Маги средней полосы

— У нас ничего не получится, — капризно говорит Арсений, плюхаясь на стул; одна из ножек, за которой он давно наблюдает, подкашивается, и он едва не съезжает на пол, но вовремя тормозит ногой, упакованной в мягкий домашний тапочек. — С чего кто-то вообще взял, что мы можем? — Мы одни из сильных и уважаемых… специалистов в данной области, — чопорно отвечает Антон, — ты же и сам понимаешь. И знаешь, какой ты крутой, просто сомнения мешают тебе это разглядеть. Арсений хмурится; у него настроение не решать проблемы, а свернуться калачиком в углу, спиной к спине к одному из облезлых котов, и вылизывать яйца — хотя бы себе. А здесь, в кафе, он и подавно ощущает беспомощность: все вокруг слишком обыденное, они не могут даже обсудить ситуацию вслух, не то что найти новые пути решения. А новых путей как раз не хватает: проходит пара недель, и их самым значительным совместным достижением остается поцелуйная мышь. Так ее называет Антон, потому что «бля, самое яркое впечатление дня», и Арсений смиряется, хотя всякий раз по-школьному краснеет. Их стебет Эд — за мышь, не за поцелуй, потому что о нем так никто и не узнает, — стебет даже Антонов отец, хоть и делает вид, что обеспокоен. А вот папа Арсения срывается с цепи, выговаривает что-то про необходимость спешить — Арсений тогда прикрывается мышью, будто живым щитом, потому что — вот, пожалуйста, живое доказательство объединения стихий. Но как такового аргумента на руках нет: неизвестно, выжила ли та мышь, а если и да — смогут ли они повторить. На черт знает какой день с начала эксперимента приходит сообщение, что нашли еще одних добровольцев: наследница огненного клана начинает тренироваться с ментальником, и Арсений, честно, готов с ней подружиться — по недовольному тону он чувствует родственную душу. Дружить его не пускают: Оксана, отвечающая за сортировку писем, отправляет его дружить с Антоном, показывает язык и пинает под зад — ноль процентов серьезности, и это одновременно расслабляет и бесит. Арсений озадачен; нет, не так — он в ужасе, потому что дружить с Антоном еще сильнее уже не может. Они и так сплетаются в единый организм — не физически, но морально; в смысле, все чаще обмениваются мемами с волками и пишут друг другу с утра и до поздней ночи. Арсений знает все про Антоново обучение магии, Антон — о том, как Арс мечтает поступить в человеческий универ, но пока довольствуется работой. И это могло бы — должно было бы — помочь, если бы не страх. Арсений боится колдовать с Антоном. И как же это, господи, тупо, учитывая их договор. Они буквально знакомятся для того, чтобы заниматься магией — но в памяти жив тот проклятый поцелуй, и Арсений ежедневно, подходя к зеркалу, спрашивает себя: стоит ли это того? Пока выходит, что да. Во-первых, он надеется, что Арсений из будущего что-нибудь придумает, и все перестанет быть настолько неловким; во-вторых — есть и другие пары, и даже не одна — две! — так что ответственность не принадлежит им безраздельно; в-третьих, он и без поцелуев не шибко-то верит в успех данного предприятия. Он старательно от чего-то бежит, но убеждает себя, что несется не «от», а «к», даже если финальный пункт еще не понятен. Бежит, когда впервые остается у Антона на ночь — на диванчике в коридоре, так что Антонов отец, выходя попить, спотыкается о брошенные на пол джинсы, а Макар снова предлагает сменную одежду: Арсений соглашается, только чтобы проверить теорию насчет ревности — и наутро встречает раздраженный взгляд Антона и колющуюся через связь тоску. Бежит, когда приглашает Антона на работу — смелый шаг, учитывая, что запретных тем у них, сука, через одну; а тот приезжает, тискает котов, и ему дается даже нелюдимый белоснежный Лорд, до того прячущийся на верхней полке, повернувшись в зал меховым задом. — Это все твое влияние, — шепчет тогда Антон, наглаживая загривок, и добавляет еще тише: — Он похож на дракона. На большого белого дракона. «Ты дурак», — хочет сказать Арсений, но вместо этого, задумавшись, подкидывает: — По-настоящему на дракона похож Мак, — кивает на огромного темно-рыжего кота, который в приглушенном к ночи свете ламп кажется красным, — посмотри, чешуя блестит. Вот здесь. Арсений тянется, чтобы подцепить пальцем котячий хвост. — А этот на кого? — Странная игра продолжается, когда Антон тычет пальцем в розовато-серый бок лысого кота, которого Арс сам недавно достал из какой-то свалки. — На дракона, если честно, не очень. Извини, друг. — Сфинкс ни на кого не похож, он сам по себе. — Ты назвал сфинкса просто… Сфинксом? — фыркает Антон. — Да, а еще у нас есть кот, которого зовут Волк, правда, здоровье у него не волчье. И Рыжий. И Слепой. Это самая яркая характеристика, веришь? А хочешь поспорить — вспомни, кто здесь разбирается в животных лучше всех. Антон смеется, шутит о чем-то якобы грубо, но с котами все кажется милым; а потом — остается надолго. День, второй, третий — его узнают Арсовы коллеги, а Егор, с которым Арсений чуть ближе, чем с остальными, проходится по чересчур гейской внешности, так что они с Антоном до хрипоты спорят в подсобке, мол, нельзя по чьей-то внешности определить ориентацию. Арсения много что пугает — он обнаруживает у себя с десяток новых поводов для паники, но Антон срезает их все. Остается рядом, по десятому кругу слушает одно и то же нытье, за которое Арс из прошлого сам себя бы прибил; его позиция всегда была простой: можешь — делай, не можешь — найди способ этого избежать. И до сих пор отцовские просьбы и статусные обязанности могли быть скучными, но давались относительно легко; теперь же он стоит над пропастью, в спину дышит осознание себя надеждой семьи и чуть ли не всего мира, а все, что у них есть, это один ветхий документ и чужой опыт, который ни капли не помогает. — А если мы, ну… не лучшие? — спрашивает Арсений тихо, когда посетителей становится меньше; он бы отлынивал на рабочем месте, но его основная деятельность — оберегание кошек и воспитывание гостей, то и дело нарушающих границы животных; к такому не подойдешь спустя рукава. — А нужно быть прям лучшими? — уточняет Антон. Арсений порыкивает от недовольства. У него всегда так — Антон либо понимает буквально, либо переиначивает так, что смысл фразы теряется, либо переспрашивает. Последнее — лучшее из трех вариантов, но, боже, у них есть прочная магическая связь, нельзя ли включить в тариф чтение мыслей? Само собой, только в строго определенные периоды — Арсений утопился бы, если бы тот влез в невольно возникающие эротические фантазии, где всегда — всегда! — фигурируют они с Антоном. — В смысле, может, нас зря выбрали? Мне с детства капали на мозг, типа, ты наследник, ты должен, ты важный, как хуй бумажный. Может, и тут так? — Он вздыхает, подгрызая соленый-соленый крекер. — У нас нет значимого прогресса, а эти письма… — Не помогают, да, я знаю. Все переключились на мелодрамы. Это уже похоже на мем: спустя неделю после новости о помолвке Арсений получает телеграмму о том, что вторая пара начинает встречаться. Неофициально, поэтому корреспонденция приходит не с фамильной маркой, а так, между делом, простым уведомлением на тонком пожелтевшем листке. Ребята не хотят заявлять на весь мир — а именно столько внимания к ним приковано, — но, подмигивая, пишут, что передают эстафету Арсу. Тот несет телеграмму Антону — и оба смеются над пожеланием, а потом тормозят — и часто-часто исподтишка смотрят друг другу в глаза. Арсений тогда уезжает от Шастунов на два часа раньше положенного, сославшись на головную боль, и отказывается от таблеток. — Я рад, что у всех все хорошо, и даже рад, что Варнава реально залетела, хотя, видит бог, я не понимаю, как. Но это побочный эффект, а можно что-нибудь о главной цели эксперимента? — Надеюсь, она в итоге не сводится к залету, — фыркает Антон, — потому что это мы точно не предоставим. Но нас бы тогда и не выбрали? — Ты же видел, с каким уровнем осознанности нас приглашали. — Арсений пожимает плечами. — Они учатся у нас так же, как и мы у них, хотя папа и делает вид, что он умнее всех, но это всегда происходило. А судя по тому, как жадно он высасывает из меня новые подробности, он тоже в отчаянии. — Или боится, что мы поженимся. — Ну, блин, одно из двух, — веселится Арс; он и сам не замечает, как шутки про свадьбу перетекли из разряда неописуемого кринжа в общие мемы, но, наверное, так это и работает, когда друзья знают, что никогда не будут вместе. Когда они успели стать друзьями, правда, Арсений не понимает тоже. — Прикол в том, что из-за этого он и начал подгонять. Все спрашивает «а что, а когда», как будто, если он на меня присядет, кому-то станет легче. А ведь в его поганых письменах сказано, что магам-участникам нужно расслабиться и отпустить себя, чтобы открыться потоку. — Дай угадаю, все, что не магия, мешает этому самому потоку? Антоновы пальцы путаются в шерсти Мака — и это не про цветок, как многие думают, а про полководца, — пока Арсений заново наполняет глубокую вазу с крекерами. День в кафе клонится к завершению; через витрину, заставленную кошачьими лежаками, пробивается солнце — высвечивает редкие веснушки на лице Антона, пока тот тихо-тихо наглаживает кошачью спину. А потом пробегает искра. Арсений бы не заметил, честно: головой он еще в работе, хотя последние гости отдают Егору наличку, а Стас уже закрывает смену. Он уходит первым — Арс с Егором останутся, чтобы вымыть полы, вылизать кошачьи миски, поменять лотки и начесать всех с таким запалом, чтоб любви хватило до утра. Сомнительные обязанности — но Арсений бился, чтобы заполучить их; ему нравится быть в котячьем оазисе, где каждый отзывается двойной порцией нежности на его любовь. — Арс, смотри! — окликает Антон, и Арсений даже оборачивается не сразу — его окликает Булаткин; просит уйти пораньше, чтобы успеть на поезд. — Арсений! Крик кажется неуместно громким, вынуждает обернуться и шикнуть. Хотя обычно аккуратный Егор впопыхах заталкивает вещевой шар в рюкзак, — видно, время действительно поджимает, — а Стаса нет уже минут пять. Они с Антоном одни — не считая пары десятков кошек, чьи зеленоватые хамелеонистые глаза мелькают на разной высоте на стенах. — Что там у тебя? — спрашивает Арсений грубо, будто у разбаловавшегося ребенка. — Что-то важное? Тоном дает понять, что не особенно в это верит; грубо, но Антон всю смену дергает его по пустякам — тут Сфинкс красиво облизал Русалку, а вот Мак вытянулся грозно и случайно подмел хвостом стол. Арсений не подозревал даже, что тот может к чему-то относиться с таким восторгом — но Антон по-детски хлопает в ладоши, когда у Лорда получается перепрыгнуть с полки на шкаф, а оттуда — еще выше, на растянутый в углу потолка гамак. Сейчас же Антон серьезен — оборачивается и уточняет: — Все ушли? — Ебаться хочешь? — выпаливает Арсений прежде, чем успевает понять. — При котах — никак. И у меня здесь… Антон не поясняет, что именно: просто наглаживает Мака, а тот искрится — весь идет белоснежными точками; не кот, а гирлянда с «Алиэкспресса». В качество Арсений верит примерно так же: в смысле, ждет, что вот-вот рванет. — Что ты делаешь? — спрашивает тупо, потому что внешне Антон не делает ничего: гладит и гладит. Только кошачий хвост светится все сильнее, а Арсений подходить боится, и вдруг прошибает тупая ревность: это его стихия — какого черта в нее лезет кто-то другой? — Ничего, Арс, клянусь, ничего не делаю. В плане… я чешу жопу коту. Тут нет тайны, нет скрытого смысла. Но он… реагирует. Кажется, ему нравится? — Антон перемещает ладонь меж котячьих ушей, и Мак довольно облизывает ему палец. — Смотри, что-то… работает? — Ты чувствуешь его настроение? Арсений чувствует — и знает, что Македонский доволен и счастлив; но тут не нужно быть магом — он тарахтит, как трактор из Простоквашино, и наконец плюхается пузом вверх. За Арсовой спиной кто-то пронзительно мяукает, прося, наверное, подсыпать еще корма, но отвлечься сейчас кажется преступлением. — Не чувствую я никакого настроения, просто делаю световое шоу, — бурчит Антон, — а ты не выебывайся. Я твою магию постигаю, ты из моей вообще ничего не можешь. Бесит. Бесит, бесит, бесит. Арсений заводится с пол-оборота, но не задетым гордостью краем сознания понимает, что это ответка. У них всегда так: кто-то рождает претензию, другой — цепляется за нее, говорит обидное в ответ на обиду — и снежный ком катится, пока не упрется в стену. Арсению, видно, придется побыть стеной: у них ноль времени на споры. — Супер, ты молодец, — говорит он без особого энтузиазма и добавляет опасливо: — Как думаешь, если я подойду с другого края, не рванет? — Да когда у нас что-то рвануло? Это правда: со времен мыши у них в принципе не было значимых общих достижений. — А как я буду объяснять, что у Мака в хвосте звезда горит? — замечает Арсений, но все-таки кладет ладонь на кошачий бок, воровато оглядываясь по сторонам; в кафе пусто — только косятся со своих полок с десяток любопытных пушистых морд, но Арсений знает, что они никому не расскажут. Секунду ничего не происходит. Хвост не светится, не сияет, не вспыхивает огнем — уже хорошо; только подергивается нервно, а сам Мак будто приподнимает бровь в немом вопросе. Арсений читает в кошачьем взгляде: «все ли у вас хорошо? любят ли вас родители?» — и даже задумывается над ответом, а потом… Антон кидается к нему первым. Хотя «кидается» — слишком громкое слово; просто подходит резко, впечатываясь носом в висок, и целует тут же — в линию роста волос. Его ладонь так и лежит на котовьей макушке, Арсова — на заднице, и это напоминает отвратительный зоофильный тройничок. Арсений быстро, чтобы случайно не поддаться угрызениям совести — и, ради всего святого, здравому смыслу, — впечатывается губами в Антонов рот, толкаясь языком между зубов так резво и тяжело, что Антон, растерявшись, отвечает не сразу. Арсений успевает подумать, что один поцелуй — случайность, два — закономерность; или для закономерности нужно поцеловаться трижды? В эту конкретную секунду он, кажется, готов еще на миллион раз — только бы разрешили. Но Антон не выглядит кем-то, кто способен его остановить: сам ползет пальцами под футболку, задирает оверсайзный подол и шарится по грудине, пока Арсений несмело путается руками в его кудряшках. Македонский, видно, устав от недостатка внимания, громко мявкает — и спрыгивает со стола. Антон отшатывается. — Блять, — констатирует тихо, и прежде, чем Арс успевает додумать, вздыхает: — Такой эксперимент проебали. Арсений вспыхивает; пока он, будто шаловливая томная девица, приглаживает одежду и машинально трогает пальцами губы, как если бы они могли измениться за последние полминуты, Антон думает о деле. Как и положено, да — они рассматривают друг друга чисто технически, но какого черта под сердцем покалывает робкая обида? Тупая, заранее обреченная, потому что у Арсения на нее нет ни причин, ни полномочий — но обида есть! — А в чем была суть эксперимента? — спрашивает ехидно. — Ты меня понюхать подошел, чисто марку шампуня вычислить? — А ты поцеловал меня, чтоб зубную пасту, блять, распробовать? — А ты под футболку влез, чтобы оценить кондиционер для стирки? — А ты когда мою прическу трогал, это чтоб проверить, хорошо ли я причесался? Арсений вздыхает; у него нет сил на споры, зато есть разочарование — потому что они снова скандалят вместо работы, и язвительное отцовское «может, у вас вообще ничего не выйдет» вдруг прорастает сквозь мозг, как одуванчик через асфальт, и мир от обиды тускнеет. Арсений, доверху накаченный эрудицией, ощущает себя тупым: думает о каких-то поцелуях, когда у них, между прочим, есть задание, и… — Мне кажется, нужно рассказать хоть кому-то. Мы… целуемся каждый раз, когда вместе используем магию. Может, это связано, блять, это наверняка связано! Прогресс… — Думаешь, чтобы достичь большего успеха, нужно сделать что-то похлеще? — Антон фыркает. — Типа, ура, одна дрочка — и мы спасем мир. Ты мне, я тебе, чисто по-братски. — А че будешь делать, если я соглашусь? — Арсений вскидывает бровь. — Ты брезгливый, а я тебе не очень нравлюсь. Ноль шансов на согласие, поэтому и предлагаю. Арс закатывает глаза, едва сдерживаясь, чтоб не сказать, как же плохо Антон разбирается в людях.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Мы же друзья, да? — спрашивает Антон позже, когда они сидят у Арсения в гостиной: так и чередуют визиты, чтобы не спорить, кому сподручнее тратить кучу времени на дорогу. Арсений — королева драмы — расшифровывает вопрос по-своему: кажется, Антон припечатывает его тупые надежды; может, он обманывает и все-таки читает мысли, а значит, в курсе, что Арсения прошибает странным желанием чего-то романтичного. Не секса и не поспешной дрочки — нет, ему хочется обниматься, и чтобы на столе возвышался букет полевых цветов, а они бы сидели в одинаковых нелепых носках и держались за руки, смотря мультик про подростков-супергероев. И непонятно еще, что из этого хуже. — Конечно, — кивает, потому что, ну, так положено; и он действительно считает Антона другом, но есть, как говорится, один нюанс, — а почему ты спрашиваешь? Кризис идентичности? — У меня в жизни не было друзей, — признается тот серьезно. Арсений чувствует себя еще большим дерьмом: кто-то душу нараспашку, а кто-то про дрочку думает. Молодец, можно взять с полки пирожок — и надеяться, что он будет отравлен. — А Макар? «Да, супер, когда кто-то делится личным, оспорить факт из чужой жизни — самое то». — Это другое. — Антон, кажется, не злится, грустно качает головой. — Макар — суперский человек, мы близки, насколько это возможно, потому что хер сблизишься с человеком, который может копаться в твоей голове… — Арсения эти слова не то что покалывают — пробивают насквозь; этот красный флаг краснее флага СССР. — Но мы как братья, долго росли вместе, а это не совсем одно и то же. — Не знаю, у меня нет братьев. — Говорят, те, кто росли единственными детьми в семье, чаще оказываются истеричками и эгоистами. Типа, не на ком тренировать социальные навыки, больше шансов вырасти в одиночестве. Не обижайся, Арс… — Не обижаюсь. Ненужной интимности придает тот факт, что общаются они шепотом; гостиная хоть и далеко от спален, но весь дом давно погружается в сон, и Арс ощущает себя преступником, хотя не делает ничего такого. Они просто покупают чипсы в ларьке у работы, просто приезжают и разваливаются на диване, просто спорят о том, что включить, и в итоге смотрят музыкальный канал без звука. На экране трясет животом Шакира; Арсений знает эту песню наизусть, подпевает одними губами, пока Антон пальцем выводит неясный узор у него на колене. Отвратительно, что Арсов нелепый, криво устроенный мозг принимает все за чистую монету. Черт знает, как там в Антоновой жизни, но у него романтический опыт ограничивается дрочкой рядом с мягкой игрушкой, а там уровень близости не сказать что велик; целоваться с живым человеком — почти секс, пальцы под футболкой — почти стриптиз. Арсений, однажды распробовав Антона в этом качестве, не может себе объяснить, что это — просто побочный эффект. — Обижаешься, — мягко говорит Антон, и это почему-то не вызывает противоречий, хотя он буквально пытается оспорить чужие чувства, — у нас буквально непрерывная связь, я жопой чую, что у тебя болит. Не знаю, что именно, но болит, так что давай, лей. — Я не знаю, — врет Арсений, чтобы тут же начать рассказывать: — Мне кажется, мы нихера не успеем, не сделаем, не спасем, не придумаем ничего нового, я и в своей магии не то чтоб хорош, живу себе и живу, пользы ноль, только с ежиками в лесу шушукаться, и смерчи я никакие делать не умею, и я не ебу, как совместить меня и тебя, мы же вообще в кучу не собираемся, и что они вообще, блять, хотят, если не дали толком техзадание, гении, еб вашу мать, сами бы попробовали… Он говорит — и физически чувствует, как обида перерастает в злость; будто маленький заплаканный динозавр расправляет спину, превращаясь в мощного монстра. Антон, очевидно, ощущает то же, потому что улыбается довольно и похлопывает Арсово колено, спрашивает: — Ты хочешь спать? — Теперь — нет, — вздыхает Арсений, — выбесился. А толку-то… — Ну, тогда пойдем? Антон подмигивает, и Арсению на секунду кажется, что его ведут трахаться. Не заниматься сексом или любовью, а просто скинуть друг с друга одежду и тереться резко и тяжело. Мозг, затуманенный близостью, помноженной на откровенность, подкидывает именно такие картины — у Арсения кожа под чужими пальцами плавится, и вот-вот полетят искры. Это даже обсуждать не хочется — зачем, если только помешает делу? Они то и дело скатываются в тупой флирт, но это лишь отвлекает, а работать нужно на результат, даже если нет плана — а Антон есть, рядом, не особо красивый, но необъяснимо магнитящий к себе. Он протягивает Арсению руку — и ведет в лес, который в ночи кажется пейзажем с компьютерной заставки. Что-то из мастерской игровой графики — поляна у дома, где выстриженная трава лесенкой переходит в нетронутый природный хаос, крупные гнезда на деревьях и светлячки, мелькающие тут и там в бесконечном броуновском движении. Если в доме несколько животных магов, у порога неизбежно возникнет зоопарк: Арсов отец считает это скорее багом, сам Арсений — фичей, и любит до одури. Ему всегда кажется, что он не один. Куда ни пойдешь — вокруг ощущаются птицы, насекомые, мышки, даже тараканы; как личность Арсений может их не любить, как маг — чувствует крохотные, почти неощутимые потоки энергии. Говорят, раньше, когда маги были сильнее, энергию животных можно было преобразовывать во что-то полезное — огненные шары в битве, потоки воды в сильную засуху. Тогда кланы могли позволить себе не общаться — зачем, если каждый способен обеспечить себя необходимым? И все стояли за своих. Иногда Арсению кажется, что он хотел бы родиться раньше, во времена магического величия, но параллельная человеческая история сводит энтузиазм на нет. — Ты же помнишь, что наша работа состоит из двух пунктов? — спрашивает Антон, когда они отходят на следующую поляну. — Узнать друг друга лучше, настроиться — и слить магию в одно. Помнишь? Арсений думает, что скучает по Антоновому шепоту, — тот делает любую фразу более интимной, — а еще — что противно топтаться во влажной от росы траве, что мерзнут руки и отчаянно закрываются глаза. Но это неважно, потому что они вдвоем, и у них есть миссия. Арсений кивает. — Мне кажется, мы достаточно настроились. Реально. Помнишь, как мы начинали? — Антон улыбается, и эту улыбку невозможно не отзеркалить. — Я сначала подумал, что ты лох педальный. — А я — что ты необразованный гопник. — Отчасти это правда так, но… — Усмешка. — Я о том, что мы лучше узнали друг друга, мы переписываемся, познакомились с родителями… Я не эксперт, но, наверное, это что-то значит. Для магии. И я сегодня выжал какое-то чудо из вашего Александра Невского… — Македонского. Его зовут Македонский. — Да хоть Наполеон, это неважно. Главное — как бы ты ни говнился, это не моя стихия, сечешь? — Антон выглядит пугающе преисполненным энтузиазма. — Значит, ты можешь разобраться в моей. Давай. Арсению кажется, что его толкают в пропасть и забывают выдать парашют. — Как? — Как обычно. — Антон пожимает плечами. — Ты же знаешь, что стихии раньше были куда менее выражены, и каждый маг мог… — Да, мы еще раньше в волков превращались, но это не значит, что я могу сейчас это сделать! — Меньше паники, — говорит Антон тихо, снова опускаясь почти до шепота, и если бы Арсений умел, то наслал бы ему персональную грозовую молнию. — Помочь? Не дожидаясь ответа, он подходит со спины, обнимает за талию и кладет широкие ладони поверх таких же широких Арсовых — сплетаются пальцы, Арсений чувствует дыхание на затылке, и ему становится вдруг тепло. Если бы они были в «Сумерках», он поставил бы тэг #TeamJacob: Антон — не оборотень, но связь согревает обоих, рождая крохотные искрящиеся костерки где-то внутри. А потом случается магия. Арсений не понимает сразу — он залипает и даже немного жалеет, что согласился, потому что мысли перед сном путаются в ком вязкой слизи, но Антон бодрее, а конкретно сейчас — сильнее. Он направляет, ворошит пальцами воздух, поглаживая будто, и Арсения простреливает магией: от позвоночника поднимается огненная струя, ползет выше, комом оседая в горле, и хочется выкашлять этот огонь. Но Арс — не дракон, не дышит дымом и не плюется искрами. Ведомый, он может только смотреть, как под ладонями складывается… облако? Крохотное, почти невесомое, неразличимое в сумрачной темноте, но, если приглядеться, невозможно не заметить кружевной налет, зависающий в воздухе. Антон подходит ближе, вжимается бедрами, организм кипит и ликует, будто доходя до цели — это ощущение, очевидно, продиктованное договором, само по себе похоже на оргазм. Тупая ирония: происходит ноль сексуальных действий, но Арсения ведет, и он откидывается на Антона, позволяя творить чудеса своими руками. — Это ты делаешь, — шепчет Антон в самое ухо, будто почувствовав Арсово отрешение, — ты сделал уже. Видишь? Облачко, бывшее поначалу белым, наливается силой, темнеет, вспыхивает молниями; Арсению становится страшно. Он не псина, но грозы боится — особенно когда она сосредотачивается в неумелых руках, а у него — как раз неумелые. — И никаких побочных эффектов, — говорит, не сдерживая улыбку: у них все-таки получается. — Я могу?.. Арсений замолкает на полуслове, вдруг решив, что ему не нужно благословение — он сам себе разрешает. Отдаляет ладони друг от друга, — Антоновы руки трутся об его собственные, — и тучка ползет в разные стороны; сводит — и начинается дождь. Действительно как в мультиках: узкий, но плотный поток капель падает наземь, проходится по Арсовым ногам, будто их из лейки поливают. Арсений делает шаг назад, сильнее вытягивая руки — и в землю бьет молния. — Еб-твою-нахуй-мать, — выдыхает рвано, отшатывается, и облако растворяется в воздухе. — Пиздец. — Ты такой молодец, Арс! Антон сам — как шаровая молния, светит так сильно, что заменяет солнце. — Я чуть нас не убил. — Ты подключился к потоку чуждой для тебя магии! Это не просто прогресс — это прорыв! — Еще немного — и оно разрослось бы и сожрало город. — Арсений, — шепчет Антон, разворачиваясь и укладывая ладони ему на плечи; взгляд напротив пронзительный даже в темноте, — ты учил основы магической физики и знаешь, как это работает. Если включишь мозг, то сообразишь, что мы не могли никого убить. Для этого нужно в сто раз больше силы, чем есть у нас на двоих, потому что мы ничего не аккумулировали. Ну? Антон стоит так близко, что упирается подбородком в его щеку; Арсений чувствует его дыхание где-то в ухе. Взъерошенный, нервный, возбужденный, до краев наполненный магией, он кажется еще более сексуальным. Неведомая сила тянет Арсения вперед, вынуждая вжаться, потереться бедром в неуклюжем флирте, прочесать пятерней растрепавшиеся кудри. Антонов восторг перетекает в него — то ли благодаря связи, то ли просто, по-человечески, потому что тот — огромная батарейка, от которой невозможно не зарядиться. — Ну ладно, — ворчит, делая шаг назад, прежде чем они опять прыгают в пропасть, — ты прав. Но ты мешаешь моей пятиминутке нытья. — Своим рационализмом? — ехидничает Антон. — Да, это мой стиль жизни: немного ныть, потом работать. Ты рушишь схему. — Арсений хитро прищуривается: его — громом и молнией — поражает мысль. — Давай теперь ты будешь позориться. — Как? — Ищи зверька, пытайся с ним договориться… — Арс пожимает плечами. — Ты же хотел, чтобы я сделал то, не знаю что. И я справился. Я тебе даже помогу, чтобы было честно. Кстати, в тех корнях, — кивает в сторону пологого склона, — как раз спит чудесный ежик. — Какого черта он спит, ежики ночью собирают яблочки и грибочки? — Ежики — хищники, — смеется Арсений, — тяжело тебе будет. Иди, вымани его из норы. Он, честно, больше язвит, чем действительно надеется на прогресс: ежи — одни из самых нервных и осторожных животных, куда сложнее мышей, крыс и даже хорьков. Хотя по хорькам информации мало — Арсений встречает его лишь однажды, но тот легко идет на контакт; ежи же сворачиваются в бронированную лепешку — и попробуй разверни так, как тебе надо. Арс думает, что если бы он был оборотнем, то не попсовым волком, а как раз ежом: залез в нору — и все, целуйте мою игольчатую жопу. Но Антон справляется — уходит шуршать под листьями, а через пять минут возвращается, держа что-то в ладошке. Арсений, уставший, не сразу чувствует энергетику, и, решив, что тот действительно притаскивает ежиху, ощущает не радость за команду, а какую-то гнусную зависть. Должно быть, он — плохой человек: ему хочется больше успеха, круче прогресс и сильнее удачу, чем у Антона, а еж сломал бы его тщеславие к чертовой матери. Антон несет на ладошке мышь. Крохотную, притихшую, как сначала кажется, от страха, но нет — она по-хозяйски разваливается на Антоновой руке и так же свободно умывается, обтираясь крохотными лапками — и совсем-совсем не боится. — Еж твой послал меня нахер, — криво улыбается Антон и, кажется, не ощущает страданий по этому поводу, — но ниче, еж — сложная цель, для начала сойдет и эта кроха. — И тебе не обидно за просранный вызов? — хмурится Арсений; в его мире все работает именно так. — А какой смысл? Я сделал все, что мог в данный момент, и если я трахну себе мозг, то все равно не смогу больше, только расстроюсь. А расстроюсь — и вообще нихера не сделаю. Зачем, если можно порадоваться, что я вообще хоть что-то уже могу? На секунду Арсений задумывается, кто здесь дурак. — Ладно… Давай попробуем снова объединиться? — Мышь жалко, — с сомнением тянет Арс, хотя знает, что ей ничего не грозит. Парадокс в том, что ему страшно подходить к Антону, потому что в любой момент их может снести волной сексуального притяжения, но он хочет подойти к Антону, чтобы быть снесенным волной сексуального притяжения. Если точнее — ему нужна сила, которая толкнет его в Антоновы руки, потому что сам Арсений толкнуться туда не может. У него есть честь, совесть и непонятно откуда взявшийся вагон комплексов вместе со страхом, что это испортит работу; а магия как природная сила выше и сильнее их, если она скажет, что нужно трахаться — никто не будет с ней спорить. Сегодня магия молчит. Арсений встает лицом к лицу с Антоном, придерживает его руки в своих — наполовину ради тепла, которое так нравится делить пополам, наполовину — чтобы защитить мышку. Он не знает, что делать, но смутно догадывается, что у мыши появятся новые свойства, или, может, они внушат ей определенную мысль: объединение стихий он представляет примерно так. Или, куда вероятнее, не произойдет вообще ничего, и они наконец пойдут спать. В следующие две минуты Арсений завидует мыши: та сидит, грызя найденный Антоном колосок, снова и снова вылизывает лапки и чешет пузо, а потом — вовсе дремлет, уткнувшись носом в сгиб большого пальца. Магия не рвется наружу — скорее, тлеет в груди, покалывает, вызывая приятное опьянение: это — точно побочный эффект их единства, иначе Арсений спился бы еще в детстве, когда пытался дружить с каждым голубем. — Видишь, я безнадежнее тебя, но не расстраиваюсь, — говорит Антон, откидывая кудряшки со лба, и от резкого движения мышь едва не падает с руки. — Может, отпустим бедолагу? Она явно хочет спать. — Я бы тоже не отказался, — бурчит Арсений; свет загорается именно в этот момент. Сильный, он бьет потоком — будто лампу накаливания включили, и Арс переживает, что с мышью может что-то пойти не так. Успокаивает лишь то, что он — животный маг, обязательно почувствовал бы невыносимое страдание; но мышь, спрятанная в коконе света, тихо пищит, отзывается небольшой волной стресса — крохотное сердечко колотится чаще, и Арсений ощущает это так явно, будто держит его в руке. Связь все-таки усиляет его способности — он не был таким уж звериным эмпатом прежде, а сейчас на мгновение кажется, что это он стачивает зубы, он недовольно дергает тонким хвостиком, он хочет скользнуть по Антоновой руке выше, в рукав, и по ткани добраться до земли. Он часто-часто моргает глазами-бусинками, он боится совы, он слышит так много, он… Свет пропадает — остается лишь крохотная лампочка, единственный светодиод, висящий над ладонью Антона. Арсений не сразу понимает, что свет исходит от кончика мышиного хвоста. Мышь поднимает на него взгляд — осмысленный, почти песий, и она совсем не похожа на глупого грызуна. Наклоняет голову, будто в немом вопросе, и коротко щелкает Антона по запястью — тот вздрагивает и шипит. — Она током бьется! — В смысле? — А что здесь можно не так понять? — Антон хмурится; мышь щелкает хвостом снова, но на этот раз никто не дергается. — Мы создали мышку, которая бьется током и светится, как лава-лампа. И это, заметь, все еще не проходит. Арсений хмурится; прошлая мышь, насколько ему известно, теряет магию через три минуты, а еще — бежит, попискивая, как только ее отпускают. Эта же чертовка смотрит то на Арса, то на Антона, подергивает хвостом, облизывается крохотным язычком — и наконец, явно довольная жизнью, сворачивается на ладони. Арсений, наверное, сходит с ума, потому что ощущает устойчивую связь; их будто становится больше — и теперь крохотная ниточка тянется к мышиному сердцу тоже. — Ты тоже заметил? — спрашивает Антон шепотом, и как же это глупо: он что, боится разбудить мышь? — Я, может, ебнулся, но я и не на такой тройничок рассчитывал. Он кивает на мышку, пока та дремлет у него на ладони — страшно представить, как затекает рука — и подергивает светящимся хвостом. Сияющий шар становится только больше, вот уже огоньки ползут и по попе, но явно не обжигают, а будто становятся второй шерстью. — Потрясающе и дебильно, — шепчет Арсений; выбрать одну эмоцию не представляется возможным. — Жаль, что теперь нам придется ее убить, — припечатывает Антон. — Ты ебнулся? По Арсу будто катком проезжаются — какого вообще черта? Если они партнеры, у них общая магия, то как Антон может… в конце концов, это же связь! — Мы не можем ее отпустить. Как думаешь, что будет с людьми, если они просто найдут в лесу гребаного Пикачу? — Будут устраивать турниры покемонов, — заводится Арсений; зато сон как рукой снимает. — Подумай, что будет со мной, если ты ее прикончишь, и передумай обратно. — Ладно, ладно… — Антон тушуется. — Я не думал, что для тебя это так важно. А не думал, потому что я лох и забыл, что ты животный маг. Вы ведь и тараканов не травите? Арсений вздыхает — и, забрав мышку с чужой ладони, первым шагает в сторону дома; огонек на кончике тонкого хвоста освещает путь. Он все еще понятия не имеет, что делать и как жить — но об этом можно подумать утром; пока что мышь, проснувшись, перебирается в карман его шортов, и Арсения затапливает необъяснимой нежностью. Дело не только в его стихии — он видел много разных зверушек, но ни за кого не дрался, как за собственного ребенка; в этом тоже нужно разобраться. Но — потом, господи, потом; сейчас он вымотан, вывернут наизнанку и болтается на ветру, как старая половая тряпка. Его хватает только на то, чтобы выложить зверушку в шкатулку для украшений, а самому — рухнуть в кровать, оставив Антона внизу на диване. И Арсений почему-то уверен, что ни мышь, ни Антон до утра никуда не денутся.