2.
15 августа 2022 г., 20:14
Знал ли Намджун сам, чего хочет? Наверно, он не смог бы ответить на этот вопрос. Его томило то, что он себя не понимал. До появления Тэхёна он жил простой и понятной жизнью. Растил племянника, который после вспышки чёрного мора, выкосившего четверть жителей их области, остался в девять лет сиротой. Держал таверну и построил постоялый двор, расширив семейное дело, доверенное ему когда-то отцом в обход старшего брата. Тот был гулякой и повесой, рано обрюхатил омегу, которого его заставили взять замуж. Отец его за эту невезучесть и наказал, оставив почти ни с чем и лишив главного семейного дела. Брат не смог простить ни отца, ни Намджуна, и запил страшно. Даже не будь чёрного мора, Чонгук без отца остался бы очень рано.
Таверну и постоялый двор любили постоянные посетители, которые в этих комнатах находили неизменно уют, покой и вкусный ужин, а в зале — всегда отличное мясо, вкуснейшее рагу и духовитый эль, который Намджун варил и закрывал в бочки сам, пользуясь лишь помощью Чонгука, который уже в своём возрасте неплохо умел это делать и мечтал в будущем открыть свою пивоварню.
И гости таверны, и постояльцы уважали и любили Намджуна, как и его наёмные работники, с которыми в основном он всегда ладил, хотя терпеть не мог безответственности и пренебрежения к своим обязанностям, так что выгонял за это быстро и безжалостно.
Он любил ходить в лес, что на охоту, что насобирать грибов на жарёжку или ягод для морса, который у Доёна получался просто отменным и шёл за двойную цену особенно в жаркие летние дни. Немного знал во врачевании: папа, хорошо понимавший в лекарском деле, когда-то давно начинал его учить, но толково ничего не успел — умер в родах и забрал с собой третьего их братика, так и не сумев дать ему жизнь.
Намджун знал грамоту, любил вечером читать. От деда, у которого было странное для трактирщика увлечение — чтение, была у него небольшая библиотека. Старику книги привозили отовсюду, и на них он иногда спускал просто недопустимо огромные деньги. Зато теперь его внук мог, сидя у камина, читать эти странные истории и поражаться тому, куда может завести человека фантазия.
Он был одинок, и лишь раз в три месяца на гон уезжал в город, в знакомый стыдной дом, где три положенных дня бурно и страстно выпускал пар и тратил вполне достойную себя и своего положения сумму серебром на отличных шлюшек. Все и всегда им были довольны.
У него была прекрасная налаженная жизнь — честная и, главное, правильная во всех отношениях.
А потом появился Тэхён из рода Ким. И не то чтобы всё сломалось — всё стало другим. Его мысли, его переживания, его такие простые и понятные отношения со всеми — всё теперь было укрыто туманом неопределённых, болезненно-приятных и ужасно смущающих его чувств. Намджун мог — конечно, мог — дать им название, не зря же он читал, да и знал в общем-то очень много. Но он боялся, хотя раньше никогда за собой трусости не замечал.
И нет, его не смущало то, что о нём станут говорить, если он попробует завладеть юношей, пленившим его сердце и согревшим его, оказывается, столь замёрзшую в своём правильном одиночестве душу. Мнение чужих — вода. Он мало зависел от городских, которые с наслаждением обжуют сплетни о нём: всё-таки его дело было связано больше с приезжими, так как постоялый двор давал не меньшую прибыль, чем таверна, где любили сидеть местные, хотя и была она в стороне от больших городских улиц, почти на окраине.
Нет, нет. Всё не то. На других было плевать. Но...
Его глаза. Если он увидит в синих глазах Тэхёна боль, разочарование, если почувствует, что утратил его доверие или, тем более, обидел омегу своими домогательствами, да даже словами — наверно, он не выдержит этой боли. Не сможет с ней смириться.
Поэтому он будет молчать. Улыбаться ласково и по-отечески тому, кого хочется схватить в объятия, прижать посильнее и зацеловать эти глаза, эти нежные бледно-розовые щёки, родинку на носу, губы — ах, эти губы! — а потом... потом... Намджун просто сгорал от стыда, когда у него мелькали в голове картинки того, что бы он хотел сделать с милым мальчонкой потом, в спальне, за плотно закрытыми дверьми, которые не пропустят ни один сладкий омежий вскрик, ни один его нежный и покорный стон...
Стыд, да и только. Нет, нет, нет. Со своими загонами он справится сам. Не впервой. Была в его жизни история неразделённой любви. Давно, десять лет назад. И принадлежало это сладкое и горькое воспоминание не только ему, увы.
Тоже перевёртышем был тот омега — яркий, красивый, светловолосый, с чудными круглыми глазами под длинными ресницами и пухлыми, сердечком, губами. Совсем юный, лет семнадцать, то есть тоже был гораздо младше Намджуна. Судьба…
Остановился он на постоялом дворе Кимов с родителями и совсем маленьким, лет восьми, братишкой. Ехали куда-то далеко. Хотя и перевёртыши, а были у них в повозке две лошадки, смирные, видимо, привыкшие к дикому звериному запаху хозяев.
Заказало семейство омеги добрый ужин и две лучшие комнаты. Папа всё возился с младшим, милый светловолосым мальчонкой, которого Намджун не запомнил, потому что всё внимание его — с самого того момента, как они вошли в комнату приёма гостей, — было сосредоточено на старшем омеге. Аромат его — розовая, вся в цвету слива — был нежным и едва уловимым, но заставил Намджуна позабыть обо всём и обо всех.
Однако был тот омежка тихим и безумно печальным. Вошёл, огляделся, подхватил на руки притихшего среди чужой обстановки братишку, поцеловал его, нежно что-то шепча в ушко, отпустил в руки к папе и ушёл в таверну, где, сев за дальний столик, о чём-то задумался с невыносимо тоскливым выражением на чудном в своей красоте лице.
Тогда первым к нему подошёл Чонгук, чтобы принять заказ. Но омега только грустно улыбнулся мальчику, внезапно протянул руку и поправил ему сползавшую на лоб непослушную чёрную чёлку.
— Ничего не надо, малыш, — мягко сказал он светлым и нежным голосом.
— Я не малыш, — обиженно ответил Чонгук. — Я альфа! И меня Чон Чонгуком зовут. И мне уже двенадцать!
— Прости, — тихо сказал омега и потупил взгляд. — Я виноват. Конечно, ты альфа, Чон Чонгук. И конечно — настоящий защитник.
— А ты… — Намджун, который невольно подслушивал эту странную беседу, удивлённо приподнял брови: бойкий, никогда за словом в карман не лезущий племянник явно смутился. Но продолжил: — А что, тебя надо от кого-то защитить?
— Надо, — вдруг с тоской в голосе ответил омега, и Намджун вздрогнул сердцем, увидев, как сверкнули влагой его глаза. — Только никто не сможет, мал… Чонгук.
— Я смогу! — вдруг пылко сказал мальчишка. — Ты самый красивый и добрый омега из всех, кого я видел! Таких я и должен защищать, мне и папа говорил так, и дядя Нам... Так что ты только скажи…
Намджун уже подходил к столику, за которым сидел, удивлённо распахнув глаза и не сводя их с раскрасневшегося паренька перед собой, волшебный омега.
— Простите моего племянника, господин, — прервал он тут же зло нахмурившегося мальчика, обращаясь к юноше.
Тот медленно, словно нехотя, перевёл на него взгляд своих чудных глаз — и все слова замерли у Намджуна в глотке. Они были тёмными, бархатными и чуть искристыми — эти глаза. В них плавали золотинки, как будто кто-то рассыпал драгоценную пыльцу фей внутри. Намджун был готов тут же прыгнуть в их глубину и с наслаждением в неё утонуть — пусть бы только этот омега разрешил...
— О нет, нет, что вы, — улыбнулся юноша и отвёл глаза, от чего Намджун почувствовал, будто у него отняли что-то драгоценное, лишили тепла зимой — так это было жестоко. — Ваш племянник — чудесный альфа. Он обещал мне защиту.
Намджун невольно усмехнулся и приказал Чонгуку:
— Иди на кухню, принеси свежих булок и чая за этот столик.
— Нет, нет, господин, — испуганно заторопился омега, — мне ничего не надо!
А Чонгук, неожиданно зло сверкнув на дядю глазами, буркнул что-то весьма непочтительное, но ослушаться не посмел. Намджун же, проводив ловкую и уже тогда крепкую фигуру мальчишки, снова повернулся к омеге.
— Прошу вас, господин, — чуть склонив голову, сказал он. — Это за счёт заведения, в подарок за вашу красоту, мы здесь редко видим таких прекрасных омег.
Парень покраснел, и смущённо задрожали его ресницы.
— Спасибо за ласку, хозяин, — тихо сказал он. — Мне так редко… — Он резко выдохнул и как-то принуждённо улыбнулся. — Впрочем, что же…
Намджун уже хотел было отойти, но сердце, ноющее всё сильнее, не дало ему промолчать.
— Вы сказали, что вас надо от кого-то защитить? — спросил он. — Я… могу чем-то вам помочь?
— О, нет, — светло рассмеялся омега и вдруг смахнул со щеки влажный хрусталь, непонятно откуда взявшийся. — Нет, нет. Моя судьба… Она решена. Мне просто жаль братишку. Папа болеет, он долго не протянет, а что будет с Ви… Не знаю.
— А ваша судьба… — замирая от нехорошего предчувствия, начал было Намджун, умоляюще глядя в волшебно мерцающие тёмные глаза.
— Меня отдают замуж в дальнее поселение, по договору, — чуть помедлив, ответил омега. — Для укрепления связей между стаями. Так что, как видите, со мной всё ясно. И никто не сможет меня защитить. Как бы этого ни хотел ваш чудесный племянник… — Он с ласковой улыбкой посмотрел на Чонгука, который как раз подходил к ним с полным подносом в руках.
— Я желаю вам счастья, — нашёл в себе силы сказать Намджун, чьё сердце билось глухой болью в рёбра.
Омега горько усмехнулся и покачал головой. Но ничего не стал отвечать: всё и так было понятно. Какое там счастье… И Намджун это понимал, и сам омега. И только Чонгук отказался понимать.
— Вы разве хотите этого? — вдруг спросил он, почти швыряя блюдо с булочками на стол и требовательно упираясь мокрым от внезапных слёз взглядом в испуганно затрепетавшего ресницами омегу. — Вы же не хотите! Вы так красивы, вы такой... такой... А в вашей сладкой сливе — горечь! А ваши глаза умирают! Вы должны быть рады сейчас! А плачете, плачете! Я же вижу... вижу!
Он почти задыхался, и Намджун вдруг остро понял, что Чонгук говорит именно то, что хотел — но не смел сказать этому омеге он сам. Он посмотрел на юношу за столом и дрогнул снова: в ответном взгляде, обращённом на отчаянно упрекающего его мальчика, было столько боли и столько... нежности!
— Ты ничего не знаешь, мал... альфа Чон Чонгук, — прошептал омега. — Ты не понимаешь...
— Я ничего никогда не знаю, да! — с тоскливой злостью ответил Чонгук. — Но я видел, как мой папа ненавидит отца — потому что их свели только из-за... меня! И мне говорили об этом и один, и второй! А я — да! Ничего не понимаю!
Он вдруг резко подошёл к чуть отшатнувшемуся от него в неверном порыве омеге и схватил его за безвольно опущенную на стол руку.
— Не надо, — капая слезами на неё, умоляюще сказал Чонгук. — Вы слишком красивы, чтобы быть таким несчастным! Прошу вас! Я смогу защитить вас, мы... мы с дядей... Останьтесь! Скажите своим родителям, что не хотите, что не станете! Это же так просто — честно всё сказать! Почему вы все всегда так... так...
Омега смотрел на него во все глаза, по его щекам текли слёзы. Когда Чонгук замялся, не в силах подобрать слово, юноша перевёл взгляд на Намджуна — и в нём светились изумление, испуг и мольба. И старший альфа понял. Он подошёл к Чонгуку и, не глядя на омегу, крепко взял племянника за руку.
— Оставь гостя в покое, Чонгук, — твёрдо сказал он. — Он сам или его родители — они вправе сами выбирать, что для него будет лучше.
— Да разве... — начал было с отчаянием мальчик.
— Чонгук! — Голос Намджуна стал твёрже и грубее. — Иди к Доёну. И попроси у него чаю для себя. Не стоит вмешиваться в чужие дела. Ты... Иди, альфа. Иди.
Чонгук ушёл. Не обернулся ни разу, только было видно по резким движениям, что он несколько раз вытер непослушные слёзы со щёк. Намджун и омега проводили его долгими взглядами, а потом... Они разговорились. То есть это Намджун попытался хоть немного развеселить печального юношу, рассказывал об охоте, о смешных постояльцах... Сокджин (так звали омегу) пытался улыбаться, вежливо посмеивался и рассказал пару историй в ответ.
Он очаровал Намджуна. Своей загадочной нежной грустью, своим мелодичным голосом и тёплой искренней улыбкой, которая появлялась на его губах, даже когда ему явно было не очень весело. Но взгляд его часто-часто обращался к двери в кухню, за которой скрылся Чонгук. И Намджун был уверен: из-за двери ему отвечает такой же тоскливый и полный слёз взгляд чёрных глаз. Взгляд мальчика, который снова столкнулся с судьбой, которую не победить, как ни старайся.
Они не смогли забыть этого омегу оба — ни дядя, ни племянник. Пару раз, напившись вместе на каких-то там праздниках, они говорили о нём. И Чонгук наутро забывал эти разговоры и то, как выл у Намджуна на плече, признаваясь, что омега ему снится, что плачет и зовёт его до сих пор в этих снах, умоляя защитить — раз уж обещал. И Чонгук рвётся, молит сказать, что он должен сделать, но тот исчезает, истаивает утренней туманной дымкой, так и не дав ответ ни на один вопрос. И так — почти десять лет.
А Намджун только и смог признаться Чонгуку, что тоже помнит бедного омегу, ставшего заложником отношений между стаями перевёртышей. Помнит — и каждый раз думает: может, надо было хотя бы попробовать что-то сделать для своей любви? Впрочем, любовь ли это? Меньше полудня знакомства? И — на десять лет? Ерунда какая-то. Как приворожил их тот омега, честное слово.
И вот теперь — Тэхён из рода Ким. И история почти повторяется. Только, кажется, немного наоборот: это Намджун видит сны, мается тоской и страстью и места себе не находит. А Чонгук лишь оберегает, нежно улыбается и чуть обнимает, чтобы согреть подрагивающие плечи мальчика. Но ни разу даже ревнивый взгляд Намджуна за все полгода, как ни стремился, не увидел в поведении Чонгука ни намёка на ярое желание обладать, попытку присвоить, свойственные альфам в отношении желанного омеги. И, сначала отчаянно уговаривающий себя согласиться на счастье этих двоих, Намджун со временем понял: они просто братья. Хорошие друзья. Заботливые партнёры по всем перипетиям жизни и службы тавернщика. Не более.
А жаль. Потому что приди они однажды к нему с просьбой благословить их, он бы сделал это. Его сердце рвануло бы в клочья, его душа умерла бы у них на свадьбе, но он громче всех кричал бы им "Счастья!" и пил бы, отчаянно пил бы за них и их отличное будущее. Ведь это бы избавило его жутких мук совести и снова вернуло бы в его жизнь упорядоченность и понятие о том, что надо делать дальше. Это было бы правильно.
А сейчас ни порядка, ни уверенности, ни понимания — ничего не было в жизни слывшего таким сильным и мудрым Ким Намджуна. И он проклинал это своё состояние — и умолял небеса оставить всё так, как есть. Потому что и горе его было в этом, и настоящее счастье. Ведь была надежда. Тупая, злобная, жестокая в своей очевидности надежда на то, что Тэхён однажды посмотрит на него не просто как на старшего брата, дядю или даже отца. Что он однажды заглянет глубоко в полные чувства глаза Намджуна и найдёт в своём сердце хотя бы крохи чего-то, что так нужно альфе, чтобы дышать полной грудью и улыбаться этому миру. И Намджун окажется ему очень нужен как... альфа. Ну — вдруг?..
***
Осень была в разгаре, дул за окном холодный октябрьский ветер и нагонял на посетителей таверны тоску и желание напиться и забыться. Огонь в камине горел исправно, с кухни доносились аппетитные ароматы жареного мяса с травами и похлёбки с фасолью: Доён был в ударе, и меню нынче было богатым. Намджун был у себя в комнатке: ругался с поставщиком овощей стариком Янг Муном из-за слишком высокой цены. — Осень, господин Янг! — возмущался он. — Откуда такие цены на тыкву, морковь и картофель? — А неурожай? — оправдывался в ответ Янг. — А размытая дождями дорога в Новосколье, откуда мы возим картошку спокон веку? Мне одни подводы встали в полтину серебром! — Но ведь пять с полтиной медью за ведро, да такая мелочь — это грабёж! — сердился Намджун. — Так все платят так! И у Кингов, и у Ли, и у Минов, что за дорогой новую едальню открыли, — везде поорали да заплатили! Потому — понимают, что не корысти ради, а только за-ради справедливости и чтобы не разориться! — упорствовал Янг. В это время раздался осторожный стук, и сердце Намджуна трепыхнулось сладкой, томной болью. — Входи, Тэхён, — поспешно крикнул он. Омега вошёл, стеснительно румянея щёчками, и пролепетал: — Прошу прощения, господин Янг, Дж... старший Нам... Но у нас кончается эль, сегодня посетителей просто ужасно много! С каждым днём всё больше, как вы понимаете, Чонгук говорит, что осенью всегда так... — Он поднял на Янга светлый свой взгляд, и Намджун почти ощутил, как стал таять под этим взглядом старый прожжённый мошенник-купец. А Тэ похлопал невинно ресничками и, смущённо тронув кончик носа с родинкой, продолжил так же негромко: — Да и на тыквенное рагу у нас припасы кончаются. Не прикажете ли послать к Рену за новой партией, старший Нам? Он вчера приходил, уговаривал взять у него, хвалил тыквы: и сладкие, и большие, и... — Милый мой мальчик! — встрепенувшись, умильно заскрипел Янг. — Кого ты слушаешь? Ари Рену? Да этот упырь сдерёт с тебя три шкуры за свою гниль и не посмотрит на нежные твои годы и милую наивность! Не вздумайте к нему обращаться, уж это я вам точно говорю! — Он быстро просеменил к Тэхёну и, ласково улыбнувшись, воровато погладил его по плечу, а потом обернулся к глухо рыкнувшему от недовольства Намджуну и заговорил сладким голосом: — Вот ведь, Ким, дай только омеженькам нашим власть в руки — вмиг их оберут да обманут! Такому милахе разве можно и общаться-то со стервятниками типа Ари Рену? Не позволяй! Знаю я его! Сам к вам ходит вроде как свои протухшие товары предлагать, а сам на этого зайчика облизывается, всё сынка своего, толстяка Мишу пристроить хочет! — Старик снова заглянул в лицо совершенно потерянно моргающего и ещё пуще заалевшегося Тэхёна. — Ай, ты ж, какой... — Он снова чуть тронул плечо омеги, глубоко вдохнул и блаженно улыбнулся: — Арома-а-атный какой... Мхм, да, — заторопился он, чувствуя, как густеет в воздухе гневом запах Намджуна — майское разнотравье с чем-то остро-перечным, пряным. — Так о чём я. Могу, говорю, скидочку тебе сделать, Ким Намджун, за-ради лишь того, чтобы в следующий раз гнал ты Рену и не вздумал это солнышко отдавать в его дом! И не верь, не верь ни посулам, ни уговорам! Я бы и слова не сказал, не знай я, как там с омеженьками обходятся да за кого держат! Уж хуже и нет у нас в городе ничего, чем подворье старого стервеца Ари Рену и его сынков! — Что за скидочка? — приподнял осторожно бровь Намджун, скрепя сердце и стараясь не обращать внимания на злость, что поднялась из глубин его души от слов о толстом Мишу, который и сам нередко заходил в таверну и на Тэхёна облизывался, не смущаясь даже под огненным взглядом Кима. — Ну, за пять медью возьмёшь? — предложил Янг. — А, вот, простите дурака, поздно вспомнил, — вдруг снова залепетал, виновато кланяясь, Тэхён, — ещё Бару с утра заходил, предлагал с полей картофеля навезти за четыре медью. Сказал: по дешёвке досталось, а мы вроде как хотели... — Грязи будет больше, чем овоща! — торопливо перебил его Янг, но не разозлился, а лишь заворковал усерднее: — Ты иди, детка, иди, там тебя Чонгуки ждёт наверняка, иди, малыш... А уж мы тут с твоим дядей договоримся сами... — Он не дядя мне, — вдруг совсем иначе, упрямо и чуть обиженно сказал Тэхён. — Он... — Иди в зал, Тэ, — тихо, но твёрдо сказал Намджун. — Иди, милый. Губы омеги зацвели довольной улыбкой, и он быстро скрылся за дверью. — А ты ведь никому его не собираешься отдавать, да, Ким? — усмешливо поиграл густыми рыжими бровями Янг. — Старый ты хитрец. — Так что о скидочке, старый ты прощелыга? — отбрил Намджун, а сердце так и стукнуло: "Никому! Не отдам никому! Вот решусь, вот как скажу... И хоть силой, хоть уговорами — а... не отдам!"***
— Тэ, я что говорил об этих фокусах? — сердито спросил Намджун и подлил из большой кастрюли горячей похлёбки в тарелку Чонгука, который наворачивал так, что за ушами трещало: он недавно вернулся из леса с полными санями хвороста, так что устал, продрог и проголодался. Напаренный в купальне, одетый в заботливо принесённую Тэхёном одежду, он сидел за столом у камина, грелся и ел. Тэхён сидел рядом, нарезая скрой за скроем от большого каравая, а Намджун подливал горячего аппетитного варева в большую тарелку молодого альфы. — Он опять облапошил Янга? Ай да Тэ! — хохотнул Чонгук и откусил полскроя хлеба. — А что я такого сделал-то? — невинно захлопал ресницами Тэхён. — Подумаешь... — А я не хочу, чтобы ещё и этот старый мошенник на тебя слюни пускал! — грозно ответил Намджун. — Он не дурак, так и тянет лапки свои тощие полапать, прежде чем на уступки-то идёт! — Лапал? — Чонгук грозно сверкнул глазами и даже ложку отложил, врезаясь пристальным взором в глаза Тэхёну. — Этот... лапал тебя? — Нет, нет, — раздражённо дёрнул плечом Тэхён. — Слушай ты больше. — Он искоса глянул на раздувающего ноздри от гнева Намджуна. — А то ты не знаешь, что у Джуна просто башню сносит, если кто ко мне притрагивается не по делу! — А он, значит, по делу? — рявкнул Намджун. — А он и не лапал! — повысил голос Тэхён, и в тоне его появились отчаянно злые ноты. — Не обманывай! Ну, тронул плечо пару раз! Так это, знаешь, по сравнению со всем остальным... — Он прикусил губу и отвёл взгляд. Намджун тяжело задышал, Чонгук зло нахмурился, а Тэхён вдруг мягко улыбнулся и игриво приподнял бровь: — Но ведь получилось же, а? Сколько этот жмот скинул? Пять с полтиной просил, а теперь? — Четыре, — нехотя ответил Намджун. Увы, когда Тэхён так улыбался и так бархатно охаживал его сознание своим юношески свежим и мягким голосом — сопротивляться и злиться дальше он не был способен. И маленький стервец этим совершенно бесстыже пользовался. Чонгук уважительно присвистнул. — Ого, — сказал он и хлопнул Тэхёна по плечу. — Это ты, конечно, да. Уважаю! — Он бросил взгляд на всё ещё хмурящегося Намджуна и примирительно сказал: — Да брось, дядь Нам, ты же понимаешь: нам эта скидка во как нужна! Нам отстраивать стену в сарае и комнаты топить надо, а уголёк, как ты понимаешь, дорогой, а дровами не натопишься... — Но ведь мало того, — упрямо мотнул головой Намджун, — ты же ещё и врать начинаешь всё больше, Тэ! Зачем ляпнул про Бару? Поймёт Янг, что ты ему в уши дуешь, мы ж потом отхватим так, что... — А не врал я ничего! — возмутился Тэхён. — Ну, не сам Бару, а его приказчик подходил, правда картошку предлагал возком. И по четыре, как я и сказал! — Э... — Намджун немного растерялся. — А почему к тебе подходил? — А я ему больше, чем ты, нравлюсь, — поддразнил Тэхён, и они вместе с Чонгуком засмеялись. Да так заразительно, что невольно через какое-то время заулыбался и Намджун. — Но всё же, — чуть позже, когда они уже остались с Тэхёном, чтобы закрыть таверну, одни (уставшего, как чёрт, Чонгука они отправили спать), — не стоит больше... Договорить он не успел: в дверь постучали. Намджун и Тэхён изумлённо переглянулись: в такой поздний час могли постучать на постоялый двор, но не в явно закрытую таверну. Омега было ломанулся к двери, но Намджун грозно на него рыкнул, и он, виновато жмурясь, спрятался за широкую спину альфы. — Кто? — громко крикнул Намджун, подходя к двери. — Откройте, хозяева, омега у меня подраненный, — ответил приятный низкий, чуть хрипловатый голос. — Оружие у нас только охотничье, мы оборотни, но мирные, ищем кое-кого по этой стороне... Пока путник говорил, Намджун, сняв запоры, уже отворил тяжёлую деревянную дверь. Охваченный жестоким ветром, рвущим его тяжёлый плащ, на пороге стоял высокий крепкий альфа, на руках которого лежал, прислонив голову к его плечу, омега, тоже одетый по-дорожному. Один сапог его был в крови: видимо поранил он себе ногу, вступив неосторожно в охотничий капкан. А значит, охотниками они не были. "Конечно, не охотники! — мелькнуло у Намджуна, пока он торопливо показывал альфе, куда можно положить потерявшего сознание омегу, чьё лицо, прикрытое низко надвинутой шапкой и шарфом, пока не видел. — Сказано же: перевёртыши! Оборотни... Оборотни... Омега... этот аромат..." Он недоверчиво повёл носом, сердце его забилось так, что он, болезненно морщась, схватился за грудь. Тонкая в розовом цвету слива... Как?.. Внезапно омега застонал, зашевелился и дрожащими пальцами стянул с лица шарф. — Хо... Хосок... мы пришли? — тихо спросил он. И взгляд тёмных, мутноватых, но по-прежнему бархатистых и наполненных искрами глаз остановился на бледном, как смерть, лице Намджуна. Омега попытался улыбнуться непослушными губами и прошептал, не в силах говорить громко: — Ну, здравствуй снова, Нам... джун... — Джин! — раздался вдруг тонкий, странный, совсем не похожий на Тэхёнов голос. — Джини! Это ты?! Омега на лавке встрепенулся, его взгляд тут же замутился слезами, и, ещё не видя мелкими шажками идущего к нему Тэхёна, он прошептал: — Ви... Ви... Братишка... Мой... Ви!
