, первое. Но они с Антоном связаны, и это предполагает, что справляться с трудностями положено тоже вместе. — А я вообще только с крысами пиздеть умею, ты сам это сказал. — Это был прикол! Ты тогда сказал, что я вообще ничего нахрен не меняю в лучшую сторону, потому что погода в Питере — сплошной пиздец. А как я тебе поменяю, если тут погодных — человек сто, еще двадцать всегда в гостях, а я еще и не самый сильный? С потенциалом — но толку от него, если я могу случайно ебануть молнией, когда хочу врубить солнце хотя бы на пятачке над нами? Арсений морщится; он помнит тот случай — тяжелый удар по Антоновой самооценке, но Арс тогда неспособен был на утешения — боялся. Молния — красивая, белоснежная, сверкающая искрами-конфетти — цепляет сухую ветку, та загорается, но почти сразу гаснет… Арсов мир тогда на мгновение становится белым-белым, глаза болят, жопа, на которую он падает, отшатнувшись, ноет, и Оксане приходится мазать ее заживляющим кремом. А когда напарник не может сидеть, успокаивать виновника — бессмысленный фарс. — Слушай, я не могу обосраться, потому что в принципе ниче не делаю, — говорит Арсений, — причем по жизни. Это фиаско: с начала эксперимента, оценив временные затраты, Арсений берет больничный — и лишается ежедневного магического потока. Там, в кафе, у него хотя бы есть кошки — много беспризорных, близких ему животных, а теперь из зверей вокруг — только Антон, и он, конечно, та еще псина, но работается с ним плохо. — Вернись на работу, Арс. — Антон каким-то образом понимает, и это пугающе. — Ценю твою самоотверженность, но… Блин, может, мы попробуем там? Я приеду к тебе, и мы… — Займемся магией в самом центре города, хули нет-то? — резко обрывает Арсений. В выражении «займемся магией» так отчетливо слышится «займемся сексом», что хочется выть. Этот вопрос — из разряда тех, что они не обсуждают ни между собой, ни, как он подозревает, с другими. Если точнее, Арсений не обсуждает его даже сам с собой. Это Антон смелый — сильный, ловкий, умелый — и изредка сообщает, что чувствует нарастающее возбуждение. Обычно это случается во время упражнений. Антон что-то колдует, Арсений пытается влить свои силы в общий поток — и тут Антон выдает свое «у меня встал». Или не выдает, но Арс ощущает, как вскипает под сердцем кровь, как горят уши, нос и почему-то пятки. Эмоции смешиваются, сливаясь в липкий тяжелый ком, висящий в воздухе между ними; Арсений обыкновенно язвит, мол, они тут не для того, чтобы обсуждать члены — и игнорирует тяжесть у себя в паху. Чертова магия: это Антон — влюбленная нищенка с недостатком секса; его хочется отправить подрочить или, ну, найти себе кого-то на одну ночь, чтобы это не мешало работе. Потому что его эмоции эхом передаются Арсу, и на мгновение кажется, что это общее желание — но нет. Еще не хватало обращать внимание на побочные эффекты, так что они об этом даже не говорят — незачем, есть дела поважнее. — Давай попробуем хотя бы здесь, — говорит Антон, почесывая нос. — Может, чтобы мы были на равных, тебе нужен объект приложения силы. Мой всегда здесь, это буквально природа, а ты… найди какого-нибудь грызуна? «Чтобы ты его случайно убил?», — думает Арсений, но озвучить это — значит выписать приговор Антоновой самооценке. Да и что там — они едят мясо, рыбу, убивают назойливых комаров; даже если Антон прикончит условную мышь — что это изменит? Арс морщится от людоедских рассуждений, но все-таки отходит с облюбованной ими поляны, заглядывает в ветвистые сухие стволы деревьев, выискивая нору. В детстве Арсению казалось, что природа дышит жизнью: везде кто-то стрекочет, шебуршит в траве, тут и там топают крохотные лапки. Сам он был почти еще без силы — редкие проблески будущего дара лишь иногда вспыхивали, но использовать их Арсений еще не мог. И все-таки. Каждый ребенок знает, что живая природа разнообразна и удивительна, разве не так? Но теперь ему нужно найти гребаную мышь — и это оказывается тяжело. К моменту, когда он держит в ладонях крохотное, щекочущееся хвостом нечто, колени у него покрываются новым слоем царапок, меж лопаток течет пот, а дыхание сбивается. Антон с энтузиазмом подпрыгивает, шепчет: — Мышонок? Боже, он ведь тебе верит. — Мне сейчас станет стыдно, и я ее отпущу. Арсений наверняка знает, что «ее», а не «его», и это не делает лучше: через связь ему передается мышиная аура, легкая тревожность вперемешку с верой в него, в Арса. Мышь не может строить сложные логические цепочки — но чувствует своего, а Арс не может гарантировать ей безопасность. — Тогда тебе станет стыдно передо мной, — фыркает Антон, но тут же добавляет в утешение: — Мы ж не собираемся ее расчленять. Нужно просто создать два параллельных потока, типа, даже не обязательно, чтоб они были связаны с мышью? Ты только настройся на нее, я настроюсь на тебя, и, может… — Хер знает, что мы делаем, — признается Арсений, но все-таки заглядывает мыши в глаза — та доверчиво копошится у него на ладони, облизывает палец; смелая маленькая мышка. — Сказано не сдерживать порывы, вот мы и не сдерживаем. И проверяем теории. Идем вперед, несмотря на неудачи. Вывод? Мы молодцы. — Ладно, — ворчит Арс без особой уверенности, — просто нащупать связь с этой крохой? Это я могу. Он зажмуривается — и падает… нет, не в транс, потому что это другое, но Арсений физически ощущает сближение с мышью. Не себя — мышью, нет, он смотрит со стороны, но лучше понимает ее стремления, мотивы, саму суть ее небольшой жизни. Арсений думает: он мог бы быть мышью; грызть зерно, копошиться в земле, бояться этих, больших и страшных, нависающих сверху… И всегда — всегда! — прислушиваться к каждому шороху. А потом что-то меняется. Арсов крохотный мышиный мир раздувается вдруг до большой сияющей сферы — будто взрывается шаровая молния, и его пошатывает, трясет, как при турбулентности, и отталкивает куда-то. Арсений спотыкается, мышь вылетает у него из руки; все, что он успевает увидеть — как в секунду вспыхивает светодиодом кончик ее хвоста, и Арсений убил бы Антона — точно бы убил, если бы не знал, что с крохой все хорошо: перепуганная, она шмыгает куда-то меж листьев, и огонек пропадает вдали. Сам Арсений падает на Антона. Не происходит никакого объявления, красного флага, любого знака, указывающего в будущее; если бы такой был, Арсений не отказался бы заглянуть, но — увы. Вместо этого он рушится на Антона кулем, подталкивая того к дереву; Антоновы лопатки проезжаются по коре векового дуба, кожа скользит по коже — который день жара оказывается сильнее, и оба надевают коротенькие футболки и шорты. Теперь шорты выходят боком: Арсений, растерявшись, покачивается вперед, гладит чужое колено, сжимает бедро. Только бы не упасть. Только бы удержаться. Кожа вспыхивает крошечными китайскими фонариками: тут и там сверкают алые пятнышки, будто сказочная аллергия. Арсений руку убрать не может. Да и старается ли? Черт знает. Умом — да, физически — гладит колено, хотя оба давно уже стабилизировались, и можно бы отойти. Антон не лучше: запускает руки под футболку, и ладони у него широкие и горячие. Арсению кажется, будто к бокам прикладывают крохотные сковородки — раскаленные, они скользят по телу — массаж и издевательство в одном флаконе, и он уже не понимает, какого черта творит. Антон целует его первым; Арсению хочется так думать, хотя он и сам поднимается на носочки, скрадывая разницу в росте с Антоном и его гребаными кроссовками, у которых платформа — что каблук у иной девчонки. Губы у него тоже сухие, потрескавшиеся, а внутри — влажные, по-домашнему теплые, хотя на контрасте с ладонями Арсений этого не ощущает. Антон смыкает пальцы у него за спиной, задирая футболку, и Арс зеркально гладит его спину, обнажая поясницу, которую тут же впечатывает в шершавый ствол. Арсений чувствует, как по Антоновой спине сыплется труха и крошево сухих листьев. Антон кусается; этот факт Арсений записывает в ментальный ежедневник, в недлинный список того, что он вообще об Антоне знает. Кусается — и тут же зализывает, будто извиняясь, и чмокает в уголок губ, и ведет носом вдоль Арсового носа, смешно потираясь кончиками, и резко, но осторожно целует в скулу, в подбородок, в шею… Арсений воет-стонет, когда Антон смыкает пальцы у него на заднице. Стоят они неудобно — это Арсений плавится от прикосновений, почти падает, так что логично выдать ему единственную опору — дуб, перед которым уже становится стыдно; но никто из них не травник, так что, если у дерева и есть эмоции, они останутся тайной. — Ты… — бормочет Арсений, пытаясь оформить в слова желание поменяться местами, но Антон одним пальцем пробирается за пояс его шорт, и дышать становится тяжело; кажется, все его тело сжимается до единственной точки на косой мышце, которую Антон неосторожно царапает ногтем. — Я… Мысль не собирается снова, и он делает шаг назад, только чтобы поменяться, а лучше — найти место удобнее лесной поляны. Антон смотрит на него недоуменно, будто превращаясь в двухметровый знак вопроса; Арсений встряхивает головой — и наваждение проходит. — Какого черта? — спрашивает Арс ошалело, приглаживая пальцами челку; та топорщится, наэлектризованная, и сам он наверняка похож на портрет Эйнштейна. — Не… не знаю, — выдыхает Антон; дыхание у него сбивчивое, но улыбка — по-котячьи довольная. Арсений ударил бы его в грудь, да боится прикасаться. — Как там, не сдерживай свои порывы? Если захочется — делай? Он весело подмигивает, будто для него в принципе нет внутреннего конфликта, и это бесит. — Конечно, ты не сдерживал, — ворчит Арсений, — молодец, очень за тебя рад. Но не думаешь, что мы здесь для магии, а не для этого… этого? Хочется сказать «…насилия», но это тяжелое обвинение, а Арс даже сам себе доказать не может, что не хотел. Помнит ведь, как его магнитом впечатало в чужое тело — закономерно, учитывая, как он на Антона залипает. Помнит восхищение сильными большими руками и — на контрасте — тонкими запястьями; пухлыми губами и вмятинкой на носу. Обвинить Антона не получается. — Не пизди, что ты не хотел, а, — кипятится тот, но шагу вперед не делает. — Магия умнее тебя и меня, придурок, и это была она, ты знаешь. Сам устроил мне тут световое шоу! — Он показывает на собственное бедро, и Арсения мутит: он не хотел бы помнить, как ощущается под пальцами нежная, покрытая пухом кожа. — Еще заявление, блять, напиши. Арсений отшатывается: в его голове все звучит не так обидно, как из чужих уст. — Да ну какое заявление, — отмахивается сразу, будто не рассуждал об этом минуту назад. — Ты, наверное, прав. Магия бывает разной. Но это не значит, что я в восторге от этого… инцидента. Он показательно вытирает рот ладонью, пока Антон, усмехнувшись, отряхивается от налипшего мусора. — А ты вообще от какой-нибудь части нашей работы в восторге? — Подловил. Арсений несмело улыбается — и, кажется, они приходят к согласию; больше безмолвно, потому что говорить словами — не его фишка, но Антон понимает, что поцелуй — лишь побочный эффект, и рассчитывать на большее не приходится. Должен понять. — Нужно будет изучить, что именно пошло не так, — Арс выделяет голосом последние два слова, — чтобы не случился этот нежелательный, — подчеркивает снова, — э-э-э… поворот. Думаю, ты согласен, что эксперимент — это одно, но личные границы должны быть, и мы обязаны… сделать так, чтобы это больше не повторялось. А то… что дальше? Последний вопрос — точно лишний. Арсений собирается уже саркастично перечислить все варианты этого «дальше», но представляет их — и пересохший язык приклеивается к небу. В Арсовой фантазии он уже стоит на коленях, прямо в иглах, пыли и мхе, и спешно расстегивает чужие шорты; или впечатывает Антона лицом в свои — без разницы, только бы вылить накопившееся напряжение. В голове полароидной вспышкой проносятся картинки того, что произошло бы после снятия шорт — и Арсений заставляет себя прекратить. — Я тебя понял, — говорит Антон просто, — но, если захочешь повторить, знаешь, без искр рядом с моей жопой, я не буду возражать. Арсений закатывает глаза — и отворачивается. — Думаю, нам нужен перерыв? — спрашивает риторически, прежде чем сердито зашагать по сухому мху, который ближе к заливу выстилает почти всю землю. Антон бесит — как раз тем, как у него все легко. Антон первым говорит, что у него что-то вспыхивает, хотя понятия не имеет, что и как; первым соглашается попробовать магию друг при друге, хотя по уровню интимности в голове Арсения это все равно что дрочить, глядя другому в глаза — он магии других направлений в жизни не видел. Для Антона, возможно, не так: у него есть Макар, и они довольно близки, почти семья, но все равно. А теперь он, кажется, ни капли не загоняется, и в принципе выглядит довольным, пока Арсений тщетно пытается вычислить, действительно ли влюблен — или это все чары. Мозг скрипит, подкидывая новые аргументы: когда бы ему влюбиться? Но Антон смешной, милый, и они много общаются! А если магия? Но договор был иного характера! А если он правда влюблен? А если это ложь и морок? Если, если, если… — Ты топаешь, как маленький сердитый ежик, — говорит Антон, догоняя, и кладет ладонь Арсению на плечо; Арс вздрагивает, но искры-бури-безумия не происходит. А потом начинается дождь. Чертов ливень рушится стеной, так что идти становится тяжело — их будто запирает в стальном кубе, где вода — стены, которые не пробить. Арсений упрямо шагает вперед, но пару раз ему по лицу прилетает колючей веткой; он взвизгивает, дергается от каждого удара, а дождь лупит и лупит, беспощадный и острый, будто уже становится градом. Арсения жизнь к такому не готовила. — Это все ты! — кричит он, сам не понимая, куда, но Антон то ли не слышит, то ли не считает это важным; зато берет его за руку, тащит вперед, помогая пробиться сквозь тьму, и Арсений не сразу соображает, что на него-то буря не действует. Главное здесь — не проводить параллелей. — Это все ты! — повторяет обвиняюще, когда они уже вваливаются домой, вымокшие до нитки. — Точно хочешь сейчас об этом поговорить? Арсений не хочет: у него дрожат, кажется, даже пятки, пальцев он не чувствует вовсе, а голова раскалывается от шума. Через огрызок панорамного окна в коридоре дождь виден со стороны: стена тьмы и мрака, выдавливающая их из мира. Арсений чувствует себя крохотнее той мышки, что они покалечили — на секунду от волнения за ее судьбу его трясет лишь сильнее, но он вовремя напоминает себе, что это — мышь, она умеет выживать в природе. — Я точно хочу об этом поговорить, — бурчит, хотя сил уже не остается, но Арсений выживает на чистом упрямстве, — потому что ты сначала притянул меня, а потом твои эмоции сделали это! Это! Он оголтело тычет пальцем в окно, а Антон краснеет и бледнеет; Арсению не стыдно — до тех пор, пока его не окатывает волной боли. Не физической — нет, это чувство вины вперемешку с самоуничижением, и мигрень становится всеобъемлющей, камнем падает на голову. Арс вжимается лопатками в стену и держится, чтобы не сползти вниз. — Хорошо. Я виноват. Без проблем, — говорит Антон, но не тем манипулятивным тоном, что «давай, скажи, какой я плохой»; его будто намертво выжигают. Арсений запоздало вспоминает, что тот говорил про вину за природные явления и о том, что с детства вбивают им в голову. Легко убедить человека в том, во что он и так заранее верит: вот и Антон смотрит ему куда-то в ворот майки — и жрет себя изнутри. — Тох, я… — Арс кривится; признавать, что неправ, всегда тяжело. — Я не думаю, что это на самом деле ты сделал. Хорош себя жрать, мне еще партнер нужен, ладно? — Он не уверен в себе ни капли, но подходит ближе и неуклюже хлопает Антона по плечу. — Ну как это можешь быть ты, если ты даже бурю в стакане поднять не можешь… Тут явно постарался кто-то покруче, не находишь? Антон то ли смеется, то ли делает вид, что смеется, чтобы все это прекратить; но Арсения больше не давит тяжестью его чувств — только привычные искорки хлопают под горлом и мигает лампа в районе сердца. Как компас, который всегда сведет их вместе. И сейчас — в этом точно виновата магия! — это кажется важнее любого спора. — Воу, ребята, — говорит мелькнувшая на пороге Оксана, по-хозяйски прислонившись плечом к стене и поправляя заляпанный фартук, — я знала, что вам понадобится что-то комфортное, так что пошла на кулинарный подвиг, но не думала, что вы выберетесь из конца света. Не сами развели? — Нет, — поспешно отвечает Арсений, — это прогноз. А что за подвиг? — Синнабоны. — Оксана вздыхает, оглядываясь. — Отойду — и случится конец света; помоетесь сами? Одежда… Арсений кожей чувствует изучающий Антонов взгляд; конечно, тому вряд ли необходимо долгое восстановление — у погодных иммунитет к осадкам. Но вопрос про мытье все еще непонятен; а что Оксана сделала бы иначе, окатила бы каждого водой из тазика и растерла бы ноги? — Я о нем позабочусь, — говорит Антон прежде, чем Арс успевает сообразить, — иди уже. Очевидно, в чем-то традиции каждого клана схожи: помощники не спорят с магами. И Оксана, саркастичная и боевая в дискуссиях с Эдом, сейчас кивает и, сделав смешливый реверанс, уходит на кухню. Оттуда тихонько успокаивающе гудит миксер. — Да реально позабочусь, че ты, — добавляет несмело, видно, приняв Арсово молчание за нерешительность, — пойдем. Арсений рад бы — да только ноги гудят, гудит вообще все, и он ощущает себя желе, вытряхнутым из баночки. Черт знает, в холоде ли дело: состояние навевает на нехорошие мысли, мол, дело действительно в магии — значит, и в Антоне тоже, потому что Арсений, видит бог, не помнит, чтобы после самого лютого дождя ему было так плохо. Кости ломит — гриппозный синдром, хотя откуда бы? Глаза закрываются сами собой, а если и не — то затягиваются дымкой, будто идеальное зрение падает сразу до минус трех. Арсений дергается, пытается пойти за Антоном — тот стоит уже на пороге, но, оценив ситуацию, возвращается и берет его за плечо. Сквозь туман Арсу слышится тяжелый смешок — судя по всему, Макара, — на который Антон отвечает панибратским «да отвали». Макар говорит что-то еще, до Арсения доносятся слова «сильно» и «мрачно» — ничто из этого он не хотел бы слышать, так что кивает: — Тох, может, побыстрее? А то я сейчас… — Да-да, конечно. Антон суетится; Арсений думает, что имел в виду не «замерзну и умру», а, скорее, «узнаю что-нибудь лишнее». Потому что Макар болтает об эмоциях, которые штормят в комнате, и это раздражает: в этом доме можно хоть от кого-нибудь скрыться? И вообще, Арсений устал, замерз, вымок — он, блять, не в ресурсе, чтобы думать об этом. Чтобы в принципе думать. Он безропотно позволяет увести себя наверх, хотя винтовая лестница скользит под ногами и кажется слишком крутой, и раздеть — хотя Антон не спрашивает, а просто стягивает футболку, и становится вдруг тепло. — Если бы я был магом огня, я бы тебя согрел, — говорит-шепчет Антон, поглаживая Арсовы плечи, — зато я могу врубить обогреватель. Не так романтично, но… — Давно ли нам нужна романтика? — ворчит Арсений. — Резонно. Антон, кажется, обижается; или не обижается, или просто напряженно пытается стащить с Арсения шорты, а может, и сам мерзнет — у Арса нет сил копаться в его эмоциях. Главное — что он все-таки остается в одних трусах, его сажают в джакузи, и отмершие было пальцы ног вновь что-то чувствуют. Под стопами бурлят крошечные пузырьки, колени почему-то ноют, и он все еще ощущает себя крошащимся дедом, но уже не дедом Морозом — и то плюс. Арсений лениво откидывается назад, упирается лопатками в особенно сильную струю воды — та будто выбивает из него всю усталость и раздражение этого дня. Проклятье; он скорее поехал бы на работу и сто часов чистил кошачьи лотки, спрятанные в самой дальней и темной комнате, чем еще раз прошел бы через это. И он имеет в виду даже не поцелуй с Антоном. Сквозь пелену ленного болезненного наслаждения он еще может рассуждать — зря, конечно, лучше бы мозг полностью отключился, позволив исстрадавшемуся телу зализать раны. Но Арсений анализирует: вот руки Антона, от которых не происходит ничего волшебного, ну, кроме того, какими волшебно уютными они ощущаются, когда тот намыливает ладони дынным гелем и почесывает его между лопаток. Арсений все еще дергается — ждет очередной искры, после которой они свалятся в бездну безумия; чтобы что-то внутри вспыхнуло и повело за собой, как тогда, в лесу. Но Антон — просто Антон, что-то неуклюже болтает про Оксанины синнабоны, скребет Арсения мочалкой, говорит: — Ты не подумай, это не в сексуальном смысле, просто… не знаю, я как будто чувствую вину, ты же из-за меня такой. Ну, почти наверняка из-за меня. Не спорь, я морозил людей раньше, отлично знаю, как они выглядят и чем отличаются от тех, кто просто промок или замерз. Так что считай, что я извиняюсь, ладно? Арсений дергается, когда пальцы проходятся вдоль позвоночника; Антон сам еще в футболке, в шортах, наверняка промокших до нитки, и не может же быть, чтобы ему самому не было холодно? — Не хочешь присоединиться? — тянет Арс вместо этой благой мысли, и Антон смотрит на него с праведным непониманием. — Это тоже не в сексуальном смысле, просто неловко, что ты меня греешь, а у самого сейчас жопа отвалится. И у тебя все равно рукав уже мокрый. — Откуда ты знаешь? Арсений приоткрывает один глаз. — Чувствую, как ткань по спине елозит. Еще бы, ладонью почти до жопы моей дотянулся. Прыгай давай. Это могло бы звучать задорно — но получается обреченно как-то, и Антон, видимо, чувствует, потому что не язвит и не колется — просто падает в воду, раздевшись предварительно до трусов. На нем смешные семейники с бананами, над которыми хочется шутить — но лишь до момента, когда тонкая ткань мокнет, прилипает к телу, являя Арсению карту чужих гениталий. Слишком подробную — и это подстава, учитывая, что семейники должны быть самой несексуальной одеждой в мире, а Арса мелко потряхивает даже сквозь дымку усталости. Он не хочет, но наблюдает, как ткань трусов топорщится, а Антон — сука — приглаживает ее ладонью, проходясь ровно по члену; как крошечный неоновый банан устраивается на головке, а другой — ниже, там, где член должен врастать в тело. Слишком четко — даже сквозь мутную воду. — Сочту твой взгляд за комплимент, — поддевает Антон; заметил, конечно заметил. — А учитывая, что ты недавно еле ходил, то и подавно. Кто знал, что, чтобы спастись от магического холода, тебе нужно просто магическое тепло. Или… тепло мага? Антон играет бровями, показательно дурачась, но Арсению не смешно — позорно. Он чувствует себя так, будто его застали за дрочкой — и хорошо, если самому себе. Хотя это абсурд: они просто сидят в ванной, даже не касаясь друг друга, если не считать места, где Антонова пятка упирается ему в бедро. В конце концов, он сам это предложил — а теперь, сползая ниже, хочет провалиться под землю. — Как думаешь, почему так? — спрашивает Антон, пока Арс погружается в воду по самый нос; горячий пар пахнет остатками дынного геля. — Ты в принципе про вселенную, или… — Я про нас. — Почему мы — так? — Арсений фыркает. — Вопрос хороший, но в масштабе жизни я тебе хер отвечу. — Нет, сейчас. Мы касаемся друг друга — и все нормально, ничего не взрывается, а тогда… — Господи. — Арс шумно выдыхает; теперь он точно похож на ежа, но — на ежа-Годзиллу, который готов уничтожить все живое. — Сколько можно это мусолить? Было и было, сейчас уже нет, значит, поезд ушел, можем мы перестать это обсуждать? — Но вдруг это важно! — выпаливает Антон, съезжает ниже, и джакузи уже не кажется такой большой; если бы Арсений знал, что ему в бедро упрется чужой зад, он бы никого сюда не звал. — Мы же связаны договором, и если есть побочные эффекты, если это связано… При каких-то условиях мы… — Если это про договор, то иди расскажи своему отцу. Может, он поставит следственный эксперимент. — Да не знаю я, как ему сказать, что мы сосались, и у меня встал! Антон срывается на крик, всплескивает руками, так что волна мыльной воды бьется о борт, едва не рождая на полу лужу. Арсению хочется исчезнуть. Все это нужно обсуждать не так, не сейчас и не здесь, но Антон будто нарочно елозит по нему бедром, Арсений смущается, что, в свою очередь, запускает в нем механизм становления сукой. — То есть ты буквально: мы выбраны для особого магического ритуала, призванного обновить магию нашего вида, чтобы избежать вырождения магов, но я не скажу папочке про неудобный стояк? Потрясающе. Лучше только тот факт, что ты не рассматриваешь вариант, что это не побочный эффект. Под конец Арсений как-то скукоживается, сгребает колени к груди, только бы лишний раз не касаться; какого черта это звучит так обиженно-уязвимо? — Что ты имеешь в виду? — А что, просто так у тебя не мог встать? — А ты не мог просто так меня поцеловать? — парирует Антон. — Нет, это — точно какой-то побочный эффект, — бурчит Арсений, заранее понимая, что проиграл: тяжело сражаться там, где собеседник несет все, что думает, пока ты выверяешь каждое слово. — Но все равно, было и было, пока это не повторится, я считаю, можно не переживать. Это стиль жизни, философия: проблема, ушедшая в прошлое, остается в прошлом. Рефлексия — для слабых духом, а Арсений — сильный, он перешагивает через неловкие ситуации, а не варится в них вечно. Вернее, варится, но лишь в своей голове — у него там адские котлы со стремными моментами из жизни, в каждый из которых он окунается по два-три раза в день, и поцелуй с Антоном — самый большой и кипящий котел. — А если это повторится, ты будешь переживать? — спрашивает тот, и Арсений плещется водой ему в лицо. — Я, если честно, не особо… — Я согрелся, — говорит Арс и резко, так что вода выходит из ванновых берегов, поднимается; хочется прикрыться ладошками, но он только цепляет ворох одежды с пола и, спешно шлепая мокрыми пятками, выходит из ванной. — Жду внизу. И действительно ждет — садится рядом с Оксаной, с трудом удерживаясь на стуле, потому что голова болит после пара, а ноги мокрые, сморщенные от воды, проскальзывают по полу. Оксана ничего не спрашивает — только посыпает булочки пудрой, мягкой и сладкой даже на вид, и Арсений тащит одну, еще горячую, с подноса; крем стекает по пальцам, и приходится спешно слизывать его, чтобы не заляпать одежду. Свою футболку он натягивает из чистого упрямства — та еще мокрая, ледяная, хотя на контрасте с распаренностью тела ощущается приятно. Но Макар, проходя мимо, басит: — Тебя че, не учили, что переодеваться нужно? Сейчас обратно жопу отморозишь. — Он фыркает совсем по-медвежьи. — Или че, понравилось с Антошкой жопами в ванной тереться? — Я не… Арсений закатывает глаза; вот и что сказать? Не терся — так это ложь, а ментальные ее худо-бедно чуют. Не понравилось — тоже не совсем правда. Он в принципе предпочел бы не разглашать данный факт, но Макар ведь не оставляет выбора. — Да ладно, в каждой избушке свои погремушки, — басит деловито, — я бы тоже предпочел этого не знать, но Антохиным настроением на весь дом воняет. Уж насколько я посредственный маг, а тут даже слепой увидит. — А что у него там? — не сдерживается Арсений. — Это ты у него спроси. Я ж ему твое не рассказываю, — говорит Макар, ехидно подмигивая, и теперь уже Оксана пялится на обоих во все глаза, но Арс делает вид, что не замечает; для полного набора не хватает Антона, который спустится и спросит, о чем идет речь. — И я не уверен, что шарю во всех оттенках, я же лох педальный. Забей, короче. Пригорит — сами поговорите, а я тебе щас шмотки принесу. — Я… Договорить Арсений не успевает: Макар скрывается за одной из дверей, а выскакивает уже с толстовкой — большой, даже гигантской на контрасте с самим Арсением. Что для Макара с его формами — оверсайз, для Арса — платье, но он все равно снимает футболку, отмечая неожиданное смущение — с чего бы, если Антон его не волновал совершенно? А раздеваться при Макаре с Оксаной оказывается пыткой — он по-девчачьи быстро втискивается в толстовку, расправляет рукава, снимает шорты, потому что в них нет смысла: подол Макаровых шмоток дотягивается ему до колен. — Тепло попе? — спрашивает тот, и это звучит по-странному мило: будто бабуля спрашивает. Арсений кивает. — Я это тогда на сушилку оттащу, она в кладовке, где стиралка стоит. Арс понятия не имеет, где стиралка, но на всякий случай кивает снова, а потом все его внимание отвлекает Антон, укоризненно смотрящий на него с верхней ступеньки. Арсений не хотел бы, а чувствует его приближение — будто нити натягиваются внутри, и сейчас кажется, будто они действительно могут взорваться сверхновой, так что он отсаживается на дальний стул, когда замечает, как Антон садится по центру. — А че не сказал-то, — спрашивает, утаскивая синнабон, и с первого же укуса заляпывает подбородок так, что Арсению хочется его вытереть, — я бы своего шмотья отсыпал. Наверху целый шкаф. — Не подумал… Арс не говорит — лопочет, какого-то черта ощущая себя виноватым, хотя его даже не обвиняли. Но через связь до него будто по канату дотягивается негатив — неясная тревога и какая-то грусть; он так и не понимает, какая часть дискомфорта друг друга ощущается, а какая — нет. — Я думал, побрезговал, — улыбается Антон невесело и добавляет, зыркая почему-то на Макара: — Странно, в одной ванной-то валяться не побоялся. — Ты… — Арсений давится словом «ревнуешь»; как по-детски тупо — боже, у него ведь ноль поводов и, собственно, ноль причин, но Антон выглядит как надувшаяся рыба-еж. — Перестань излучать пассивную агрессию, — влезает сам Макар, пока Арс барахтается в беспочвенном раздражающем чувстве вины, которое сам же у себя и вызвал. — Дал — и дал, это просто кофта, зато тебе он реально скоро будет готов дать. Он подхихикивает — и уходит, явно довольный каламбуром, а Арсений остается. Их на кухне четверо: Антон, Оксана, недоуменно хлопающая ресницами и по второму кругу посыпающая пудрой уже посыпанные булки, сам Арс — и его зашкаливающая неловкость. — У меня есть для вас новость, но че-то я уже не знаю, нужно ли… — вздыхает Оксана, все-таки отрываясь от готовки. Арсений готов выслушать что угодно, только бы не сидеть в гудящем омуте собственных мыслей. — Жги, — командует мрачно, тянется за очередной булочкой, но ест осторожнее: одежда все-таки чужая. — Сегодня первая пара из эксперимента… обручилась, — говорит она, вздыхая, — ментальник и водная ведьма. Че-то они там срались, в смысле, спорили много, даже письма по отдельности писали, рассказывая, как все плохо. Шастун только и кричал, что он в семейные психологи не нанимался. А теперь — вот… — Может, прикол? — спрашивает Антон, и от сквозящей в его тоне надежды Арсению почему-то становится обидно; а он чувствует будто — смотрит глаза в глаза и добавляет: — В смысле, как это возможно? Почему так быстро? — Так они почти три месяца знакомы. — Оксана пожимает плечами. — Откуда мне знать, я удивлена не меньше, а это вы еще не читали все их письма. Это правда: Арсений тщательно выбирает то, что кажется полезным, но они так и не находят ничего применимого к собственному опыту. Все-таки их магия не похожа на водную, а тем более — на ментальную, хотя ментального в их связи больше, чем хотелось бы лично Арсу. — Я читал достаточно, чтобы сказать, что они поехавшие, — невежливо фыркает Антон, — но, может, в этом и кроется разгадка. Типа, у людей беды с башкой, вот они и компенсируют… Кто-нибудь смотрел «Беременна в шестнадцать»? — Кста-а-а-ати, — тянет Оксана, и Арсений передумывает: он не хочет ничего знать. — Водная-то беременна. — Как? — спрашивает Антон. — От кого? — в ту же секунду выпаливает Арсений. — Чтобы зачать ребенка, ей нужно было… Да ну? Построить брак на измене? — Все ты о херне думаешь, — лезет Антон, — а шанс зачать все-таки есть. Крохотулечный, но науке известны случаи… Феерично, что это случилось именно сейчас, но… Наблюдение еще продолжается, верно? — Оксана кивает. — Значит, мы узнаем больше, а сейчас, может, это все — глупые слухи. Арсению кажется, что он так себя успокаивает, но верит ли — непонятно. Хотя он и сам ни на что не надеется и ничего не ждет: ясно только, что происходит какая-то чертовщина. — Может, и слухи, — кивает, откидываясь на спинку стула, — в конце концов, нам-то свадьба по залету уж точно не грозит? — Если и поженимся, то только по любви, — добивает Антон; Арсению хочется добить его.